Чужие огни - Книга 2. Круговорот экономики

    Мой приятель Иннокентий — человек редкой, хирургической выдержки, которую он ежедневно тренирует на дизельных генераторах. Официально его должность звучит громоздко, как инструкция к советскому токарному станку: главный акустический инженер по проектированию систем глушения крупногабаритных промышленных агрегатов. На деле же Иннокентий трудится профессиональным укротителем хаоса. Он уходит из дома ровно в восемь утра с единственной, почти библейской целью — сделать так, чтобы этот безумный мир стал хотя бы на пару децибелов тише.
    Его супруга, Валерия, занимается вещами прямо противоположными. Лера — логист в компании, занимающейся транспортировкой замороженной рыбы. Казалось бы, хек и минтай — существа по определению безмолвные, однако водители многотонных рефрижераторов, которыми Лера управляет с грацией заправского фельдмаршала, компенсируют это молчание с лихвой. Они орут в телефонные трубки с такой неистовой страстью, словно их самих везут во льду на съедение полярным медведям.
    В этой герметичной семейной экосистеме есть и третий элемент — их семилетний сын Вася.
    На мой взгляд, семь лет — возраст абсолютно гениальный. Тебя уже перестали воспринимать как безмолвный кабачок, способный лишь переводить пюре из этих же кабачков в грязные подгузники, но еще не обременили необходимостью сдавать бесконечные тесты по ментальной арифметике. Вася пользовался этим затишьем на полную катушку. По сути, он занимал в доме позицию внедренного агента, занимающегося сбором бытового компромата.
    Каждый пятый день месяца в этом консервативном семействе начинался с древнего, как сам капитализм, ритуала. Ритуал именовался коротко: «Иннокентию упала получка».
    В тот день Кеша переступал порог кухни с таким выражением лица, будто он самолично спроектировал египетские пирамиды, сдал их технадзору с первого раза и теперь прикидывает, не подать ли заявку на патент самого принципа треугольника. На ногах у него сияли парадные носки. Те самые. Без единого намека на вентиляционные отверстия на пятках. Лера обычно прячет этот трикотажный дефицит в самые темные недра комода, сберегая для по-настоящему тектонических сдвигов в биографии — для визита к стоматологу или вот, к примеру, для Дня Получки.
    — Валерия, — произнес Иннокентий, опускаясь на видавшую виды табуретку с монументальным достоинством потомственного пэра, по чистой случайности заглянувшего в портовый кабак. — Исторический баланс восстановлен. Империя нанесла сокрушительный, я бы сказал, окончательный удар по дефициту нашего маленького бюджета.
    Лера даже не соизволила развернуться. Она с каким-то мрачным остервенением терзала чугунную сковороду, на которой шкворчали оладьи. Оладьи у Валерии всегда выходили плотными, структурными, с высоким удельным весом. Я искренне полагаю, что если бы кто-то догадался запустить такой оладушек из окна третьего этажа, можно было бы без труда обездвижить летящую ворону. Или нанести непоправимый урон лобовому стеклу припаркованного внизу кроссовера.
    — Я искренне уповаю на то, Кеша, что твой имперский удар покроет хотя бы приобретение нового шланга для пылесоса, — сухо отозвалась она, виртуозно поддевая лопаткой очередной дымящийся снаряд. — Наш старый агрегат окончательно дезертировал, перешел на сторону метафизического зла и теперь исключительно свистит, наотрез отказываясь утилизировать домашнюю пыль.
    Иннокентий поморщился. Словно ему, человеку с тонкой душевной организацией, предложили вложить все семейные сбережения в акции фабрики по переработке сушеной саранчи.
    — Шланг? — папа приподнял бровь. — Шланг — это серость, дорогая моя. Унылая бытовая проза. Мы обязаны мыслить масштабными, стратегическими категориями. Лично я склоняюсь к приобретению ортопедического матраса нового поколения. С эффектом памяти. Чтобы эта высокотехнологичная пена помнила каждую мою трудовую мозоль и все экзистенциальные страдания за отчетный период.
    — Матрас с памятью, Иннокентий, обойдется нам в сумму, которая заставит твою собственную память оперативно и навсегда стереть этот нелепый разговор, — Лера отрезала кусок масла с глухим стуком.
    Вася в этот момент дислоцировался под обеденным столом. Он мастерски маскировался под кучу приготовленного к глажке белья, справедливо считая эту точку лучшим наблюдательным пунктом в квартире. Из-под скатерти ему открывался великолепный панорамный вид: левый папин тапок с оторванным декоративным ухом искусственной собаки и мамины пятки, которые ритмично, словно метроном в музыкальной школе, выстукивали по линолеуму, демонстрируя степень ее нарастающего внутреннего раздражения.
   
    Вообще, свободные денежные средства в этой семье всегда являлись субстанцией сугубо мифической. Что-то вроде лох-несского чудовища или абсолютно трезвого сантехника из ЖЭКа. То есть все взрослые теоретически признавали, что феномен существует, кто-то даже утверждал, будто держал его в руках, но в живой природе их типовой пятиэтажки эти бумажки не задерживались дольше, чем на сорок восемь часов. Иннокентий списывал это досадное обстоятельство на глобальные макроэкономические процессы и происки Центробанка. Лера же смотрела на вещи приземленнее. Она винила папину неистребимую страсть к покупке «жизненно необходимых инструментов для разнообразных ремонтов в доме, которые всегда откладывались на потом». Впоследствии эти инструменты годами покоились в кладовке, зажатые между банками с позапрошлогодними патиссонами.
    Вася, как человек системный, решил зафиксировать движение капиталов. Для этих целей у него имелся трофейный блокнот в добротном коленкоровом переплете, деликатно изъятый со стола в отцовском кабинете, и зеленый фломастер. Фломастер обладал выраженным ароматом искусственного яблока, если его облизать. Правда, Вася уже знал, что практиковать это не стоит — язык потом двое суток напоминал внутренность болота, пугая школьного медбрата.
    Первая запись в васином реестре была лаконичной:
    «Вторник. Утро. Отец занес в дом виртуальное золото. Настроение в цитадели приподнятое, хотя пахнет обугленным тестом. Есть смутное предчувствие, что золото растает быстрее, чем закончатся оладьи».
   
    К вечеру четверга синоптическая карта квартиры предсказуемо изменилась. Знаете это специфическое состояние природы, когда грозовой фронт еще где-то за горизонтом, но домашние питомцы уже смотрят на хозяев со смесью скорби и подозрения, а оконные шторы уже не кажутся монолитными, как крепостные стены? Вот именно такая метафизика воцарилась на кухне.
    Иннокентий сидел за столом, практически погребенный под ворохом квитанций. Бумажки были пестрыми, снабженными угрожающими матричными кодами и резкими, как пощечина, надписями: «ИТОГО К ОПЛАТЕ». Лицо инженера выражало ту степень покорности судьбе, с какой французские генералы подписывали версальские соглашения — понимая, что отдавать придется даже фамильное серебро и пуговицы с мундиров.
    — Валерия, — позвал он из глубины бумажного моря. Голос его звучал слабо, так обычно подзывают нотариуса, когда осознают, что народная медицина бессильна. — Ты изучала эти цифры за теплоэнергию? У меня складывается стойкое ощущение, что наш панельный дом в текущем месяце отапливали исключительно сусальным золотом высшей пробы. Причем доставленным спецрейсом из Йоханнесбурга.
    Лера вошла, вытирая пальцы кухонным полотенцем. На ткани был отпечатан вызывающе веселый петух. Его брызжущий оптимизм в данный конкретный момент выглядел как откровенное издевательство над социальной драмой этой семьи.
    — За отопление плати, Кеша. Без дискуссий, — Лера была монументальна. — В противном случае в январе нам придется греться исключительно твоими лекциями о методах подавления шума в выхлопных трактах. А они, поверь, не согревают.
    — Но это же чистой воды экспроприация! — Иннокентий взмахнул квитанцией, как боевым знаменем. — Где элементарная логика? Мы исправно субсидируем их горячие трубы, но половину ноября они по температуре напоминают сердце моей бывшей тещи!
    — Моя мама хотя бы не начисляла тебе пени за просрочку, — парировала Лера, даже не сбившись с шага. — Заполняй графы, не отвлекайся на геополитику. Что там остается на жизнеобеспечение?
    Кеша совершил над клавиатурой ноутбука короткое, яростное движение указательным пальцем. Будто спускал курок старого револьвера. Экран выдал жалобный, едва слышный писк.
    — Если мы полностью исключим из нашего меню сыр с голубой плесенью, которого, справедливости ради, мы никогда и не видели, и плавно перейдем на двухразовое созерцание паров от вареного картофеля, то до следующего распределения средств мы, возможно, дотянем. Впритык.
    Вася в этот момент наблюдал за драмой из-за угла дивана. На мониторе отца переливалась зловещими оттенками экселевская таблица. Там преобладал красный цвет. Красный цвет в их фамильной геральдике являлся верным признаком того, что в ближайшие выходные состоится визит к бабушке. У бабушки всегда имелся стратегический запас наваристого борща и котлет размером с кулак боксера-тяжеловеса. Эти субстанции она считала своим священным долгом впихнуть в родственников, даже если те выстраивали глубоко эшелонированную оборону.
    Следственные действия семилетнего Василия зашли в тупик. Деньги, которые еще во вторник выглядели как незыблемый гранитный монолит, способный сокрушить любые капризы судьбы, аннигилировали. Их не похитили лесные гномы. Их не засосало в вентиляцию. Их просто… рассовали по чужим карманам.
    Мальчик ушел к себе, устроился на ковре среди деталей конструктора и погрузился в думы. В свои семь лет он умел производить простейшие арифметические действия, но здешняя математика явно нарушала законы физики: ты прибавляешь к одной величине другую, а на выходе получаешь глубокий минус и мигрень у законных представителей семьи.
    Вторая страница блокнота зафиксировала этот парадокс:
    «Четверг. Сумерки. Великое шуршание завершилось полной капитуляцией. Бумажки со штрихкодами разгромили отцовский аванс со счетом 3:0. Мать упомянула некий "Кредит". Судя по ее интонации, Кредит — это прожорливое и крайне злобное домашнее животное, которое заперто в банке и непрерывно требует свежего мяса».
   
    Субботний визит в гипермаркет — это всегда суровое испытание для неокрепшей психики. Данное заведение представляет собой полигон, где взрослые сначала с бесконечно серьезными лицами изучают этикетки на докторской колбасе, словно пытаются расшифровать клинопись древних шумеров, а затем на кассе смотрят на итоговый чек с таким видом, будто им только что вручили требование о выкупе заложников.
    Иннокентий толкал перед собой тележку. Металлическая конструкция страдала тяжелым системным недугом — ее переднее левое колесо намертво заклинило, из-за чего Кеша напоминал сильно нетрезвого боцмана, пытающегося удержать шхуну на курсе во время девятибалльного шторма.
    — Так, — Лера вела их сквозь ряды, сверяясь с клочком бумаги, который изначально был чертежом переходного патрубка для глушителя. — Масло берем строго по желтому ценнику. Но упаси тебя бог схватить то, где мелкими буквами написано «спред растительно-жировой». Я категорически против того, чтобы наши внутренние органы превращались в подобие маргариновой фабрики.
    — Валерия, взгляни на эту эстетику, — Иннокентий с затаенной надеждой замер возле стеллажа с консервацией. — Маринованные артишоки. Скидка тридцать четыре процента. Это же практически даром.
    — Иннокентий, верни артишоки в их естественную среду обитания, — отрезала Лера, даже не глядя на банку. — Ты понятия не имеешь, какова их функция в кулинарии. В прошлый раз твои гастрономические изыски валялись в холодильнике до тех пор, пока внутри стеклянной тары не сформировалась автономная плесневелая цивилизация, начавшая подавать признаки зачатков разума.
    — То были каперсы! — Кеша уязвленно выпрямился. — И они не валялись, они ждали своего звездного часа. Рецепта аутентичного соляночного соуса.
    — И дождались депортации в мусоропровод, — поставила точку супруга.
    Вася замыкал эту семейную колонну, с чисто научным интересом фиксируя процесс конвертации честно заработанных отцом бумажных знаков в полиэтиленовые баулы. На финише их поджидала кассирша с монументальной прической из обесцвеченных волос, напоминающей сахарную вату на палочке, и глазами древнего сфинкса, познавшего тщету всего сущего. Она с автоматизмом пулеметчика системы Максима швыряла продукты через сканер: пик, пик, пик.
    Каждый этот короткий электронный звук находил немедленное отражение на лице Иннокентия в виде едва заметного, но глубокого нервного тика в районе левого века.
    — С вас четыре тысячи восемьсот пятьдесят рублей, — безэмоционально продекламировала сахарная вата.
    Иннокентий извлек из недр старого кожаного портмоне черный, матовый пластик. Приложил к терминалу. Прибор издал победный, я бы даже сказал, высокомерный писк. Кеша шумно вздохнул. Этот специфический выдох невозможно спутать ни с чем — так дышит солдат, который только что отдал противнику последнюю обойму в надежде, что тот проявит гуманизм и не станет стрелять в упор.
    На обратном пути в салоне автомобиля воцарилась тишина. Та самая, эталонная, ради которой Иннокентий ежедневно сжигал свои нервные клетки на производстве. Но это была какая-то дефектная тишина. Она давила на барабанные перепонки, отдавала мамиными плотными оладьями и отчетливо разила АИ-95, который к тому же умудрился подорожать за время их пребывания в магазине. Об этом прискорбном факте Кеша шепотом сообщил рулевому колесу во время заправки, использовав пару таких лингвистических конструкций, которые Вася доселе в своей гимназии не слышал, но предусмотрительно занес в ментальный архив.
    — Вот объясни мне, Лера, — нарушил молчание глава семьи, когда они застряли на затяжном светофоре. — Ради чего я каждое утро замеряю параметры вибрации на полуторатонных агрегатах? Зачем я добровольно погружаюсь в этот адский мир чужих децибелов? Чтобы какая-то серая коробочка на кассе мигнула словом «одобрено», оставив на моем личном банковском счете сумму, которой едва хватит на покупку пары коробков спичек и билета на пригородную электричку в один конец?
    — Ради того, Иннокентий, что ты имеешь неосторожность обладать семьей, — Лера продолжала отрешенно созерцать проплывающий мимо серый индустриальный пейзаж. — А у этой семьи есть стародавняя, крайне нелепая привычка — минимум трижды в сутки требовать калории. И периодически — текстиль. Кстати, твоему наследнику необходима новая пара обуви. Его текущие кроссовки уже не просто изношены, они, если выражаться твоим инженерным языком, полностью утратили герметичность. Подошва живет обособленной от носка жизнью.
    Кеша бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида, ловя васин силуэт. Мальчик моментально состроил лицо максимальной степени сиротства. Для пущей убедительности он слегка приподнял ногу, демонстрируя тот самый правый кроссовок, чей оторванный носок сейчас подозрительно напоминал пасть престарелого нильского крокодила, заходящего на посадку в мутную воду.
    — Обувь — это аргумент, — Кеша сдулся. — Обувь мы организуем. Но в таком случае наш ортопедический матрас с эффектом памяти окончательно эвакуируется в сферу чистой, незамутненной метафизики.
   
    Ближе к десяти вечера, когда родители переместились в гостиную для просмотра очередного бесконечного телесериала о честных следователях, чья финансовая и личная жизнь выглядела еще более катастрофично, чем баланс их собственного семейства, Вася разложил коленкоровый блокнот на ковре.
    Аналитическая картина вырисовывалась монументальная и одновременно зловещая. Папа отдает свои жизненные силы заводу — завод взамен генерирует цифры на его карте. Мама инвестирует себя в логистику мороженой рыбы — фирма производит аналогичные цифры. Затем эти два разнонаправленных потока соединяются за кухонным столом и… незамедлительно аннигилируют, уходя в пользу третьих лиц.
    Часть уплывает некоему невидимому властелину горячей воды. Часть — тете с сахарной ватой из торговых рядов. Львиная доля — ненасытному Кредиту, запертому в банковской ячейке. И скромный остаток — заправщику на АЗС.
    В сухом остатке у Иннокентия и Валерии не остается ровным счетом ничего, кроме разноцветной ленты кассовых чеков и священного права снова явиться на свои рабочие места в ближайший понедельник. Чтобы опять аккумулировать знаки и опять раздать их.
    Вася аккуратно закрыл блокнот, поднялся и проследовал на кухню, где Иннокентий в полном одиночестве уныло исследовал вилкой остатки вчерашней творожной запеканки.
    — Папа, — Вася деликатно потянул отца за рукав видавшей виды домашней толстовки. — Я провел глубокий анализ ситуации. Я все осознал.
    — Что именно ты осознал, Василий? — Кеша поднял на него глаза, в которых читалось лишь одно заветное желание: чтобы сын сейчас поинтересовался чем-то банальным. Например, устройством черных дыр или причинами вымирания гигантских ленивцев в плейстоцене.
    — Я разгадал базовый принцип этого мира, — мальчик устроился на соседней табуретке. — Вы с мамой — обыкновенные транзитные курьеры.
    Иннокентий замер с вилкой на полпути к цели. Из коридора появилась Лера с кружкой остывающего чая. Она тоже зафиксировалась в проеме, не донеся фарфор до губ.
    — Это в каком же смысле — курьеры? — осторожно уточнила она, сузив глаза.
    — Ну глядите сами, — Вася с гордостью развернул свои зеленые графические схемы. — Твой завод, папа, выдает тебе номинал. Но этот номинал изначально вам не принадлежит. Вы выступаете в роли временных хранителей, удерживая его максимум трое суток, чтобы затем по частям раздать другим взрослым. Взрослые люди вообще берут деньги исключительно для того, чтобы моментально вернуть их обратно в общую систему. Это же абсолютно лишенное логики действие. Какой смысл ежедневно посещать предприятие? Логичнее было бы, если бы директор твоего завода напрямую отправлял эти цифры директору супермаркета и владельцу отопительных систем. А нам бы адресно присылали кроссовки нужного размера и масло без этого вашего спреда.
    Иннокентий очень долго, не мигая, созерцал васин чертеж, где сам он был изображен в виде схематичного человечка с массивным саквояжем, от которого во все стороны, подобно щупальцам спрута, тянулись жирные зеленые стрелы к другим, существенно более зубастым антропоморфным фигурам.
    — Валерия, — негромко, с каким-то мертвенным спокойствием выговорил акустический инженер. — Можешь гордиться наследником. Наш ребенок без привлечения сложного понятийного аппарата и, что немаловажно, без использования обсценной лексики только что разложил по полочкам базовые дефекты позднего капитализма и основы макроэкономического транзита.
    — Эта громоздкая и нелепая конструкция, сынок, зовется Экономикой, — Лера подошла ближе и аккуратно пригладила васины вихры. — Такая глобальная, довольно циничная настольная игра, в которую всех нас заставляют играть по достижении совершеннолетия. Стоит тебе отказаться от роли курьера и перестать передавать бумажки по цепочке — система немедленно отключает тебе подачу электроэнергии, и твои мультфильмы прекращают свое существование.
    — Но это же дефектные правила, — резонно возразил Вася. — Их явно придумывал человек с нарушением психики и полным отсутствием логики.
    — Их проектировал очень уставший субъект, у которого, по всей видимости, тоже никогда не наблюдалось ортопедического матраса с эффектом памяти, — Кеша бережно захлопнул коленкоровый протокол. — Все, юный министр финансов. Время вышло. Марш в постель. Завтра воскресенье. Завтра мы объявим краткосрочный суверенный дефолт и отправимся в лесопарк. Там, по моим агентурным данным, кислород пока еще распределяется на безвозмездной основе. Хотя я не удивлюсь, если в профильном комитете мэрии прямо сейчас верстается законопроект о введении акцизов на каждый кубометр лесного воздуха.
    Мальчик ушел в свою комнату, забрался под одеяло и долго вглядывался в темноту потолка, где тускло мерцали фосфорные звезды. Звезды достались ему абсолютно бесплатно. Их презентовала бабушка на прошлые новогодние праздники. Она приобрела их на свою персональную пенсию — то есть на такие специфические субсидии, которые система выплачивает взрослым, когда те становятся слишком изношенными и медлительными, чтобы исправно бегать курьерами для других участников концессии.
    Именно в эту минуту Васю осенило окончательно. Взрослые тратят лучшие годы жизни на получение этих знаков исключительно ради того, чтобы безвозвратно перераспределить их в пользу третьих лиц. В этом и заключается великая тайна Экономики. Абсолютно не поддается логическому осмыслению, зачем в таком случае вообще ввязываться в этот круговорот.
    Вася твердо решил, что по достижении сознательного возраста он категорически откажется от инженерных и логистических карьер. Он планировал стать водителем фургона с мороженым. Мороженое — субстанция самодостаточная. Его совершенно необязательно конвертировать в рубли. Его можно просто употреблять в пищу в моменты экзистенциального кризиса. А если на горизонте внезапно нарисуется ревизор из центрального банка с требованием оплатить счета за тепловую энергию — его всегда можно будет нейтрализовать при помощи двух рожков двойного клубничного с шоколадной крошкой. Перед натиском двойного клубничного, как подсказывал Васе его скромный семилетний опыт, не способна устоять ни одна финансовая модель в этой галактике. В этом он был уверен железобетонно.