Продаётся философ московский, неношенный

— Телёнок, стой! Стой, кому говорю! — кричал во всё горло молодой полицейский, потрясая воздух кулаком. — Ведь знаешь, что догоню, ан нет — бежишь! Ух, каналья! Ну и беги к Эзопу на сказки! Кому ты нужен, философ московский! — произнося последние реплики сотрудник полиции стоял на месте и махал шапкой-ушанкой, будто намереваясь швырнуть её оземь.

Пока полицейский бранился, беглец уносился вдаль. Он тяжело дышал и фыркал, подобно изнурённому коню, да и ноги поднимал по-лошадиному, и стук его туфель напоминал звон подков.

«Какой я тебе телёнок, пёс! — скалил зубы философ. — Тельников — моя фамилия! А для тебя я Феофан Иринархович Тельников!»

Полагаю, что читателю нет никакого дела до дальнейшего маршрута беглеца, потому от событий грядущих отвлекусь в пользу событий минувших.

Сие имело место в имении именитого именинника, куда герой наш был зван в качестве элемента увеселения публики. Хозяева и гости имели честь знать философа с Бурундуковой улицы и жаждали, что он выкинет какую-нибудь очередную несуразицу, чем развеселит всё именьице, в косности доселе пребывающее. Родственная связь одного гостя с философом только упрочила сей замысел в головах отмечающих празднество. И вот, выглядывая из окна особняка, хозяин заметил шагающих к имению людей — тучного гостя и философа, его троюродного брата. Костюмы гости носили самые что ни на есть обыкновенные, но у философа была на лацкане пиджака такая забавная маленькая бутоньерка лимонного цвета, что все находящиеся в пышном зале расхохотались и встали в круг перед дверью, чтобы как следует обклеить философа, как только его тощая нога ступит в дом.

Зашёл гость, за ним философ. Оба кивнули головами в знак признательности, однако прошёл сквозь толпу только пухлый. Философа задержали.

— Родненький ты наш, здравствуй! Как поживаешь? Как столица? Стоит, а? Ох, засиделися мы на дачах, а как бы рванули к тебе на Бурундуковую да с чарочкой пенного в руке, то это, пожалуй, потешно было бы!

— Мне одиночество приятнее-с, — отпирался москвич. — Право, в городе одна скука — вас мало удивит.

— Что нового-то? — прогремел вопрос старика, который сидел в кресле и мял в руках газету.

— Соседка сверху, говорят, домашних и полицейских переубивала — от жениха едва мокрое место осталось.

— Никак кровью все стены запачкали? — засмеялась дама.

— Я видел: родня приезжала и квартиру помыла. На похороны не ходил… Не знал я эту Бакланову и этого Хохотушкина, земля им пухом.

— Полно о покойниках-то! — старик поднялся с кресла. — Налейте-ка всем!

Налили. Пили разное: пиво, шампанское, виски, вино, коньяк — всё, чем можно вкусно травиться. Выпили. Старик вернулся в кресло и задремал (по обыкновению, он отдыхал до следующего тоста). Философ же нехотя, как бы конфузясь, сел на низенькую табуретку, и была только голова с половиной грудью видна. Гости чуть не лопнули со смеху.

— Ой, как чудно Вы сели!

— Сидение, господа, вещь пустая. Вы лучше бы спросили о моём сочинении-с.

— Вы разве написали?

— Обещал — написал-с. Оно у меня с собой, в портфельчике. Изволите читать?

Философ распахнул свой портфель и достал оттуда сочинение объёмом сто листов формата A5. Он поднял его над головой, показав всем заглавие. То было: «Крайний эвдемонический экзистенциализм».

— Книга моя пока нигде не напечатана-с, то есть вам, господа пирующие, выпала уникальная возможность ознакомится с новым знаковым трудом отечественной философии.

Троюродный брат философа потянулся было к сочинению, но вдруг схватил полотенце, вытер руки от масла, оставленного жареной курицей, и только тогда осмелился взять книгу. Он кашлянул, окинул толпу оценивающим взглядом и, увидев, что ожидание свежих мудрёных анекдотов уже переполнило публику, стал читать.

— «Согласно эвдемонизму, высшее благо человека есмь достижение счастья». Это, скажу я в добавление к мысли братца, уже утверждали заядлые эгоисты, причём задолго до него и всяких Эпикуров с Аристотелями. Гм! «Экзистенциализм акцентирует внимание на уникальности бытия человека». Соглашусь! Посмотрите на собаку: очевидно, что она не может называться человеком, однако многие поколения положили все свои силы в гробы, стараясь доказать, что собака не похожа на человека, а человек — не поверите! — уникален! Ещё одно подтверждение особенности человеческого ума: собаки жуют сырое мясо и обгладывают кости, а люди научились делать орудия труда для того только, чтобы открыть бутылку водки.

Публика залилась смехом и загалдела. Философ вскочил с табуретки и возмущённо протянул руку.

— Вы смеётесь, братец! Прошу вернуть мне мой труд, поскольку ваша реакция, господа смеющиеся, не соответствует читательским нормам, установленным действительно задолго до Аристотеля! Книгу-с!

— Да пожалуйста, — троюродный брат положил книгу на колбасную нарезку и пожал плечами.

Что творилось в философе! Он протёр книгу рукавом пиджака и поместил её портфель. Затем фыркнул, наполнил рюмку водкой и опустошил её. В этот момент старик в кресле вздрогнул.

— Кто там без меня пьёт?!

Затем философ, не прощаясь, не подавая руки и даже не улыбаясь, вышел во двор и хлопнул дверью. «Не», кстати говоря, была любимой частицей философа, можно сказать, была его собственной частью, такой же маленькой, но немыслимо важной, как нос, уши и глаза. «НЕ смог», «НЕ постоял за себя», «НЕудачник», «НЕсерьёзно» — этими выражениями он сопровождал себя каждый день. На втором месте была частица «ни» и слова «НИкудышный», «НИкчёмный» и «НИчтожный». Главным вопросом жизни философ считал этот: «Я НИкто или НЕкто?» Проходили годы, а ответ НЕ предоставлялся.

Пока философ удалялся прочь от имения, господа пирующие выпили (отчасти, чтобы успокоить старика).

— Ну, философишка!.. Выпьем же за то, чтобы у нас никогда не было философов! Тем более таких омерзительных!

Минуло два дня, а насмешка пьянствующих только сильнее проникала в мозг философа. Вокруг него звучали слова троюродного братца, и, каждый раз прокручивая их в голове, он находил их не столь глупыми, сколь просто обидными. В них, несомненно, была идея, произносились они для достижения цели, но эта идея не имела ничего общего с идеалом и только язвительным укором ложилась на сердце мыслителя. Ведь смеялись не потому, что он глупый философ, а потому, что он философ, обыкновенный философ, любящий мудрость и превозносящий её до седьмого неба — впрочем, такую формулировку Тельников бичевал. Если бы возник спор, то Феофан Иринархович доказал бы несостоятельность суждений братца, но мыслителя лишь ударили ногой ниже пояса и вынудили покинуть имение именитого именинника. Оно, конечно, и хорошо, что вышло именно так и никак иначе, поскольку философ был человеком непрактическим и подарка не подготовил, но какой это, право, был срам! Как нежданно пришёл, так и негаданно смылся! Эти размышления до того подпалили Тельникова, что он дал зарок во что бы то ни стало упрочить своё положение и вернуться к имениннику с подарком и доказательством величия философской мысли.

На третий день Феофан Иринархович предпринял поход в академию наук или, лучше сказать, на академию наук. Он ярко и доступно изложил свою проблему первым встречным и заручился поддержкой свежеиспечённых товарищей. Однако товарищи оказались чем-то средним между товарищами и врагами и растаяли аккурат перед кабинетом президента (должно отметить, что таких товарищей принято именовать никто, а сподручнее вовсе — ничто). Тогда, оставшись один на один со своим делом, Тельников превозмог себя и постучался в кабинет. Раздалось одобрение, и он вошёл.

Президент академии наук был тощим стариком с почти облысевшей головой, носивший совершенно не подходящий по размеру костюмчик и очки, которые увеличивали его маленькие востренькие глазки до возмутительных масштабов. Несмотря на наружность президента, его голос звучал твёрдо и повелительно. Он протянул гостю костлявую руку (вернее сказать, висящий рукав) и еле заметно улыбнулся уголками рта. Когда оба, по настоянию старика, присели, между ними случился следующий диалог.

— Амадей Фотиевич, президент академии де сиянс. Представьтесь, пожалуйста. Расскажите, с чем Вы пожаловали?

— Меня зовут Тельников, Феофан Иринархович. Я хотел бы заниматься философскими исследованиями и, быть может, преподавать в каком-нибудь университете.

— Соблаговолите показать диплом об образовании, — сказал Амадей Фотиевич и выставил руку.

Философ стыдливо пожал плечами.

— Зато я знаю, что такое генеалогия морали.

— Гм! Галочка, — из-за маленькой двери высунулась голова молодой светловолосой девушки, — будьте так добры, подайте энциклопедию.

Девушка, по обыкновению секретарей, в короткой юбке и на высоких каблуках, метнулась в комнатушку, из которой она тотчас вынырнула, и вернулась с толстой книгой. Президент открыл её, полистал малость, посмотрел содержание и прочитал:

— «Мораль возникает не из объективных и универсальных истин, а благодаря комбинации социальных, исторических и культурных факторов». Ну, теперь и я знаю, и что с того? Скажите-ка мне, Феофан Аристархович…

— Иринархович, — робко ввернул философ и сгорбился под тяжёлым взглядом Амадея Фотиевича.

— Скажите же, каковы Ваши особые умения? Я ничуть не прочь взять дилетанта, но только в том случае, если он действительно умён, имеет представление о фундаментальных и более глубоких теориях и написал одну-две приличные книги. Соблаговолите дать экземплярчик, — он снова протянул руку.

Тельников вручил ему свою книгу и стал пристально наблюдать за бровями президента, при этом выражая покорнейшую почтительность, если читающий бросал на него взор. Пара пущенных шпилек едва не прибили философа, но он всё же надеялся хотя бы на удовлетворительную оценку его стараний и на место забубённого координатора мероприятий.

— «Крайний эвдемонический экзистенциализм»… — произнёс Амадей Фотиевич, переворачивая одну страницу за другой и не глядя на философа. — Да Вы, приятель, химик!

— В каком отношении?

— Да в таком, что в философии ни черта не смыслите! Ну, скажите мне, милостивый государь, можно ли так безрассудно смешать античного Эпикура и средневекового Вольтера с Сёреном Кьеркегором и Фридрихом Ницше! Ох, Феофанушка!.. — президент закрыл глаза, помотал головой и произнёс брезгливым тоном. — Заберите это!

Тельников послушался и спрятал сочинение в сумку. Его лицо разом вспыхнуло, руки повисли, ноги онемели. Не в силах встать с кресла он продолжал быть снедаем огромными глазами Амадея Фотиевича. И вдруг философ завопил, соскочил с места и бросился наутёк. Президента даже покоробило от такой реакции. Впрочем, другие обитатели академии де сиянс выражали и отличные мнения: одни хлестали мыслителя и выкрикивали оскорбления ему вслед, другие сопереживали ему и бранили того, кто довёл его до истерики. Разумеется, когда защитники философа узнали, кто был виновником безумного побега, то сделались кроткими и даже несколько раз заявляли, мол, гость — дурак и слишком близко всё воспринял к сердцу; иные из них по-прежнему шептали сострадательные слова; другая часть основательно укоряла философа и не стеснялась переходить к отборной брани даже в присутсвии Амадея Фотиевича.

Хотя философ рыдал день-другой, припоминая взгляд президента академии де сиянс, и заглядывал на протянутые над ванной верёвки, нашёптывая: «Петелька…», — его замысел ничуть не изменился, разве что теперь было решено во чтобы то ни стало найти пристанище, убежище от безделья, в коем можно погрузиться в работу и раствориться в ней. С тем Феофан Иринархович отправился к Варламу Канновичу Суньке — известному в городе человеку, своего рода меценату (поговаривали, что ночью он частенько безвозмездно помогал одиноким девушкам) и инфлюенсеру (хотя бы потому он назывался инфлюенсером, что привил своим знакомым мысль о необходимости ношения пальто в любое время года).

Несмотря на благопристойный нрав, Сунька жил среди людей и неподалёку от Тельникова, в доме, более напоминающем огромную стену, чем многоквартирное жильё. Философ позвонил в дверь, и Варлам Каннович любезно пригласил его и налил чаю — впрочем, не раз он сетовал, что гость его не женщина, и уточнял, нет ли с ним какой-нибудь супруги. Феофан Иринархович с достоинством ответствовал, что сношения с женщинами для него редки, потому что больше предпочитает науку. Тогда Варлам Каннович загорелся одной идеей, улыбнулся всеми мраморными зубами и предложил Тельникову следующую должность:

— Буду приводить дам-с, спелых и бойких, рослых и робких, Кать да Маш, Люб-Наташ, а Вы, господин философ, станете их мыслями научать. Но, так как внешность Ваша весьма и весьма обыкновенна и манеры чересчур уж осторожны, впечатлённые умными речами женщины падут ниц перед Сунькой Варламом, то есть предо мной, человеком степенным, но слово имеющим. А я за то кредитными билетами отслюню Вам тысяч сто, по словам поэта. Ну, то есть просто сто рубликов, но, представьте себе, какой это капитал за трепанье языком. Ну-с, капитал да по рукам?

Скорость, с которой Феофан Иринархович согласился на предложение Варлама Канновича, удивляла и не подвергалась никакому логическому обоснованию. Впрочем, не доказано, дышал ли философ тем воздухом, каким дышат все порядочные граждане, и был ли так необходим кислород для его жизнедеятельности. Кроме того, одно мало-мальски приличное объяснение подобной развязки вопроса имелось у мыслителя на подкорке: то была та жутко прилипчивая идея, стремление доказать всем и вся, всему миру своё могущество, ткнуть своим достоинством в каждый угол, во все закоулки пышных столиц и жалких деревень, чтобы всяк знал, мол, живёт-де там такой-то философ и говорит то-то.

Поначалу к Суньке являлись друзья (это были лица весьма упитанные и даже от лёгкой мысли далёкие), зато после стали приходить женщины, вернее сказать, девушки, ещё совсем не окрепшие духовно, но наученные родителями, мол, где клад больше, туда и поток надобно направить, чтобы прочим особам преградить путь возвышения над глупыми вездесущими головастиками. Эти дамы зачастую являлись сообща, как будто между ними имелась договорённость, не совсем понятная Тельникову; иногда приходили порознь, и тогда философ проще справлялся с обязанностями обаяния. Нравился ли он дамам? О, очень нравился, но так как они изначально шли именно к Суньке, то сие примечательное обстоятельство («наличие учёного болтуна») становилось для них простым свидетельством величия Варлама Канновича; они, вознося его под потолок, удалялись в спальню, а Феофан Иринархович ждал в негодовании. Когда девицы возвращались, они дарили ему только лёгкий поклон, ибо слишком были заняты приведением в порядок своих растрёпанных волос.

Наконец философу улыбнулась фортуна, и одна кроткая, но очень хорошая собой девушка лет девятнадцати засиделась с ним на кухне, слушая его речи и наполняясь терминологией. Рука её всё время тянулась к портфелю, так что казалось, будто она ищет способа сбежать или хочет достать блокнот или бумажку, чтобы запомнить кое-какие термины. При этом у неё по лицу пробегала столь добрая ухмылка, преисполненная восхищённой нежностью, что сам философ забылся, хотя продолжал тараторить что-то о доказательстве Канта.

Сцена простецкая, однако сам факт совершения подобного рода сцены в доме властелина сердец поверг его в крайний ужас, так что он постарался как можно скорее и непринуждённее выдворить Тельникова на улицу. К несчастью, тугодумный философ смекнул, в чём состоит дело, и не на шутку разозлился. Девушка ушла, посчитав произошедшее «маленькой семейной драмой». Но для твоих этот инцидент стал настоящей коллизией: жадный до женского внимания Сунька показал философу шиш в качестве вознаграждения за трепанье языком, а Феофан Иринархович что было мочи стукнул господина по облысевшей голове, мало расколол. Тогда-то и подоспел молодой полицейский, грозивший впоследствии кулаком. (Но об этом читатель уже узнал выше.)

Дверь скрипнула, как она скрипела лет двадцать с лишком сряду без малейшего перерыва. Запыхавшийся Тельников вернулся в квартиру, швырнул портфель в стену, разделся и сел посреди крохотной комнаты. Он оглядел книжные полки, как бы видел их впервые, и при этом безрассудная ненависть подступала ближе к его сердцу. Его мозг отчаянно объяснял творившееся в нём заумными словами, но после того как из него вылетела, откровенно говоря, эсхатологическая теория, Феофан Иринархович вздрогнул и в нетерпении стал бродить по комнате. Едва он описал круг, как схватился за полку и сорвал её со стены. Она с грохнулась на пол вместе с книгами, по которым философ тотчас запрыгал, издавая непонятные звуки. Всё, что он знал и помнил, показалось ему столь ничтожным, что ещё чуть-чуть подобных мыслей и его рука совершенно точно потянулась бы к ножу — впрочем, смелости вряд ли хватило бы. Но вдруг его больную голову пронзила идея — те самые случайные идеи, впечатляющие своей остротой и простотой, что даже приходит на ум: «Почему я не додумался до этого раньше?»

Уже спустя несколько дней Тельников преспокойно вышел из дома и отправился туда, где, по его словам, его давно ожидали. Это было чёрное здание, завод по производству смесителей, который в последние годы как никогда раньше нуждался в рабочих руках. Феофанушка решил предложить свои руки — вероятно, чтобы тем самым отвлечь их от ножей и прочих опасных для его median antebrachial vein (англ. срединная переднеплечевая вена). Поначалу Тельников конфузился, держался в стороне, но вскоре, что называется, влился в коллектив, привык к отвлечённым беседам, в которых преобладали бытовые темы и иногда проскакивала политика, причём примитивная, основанная на принципе «у нас-де так, у них не так!», и в конце концов он привык к этим пустякам, что даже впервые за всю жизнь полюбил своё существование и понял, что доказывать было нечего и некому, ведь всё до него доказали, всё до него написали, зато новых смесителей в стране нет, а они нужны, без них воды не будет; если с водоснабжением станет худо, то это любое дело пропадёт — ни картошку помыть, ни бельё постирать, ни Суньке с утра умыть белое и рассыпчатое личико.

— Чего встал? — спросил у Феофанушки его коллега, матёрый седой работяга, уже всеми мыслями готовившийся к пенсии.

Тельников отпрянул от раздумий, наклонился к станку и принялся упорно изготовлять деталь.

— То-то! Дело, Фефа, дело! На труд, на практическую пользу человек должен быть направлен. Чтобы стране в помощь! По-профессорски я говорю, а? То-то! А ты, чай, слышал, как в ход вошли эти… как бишь их… ИТ… итшники! Ну, коды пишут!

Старик подёргал пальцами, как бы стуча по клавиатуре, и рассмеялся.

— Денег, говорят, мерено-немерено, а у молодых ещё больше. Вот твой возраст, Фефа, самый прибыльный и практически полезный! Такие, говорят, коды пишут, что мама, атас, вели карету в Гондурас!

В течение разговора Тельников не спускал глаз со своего инструмента и обрабатываемой детали, но вдруг всем вниманием обратился к старику, повернулся к нему, будто желая, чтобы он повторил сказанное.

— Цветёшь и пахнешь, Фефа! — вздохнул старик, хлопнув молодца по плечу. — Не засидись, как я!

И Феофанушке страх как захотелось стать программистом.

(16.12.2025 — 13.02.2026)