Золотые купола спасения

          «Память согревает человека изнутри, в то же время рвёт его на части»
                Японский писатель Харуки Мураками.
               
                1.

           За железными гаражами пили, ругались, спорили, в хвост и в гриву понося центральную власть, обновлённую медицину, её жуткие последствия. Досталось и образованию, его жалким остаточкам. Конечно, как повелось, больше возмущались жадными коммунальщиками, их дикими поборами, уже срывая мужиков в крик и отборный мат, чуть ли не хватаясь за грудки и  гаечный ключ...
             
      Их было четверо, неравнодушных, трусливых и смелых, честных и не очень простых работяг, нервно настроенных на интеллигентного Виталия Генриховича, который заработал себе пенсию умной головой, сидя в тёплом кабинетном кресле. Сейчас, за стаканом, посмевший защищать нынешний бардак. Всем вдалбливая, говоря, что сегодняшнее время, славное время, время сказочных возможностей, когда всё есть, даже домой привезут, не то что при нищем «совке», при жутком дефиците, отсутствии элементарного...

      Попивая дешёвую водку, заедая тем, что было, мужики закругляли очередной рабочий день, заворачивая раскалённое солнце за угол переполненной «мусорки», привычно затормозившись в будке Ивана Иваныча, по кличке Дюбель. Гаражного мастака на все руки, верного семьянина, болтливого трепача-рассказчика, безотказного собутыльника…

    — Ты, Борисыч… — пьяно отрыгнулось из очкастого владельца старенькой Шкоды. — Поработал бы с моё в механическом цехе… при таком грохоте и мазутной вони… на покойном выходе получая пенсийку (называет сумму) — я посмотрел бы, каким бы ты был защитничком… этим!

Машет рукой на красочный календарь, с улыбающимися казёнными лицами вокруг стайки мелких деток, с трехцветными флажками в руках.

    — Надо было хорошо учиться, дружище! — пустым стаканом ударили по столу, срывая галстук с розовой шеи, мутным хмелем заполняя глаза, раздавив кусочек сала на обрывке газеты «Гудок». — А не ленивого гонять по подворотням, мечтая какую девку трахнуть! Ты, Иваныч сейчас жнёшь, что в молодости сеял!

      Вдруг скрипнула дверь, в будку просунулся всеми уважаемый Михаил Анисимович, неделю назад отметивший семьдесят шесть, в тот день продав свою иномарку, решивший остаток жизни ногами ходить, дабы постоянным «кардио» подлечить здоровье, уже боясь уснуть за рулём, в смертельную аварию не попасть…

   — Ухожу я от вас, ребята… — ставя на стол прощальную бутылку, — громко и печально скажет гость, всегда спокойный и рассудительный человек, ни на кого в жизни не обижающийся, всем удобный в разговоре собеседник. Через золотоглавый храм, через тайную молитву пытаясь обрести душевное успокоение, уже одиноким отыскать смыслы жизни, ещё пожить, продлить бесполезные годочки. Дождаться  спокойной жизни в измученной стране… новых надежд… общего просветления…

     — Бля! Михал Анисимыч! Что стряслось… что случилось!? — первым удивится замазученный слесарь, радуясь пьяной добавки, сердечно удивляясь неожиданному сообщению.

                2.               

       Пропел звонок, щёлкнули замки. Вошёл высокий сын, и сразу с порога:
    — Батя, чё звал!? Сегодня у меня левак есть… надо спешить! Обещают десятку!..
 
     Минуя отца, его «близких» очков на груди, и церковной книги в руках, гость сразу на кухню идёт, хлопает холодильником, что-то ищет:
    — Что стряслось?.. Лизка не заезжала!?..
    — Дочка уже три недели не проведывает! Ничего… к пенсии нарисуется! — не обидчиво сетует родитель, присаживаясь на стул, охватывая свою кухоньку грустным взглядом, затормозившись на подоконнике, на рамочке, на карточке, на улыбающемся снимке умершей жены, подбирая слова:
    — Сына!.. Гриш! Тут дело такое… я уезжаю… я перехожу… я-я… выходит на другой конец города скоро съеду…

      Старик, забегал глазами, подался к графину с водой, запил волнение. Прерывая тему, оборачиваясь, заботливо спросил:
   — Может, супчик будешь?.. Вчера сварил… рыбный…
   — Пап! У меня халтура… говори быстрей! Время деньги, понимаешь!
 
     Хозяин, собрав в кучу сухие кулаки, бессознательно переминая длинные пальцы, подскребая в груди последний дух, его остатки:
    — К женщине я, Гриш… к хорошей женщине ухожу! Ты не думай…

     Старик присаживается, делает лицо просветлённым и ранимым, охватывая родное дитя умоляющим взглядом:
    — Ты, сынок… плохое не подумай! Я, Румянцеву Ольгу Максимовну давно знаю… она тоже… она тоже вдова… Ещё с общих полевых работ знаю… с детского дома… бывало, вместе воровали… Мы одногодки!
   — Бать! — уже стоя у двери, подкуривая, удивился сын. — Это её инициатива была первая, или твоя? Это она тебя через столько лет нашла? или ты, подсуетился, а? Поди, в этом болоте «одноклассников» нарыл?

     Григорий выходит с отцом на исписанную лестничную площадку, уже негодуя, дымит там:
   — Только честно, пап! Ты с ней якшался ещё до смерти мамы!?

     Отец, мрачнея, выглядывая в окно, на увядающую липу напротив, последние опадающие листья. Рваными страницами уже прожитой жизни, устилающие холодеющий асфальт:
    — Мы, сына… мы случайно встретились в храме… на троицу… в прошлогодний праздник… Понимаешь… мне трудно одному… нет-нет… ты не подумай, что я твою маму не любил… Понимаешь… прошло уже пять лет… а мне осталось…  — что падало на торопливый язык, то и звучало на тихой площадке, разволнованным сердечком подбрасывая вверх слова, к посеревшим губам, к щетинистому горлу, не зная как найти самые правильные звуки, чтобы сын, чтобы дочка с первого раза поняли и приняли решения овдовевшего папки.

    — Она знает, какая у тебя пенсия? — прищурившись, словно штыком больно кольнул сын в ошалевшего родителя. — Она знает, что ты недавно продал машину?

      Михаил Анисимович, сглатывая слюну растерянности, сник, тёмными шторками закрыл уставшие глаза, выдавил:
    — Гриш! При чём здесь пенсия… при чём здесь машина, кто первый… кто второй? Мы знались ещё из голодного детства, понимаешь!?
    — Пап! Не обижайся… детство и старость это совсем два разных человека… у вас тьма лет, разной совсем жизни!

     Торопливый Григорий подошёл к лифту, уже не оборачиваясь, настораживая уши на приём ответа:
    — А квартиру будешь сдавать!?

      Чей-то внизу палец первым нажал кнопку, отбирая у нетерпеливого пассажира шумный лифт, исписанную кабину с прожжёнными кнопками, похабную писанину на потолке, собачью лужу на полу…
   — Зачем!? Пусть стоит… там поживу, всё увижу… — про себя тотчас подумал: «Я ведь, сынок, только попробую!»

     Григорий, расходуя себя на двух работах, быстро и рвано приобнял отца, совершенно не залипнув тёплым объятием на нём, влетая в будку, исчезая:
    — Делай, бать, что хочешь! Как тебе лучше, родной! Честно… я не против! И не расстроюсь, если ты ошибёшься!

                3.               

        Из дома номер девять по улице Комсомольской, вышел стремительный парень. Направляясь к машине, выхватил дорогой гаджет, перелистал людей, нажал номер сестры:
    — Лизунь!.. Сестрёнка!.. Если стоишь, присядь!..

Уже летела машина, а в трубку, разгневанный женский голос отвечал, своих страхов намешивая, откровенно негодуя:
    — Какие там чувства, Гриш!.. Я тебя умоляю!.. Он, ей, как раб на даче нужен! Будет там пахать как конь… а у него же сердце!
    — Может и хорошо, Лизунь, ему дачный труд не помешает! Там же воздух… там пение птиц… там свет! А пенсия… это его деньги…

Григорий рассмеялся, с сарказмом дополнил, в динамик ввалил, зля непутёвую сестру:
    — А-а, твоя халява пропадёт! Уже не выклянчишь у бати! Там уже семья!..
    — Я боюсь, что она все деньги за машину у него высосет! — кричали в трубку, где-то там не стесняясь людей, на другом конце города и провода, открыто погибая. — Я сегодня обязательно к нему приеду… я с ним поговорю! Мозги ему вправлю… ишь, вспомнил детский дом!?.. Нам надо срочно к ней проехать… с ней поговорить… всю ей охоту отбить! Ты как?..

     Вписывая машину в поворот, громко и чётко, сын, брат, родному отцу первый помощник:
    — Слышь меня, сестрица… я, против!!! Ты не знаешь, сколько ему ещё!.. Так пусть хоть на старости поживёт под женским заботливым крылом. Может она и правда покладистая и мудрая женщина… Прошу, не смей перечить ему, не обижай старика!

      Ещё что-то там кричали в переговорное устройство… но оно захлопнулось, потухло, замерло, мягко падая на панель, надолго разрывая связь старшего брата с сестрой.

                4.               

          Прошло пять месяцев совместной жизни, в новой семье, в обновлённом мире, под разными фамилиями, под разным углом понимая происходящего вокруг.  Приживая, сплетая, сращивая совсем разные пристрастия и привычки, устои и традиции, правила и принципы. На первых парах выдерживая градус терпения и такта, мягонько перенаправляя, указывая, поправляя, боясь обидеть, поранить старческое сердечко неосторожным словом, эмоцией, жестом, тычком…

        Начиная из дальнего расстояния, всё ближе и ближе сближаясь и открываясь, наяву, всё чётче и ясней высвечивая истинное лицо каждого.
    — Миш! Почему ты так громко разговариваешь?.. Прямо кричишь! Соседи внизу услышат… а там ребёнок! — улыбчиво сказали в спину Михаилу Анисимовичу, который не стал объяснять давнюю привычку лёгкой глухоты покойной супруги, простудной болезни — страшный итог осложнения.   
    — Прости… мне надо привыкнуть… перестроиться…

      Через два дня, из влажной духоты, из душа:
    — Миша! Ты когда пасту берёшь… пожалуйста, ставь тюбик вот сюда… (подзывает, показывает) и только пробочкой вниз… и зубочистки не оставляй на машинке…

      Михаил Анисимович выходит из ванной, но его тормозят:
    — И ещё, Михаил… это полотенчико моё… оно для ног… твоё, вот… и цветочками только вниз… так красиво! Понял!

Михаил Анисимович, теряясь, растерянно:
    — Оль! Я его не трогал! Прости… правда!
    — Странно… оно влажное было! 

Через время, уже из туалета, мягко, но назидательно:
    — Мишенька! Ещё! Я же вроде уже говорила! За собой всегда крышку опускай! По фэншую, из квартиры энергия и деньги уходят! (пауза, слив) — Так в интернете пишут!

     Сожитель, ничего не ответил, не сказал, а только подумал, наглаживая себе выходные штаны: «Боже! Какая глупость!.. Один чудак напишет... а другие, попугаями дружно перекрикивают...»

     Через час раздалось на лоджии, подзывая к себе нового постояльца, как бы жениха, обретённого мужа:
    — Мишенька! Зачем ты после меня на всю открываешь жалюзи!?
 
     Старик, ещё крепкий пенсионер, бросает себя на звук, делая глазёнки виноватыми, руки лишними, пряча их за спину:
    — Мне, Оль, мало света! Я люблю много света в жилище!
    — Понимаешь, Михаил… жалюзи могут быстро сломаться, если мы будем на всю крутить! А это… зови мастера… а это деньги, нервотрёпка, суета!

       Побеждённый мужчина, бредёт за хозяйкой, вспоминая день, ещё случай, когда и где «накосячил»… 

                5.               

       Вечером, за совместным ужином, она:
    — Моему Димочке, внучку, двадцатого будет день рождение! Как думаешь, что нам с тобой ему подарить, а?
 
Цепкий взгляд застрял на небритом лице, добавил:
    — У тебя острых лезвий нет? Если, нет, давай купим? Я не люблю небритых мужчин… 

      Михаил Анисимович, всегда давая лицу пару дней «отдохнуть» извинился, встал, пошёл в ванную, но его приветливо и ласково вернули за стол, подлили кипятка, совсем не предлагая сладкого к чаю.
   — Оль! Мне б… я хотел конфетку… можно шоколадку!
   — Нам с тобой, Мишенька, сладкое и острое уже нельзя! Нашу жизнь продлит только здоровый образ жизни и такое же питание! Я смотрю, ты нарушаешь наше правило… в карманах нахожу фантики… не хорошо!

      Новосёл, по-ребячески покраснел, как школьник открыто пристыдился, всем нутром понимая, что хозяйка во всём права. Всё у неё по расписанию, всё по методикам, по «ЗОЖу», без права отречения... Одного не понимали напротив: очень трудно поменяться уже старику, в одночасье забыть прошлую жизнь, истребить вжившиеся слабости и привычки…

      Словно и не было замечаний, вновь расцветая лицом, с утра выведенными яркими бровями, Ольга Максимовна, намазывая безвкусный сыр на хлебцы, протягивая его другу:
    — Кушай! От этого не поправляются!

     Тактичный и терпеливый Михаил Анисимович, считая данный продукт, синонимом, братом — скрипучего пенопласта, который неприемлем как еда, мечтая о куске вареного мяса, скривился, в этот раз, в защиту себя, рот открыл:
    — Простите! Я такое не буду есть!
    — А что ты хочешь!?
    — Я мяса хочу!
    — У нас мясо по субботам… я же тебе говорила уже! Да-а, так что подарим Димочке нашему!? — спасаясь от одной темы, хозяйка переметнулась на самую главную в этот день.
    — Ну, я не знаю! — промямлили напротив, боясь уронить каплю на белоснежную дорогую скатерть, вспоминая свою, густо залитую, простую. — Я полагаю, по его интересам подарок нужен…

      Старик, медленно жуя, вспомнил чужого внука, непутёвого лохматого балбеса, любителя с «девками», на шумном «дырчике» по ночному городу гонять, не давая спать малым деткам и ранимым старикам. В тихушку, под честное слово «нового» родича занимаю у того рубли и тысячи, чтобы только родная бабушка и мать не прознала…

    — Я думаю, ему купим… Да-а! А сколько ж там на твоей карте пенсии осталось?

      Михаил Анисимович, задумчиво, мешая ложечкой пустой чай, не шевелясь:
    — А посмотри сама!

Хозяйка стремительно идёт в зал, находит его телефон, роется там, с возмущением:
    — Не поняла!?.. Здесь пять тысяч осталось, с копейками!

      Из кухни, спокойно, но громко:
    — Ты забыла, Оля! Мы же купили на твою дачу профнастил на забор!
   
Уже добрея и веселей в ответ:
     — От, старая башка… совсем забыла! Сама же выбирала и покупала…

На окончании скудного стола, заключительным словом хозяйки, звучит окончательный вердикт:
    — Я подумала, Миша… добавим Димочке на новый мотоцикл… Он копит на него с весны!
    — А на какой работе он скопил? — равнодушно спросили, глядя в пустеющую кружку, вспоминая лица его разнузданных дружков, рано курящих, разговаривающих на похабном языке… с такими же девицами в ночную привязку и гульню…
    — Я не знаю! Вроде с мальчишками какому-то, что-то делали… я так и не поняла…
   
                6.               

       Похудевший Михаил Анисимович, укутавшись в тёплое, собравшись, уже выходил на спасительный воздух, чтобы на улице, на заснеженной свободе поговорить с сыном и дочкой, внуками, как услышал в след:
    — Я тебе говорила, Мишенька, что по теплу приедут мастера, будут копать нам колодец… Ах, да! Говорила вчера!

      Женщина застыла за утеплённой спиной, собралась с духом:
   — Слышь, мой дорогой! Я вот думаю… что нам мотаться на электричке… может машину купим? Урожай большой пойдёт… на чём возить будем? Подумай… хорошо!

      Михаил Анисимович ничего не сказал, тихо миновал удобный лифт, с десятого этажа ногами вниз медленно пошёл. Хватанул лёгкими много не холодного воздуха, вспомнил покойную, любимую жену, невольно засопливился, полез за платком, уже зная, уже чувствуя спасительный миг освобождения. Несмываемым отпечатком запекшееся в глазах и памяти шевеление потухающих губ: «Помру, Мишенька! Один не оставайся!..» И сразу, ответом, свои слова и слёзы градом, падая на грудь несчастной: «Я, родная, с другой уже не смогу!»

      Промокая сырые глаза, впал в грустную лирику, медленно побрёл по чужой улочке, утыканной разнообразными палатками, на лёгком морозе предлагая горячие лаваши и беляши, и ещё какие-то непонятные «доги», под тихий ритм национальных музык… Стороной, перед чебуречной бегала бездомная собака, голодными глазами вымаливая пропитания...

      Воздушно, мелким рваным пухом, снег присыпал скучные строения, снующих между ними озабоченных неулыбчивых людей, старинную исхоженную землю и нашего изношенного героя.

     Давил не разношенный ботинок, запекая кровью новую рану на ноге, отчего стал прихрамывать, по верхам выискивая глазами спасительные церковные кресты, на входе, на подаянии — обманчивых цыганок, и приветливого беззубого мужичка без ноги, продающего старинную библию, с рваным переплётом.
       
     Ярко горело живое солнце, на пузатых куполах весело бликая, играя, отражая божественный свет, уже тонкими запахами приближая спасительную весну, новое цветение, для кого-то — жажду любви и томительных ожиданий прекрасного...
   
     По высоким ступенькам, прихрамывая, подымался запорошённый старик, вспоминая своих друзей, добрых гаражных мужиков, свою пустеющую квартиру, такую родную, с последним ремонтом давно. Уже с пылью и добрыми пауками, картинный образок жены в спальне, её милых и натруженных ручек вышивки добротная работа на прикроватной тумбе.

     Входил человек, за мощными и высокими дверьми Божьего дома исчезая, дабы окунуться в мир священного таинства и душевной благодати.

                2 июня 2026 года