Дневник графа ферзена часть 1

Дневник графа Ферзена (перевод с английского)
ЧАСТЬ 1

ГЛАВА I

1755–1780 гг. Введение. — Первый и второй визиты графа Ферзена к французскому двору. — Дофин и королева Мария-Антуанетта. — Ферзен присоединяется к французской экспедиции в Америку в качестве адъютанта графа де Рошамбо.

«Дневник графа Акселя Ферзена не предназначался для публикации. Это собрание заметок, которые он вел ежедневно с 1780 по 1810 год (год своей смерти), чтобы сохранить их в памяти.

В письме к своему близкому другу, барону Таубе, он с глубоким сожалением упоминает, что часть дневника с 1780 по 1791 год была уничтожена в Париже в 1791 году в целях предосторожности. Это сделал друг, на чьё попечение Ферзен оставил записи во время побега королевской семьи в Варенн.

Таким образом была безвозвратно утеряна драгоценная хроника последних мирных лет Людовика XVI и Марии-Антуанетты, а также первых лет Революции, написанная человеком, который судил о них благородно, вдали от подлых предрассудков и зависти их собственного двора. Однако уцелевшего материала вполне достаточно, чтобы связать воедино нить его ценной и интересной переписки.

Эти письма, бумаги и документы находятся в распоряжении семьи графа Ферзена, а части, касающиеся его связей с французским двором, были опубликованы его внучатым племянником, бароном Клинкёвстрёмом, в 1878 году (Париж, издательство Firmin-Didot and Co.), и именно с этого издания сделан данный перевод. Очерк о жизни графа Ферзена, который открывает этот том и далее время от времени продолжается по ходу книги, служит для разъяснения дневника и переписки; он взят преимущественно из анонимного введения к французскому изданию, с добавлением фактов из других источников, которые будут указаны по мере их появления.

Граф Ханс Аксель Ферзен родился 4 сентября 1755 года в знатной шведской семье, прославившейся на военной службе благодаря трём фельдмаршалам. Он был сыном фельдмаршала Фредрика Акселя Ферзена, красноречивого лидера политической партии под названием «Шляпы» (Les Chapeaux), которая, действуя в согласии с Францией, придерживалась неуклонного курса либеральной оппозиции. Граф Ферзен-отец боролся, опираясь на фундаментальные законы, за свободу граждан против притязаний королевской власти, склонной к деспотизму. В этой борьбе король Густав III был главным действующим лицом с одной стороны, а с другой стороны были дворяне, защищавшие дело национальной свободы и сохранение законов против деспотизма, и всегда готовые противостоять королю или игнорировать его священные права.

Густав III сыграл важную роль в делах Франции в начале Революции. Ни один другой король не судился столь противоречиво своими современниками и потомками. Любящие его почитатели превозносили его без меры, считая спасителем отечества, основателем новой эры, великим государственным деятелем, героем, завоевателем, покровителем религиозной свободы, литератором, драматургом, лишенным тщеславия как человек и как король.

Его политические противники, напротив, обвиняли его во всех худших наклонностях и пороках королей, и даже в слабостях и пороках человечества — легкомыслии, лжи расточительности, безразличии к благу своего народа; они называли его тираничным, деспотичным, клятвопреступным, приписывая ему великие преступления и злодеяния. Истина, как обычно, лежит посредине между этими двумя крайностями. Причина в том, что жизнь и поступки этого короля никогда не были достаточно широко известны, чтобы гарантировать беспристрастное суждение. Густав III не был одним и тем же человеком, одним и тем же королем в начале своей жизни и в её конце: принципы, взгляды, воля, планы, решения — всё менялось в его изменчивом и колеблющемся уме. Цели его действий также сильно различались. И всё же он начал своё правление с акта огромной важности для своей страны — революции 1772 года, которая сокрушила анархию и освободила Швецию от зависимости от иностранных держав и от пагубных последствий унизительной коррупции. Это одна из лучших страниц в истории короля. Пуля известного убийцы положила конец его жизни 6 марта 1792 года, сделав его мучеником и набросив вуаль на его ошибки и проступки.

Когда юному Акселю Ферзену исполнилось шестнадцать лет, отец отправил его под присмотром наставника за границу, чтобы тот изучал искусство и военное дело в других странах и таким образом завершил своё образование. Во время этого путешествия, длившегося четыре года, он учился в военных школах Брауншвейга, Турина и Страсбурга. Дневник, который он очень пунктуально вел в эти годы, дает представление о его юном уме и о том, как он смотрел на увиденное.

САМ ДНЕВНИК

Базель, 17 октября 1771 года. Я нахожу здесь самые необычные обычаи, которые меня очень забавляют. Например, городские часы всегда спешат на один час по сравнению с часами других стран. Это различие, как мне рассказывают, восходит к отдаленному периоду, когда жители решили убить своего главного магистрата, который, будучи предупрежден о заговоре, сорвал план заговорщиков, переведя стрелки часов вперед. — В Базеле не разрешается танцевать, если только сам хозяин дома не играет на скрипке; ездить в карете можно только до десяти часов вечера, без слуг сзади, причем в простой карете одного цвета, без позолоты. Запрещено иметь шелковую бахрому на карете или на упряжи, когда вы едете в церковь, а дамы должны носить черное — не платья, а утренние наряды (домашнюю одежду). Алмазы, жемчуг, кружева и всякие красивые вещи запрещены. Считается хорошим тоном не выходить из дома раньше пяти часов; в этот час наносятся визиты в семейные круги.

Один из моих знакомых любезно вызвался проводить меня на Assembl;e du Printemps [Весеннее собрание]; он представил меня сначала своей сестре, а та ввела меня в это общество, полностью состоящее из молодых девушек. Что меня чрезвычайно удивило, так это видеть этих молодых леди, прибывающих в одиночку или с кавалером, без горничной или слуги. Они играли в карты и разговаривали с иностранцами или с молодыми людьми города, которые имели честь быть принятыми. Они ходят гулять на променады совершенно одни.

Женева, 20 октября 1771 года. У нас было рекомендательное письмо к господину Констану, близкому другу г-на де Вольтера. На следующий день он повез нас в загородный дом госпожи Дженнингс, очень приятной женщины, которая много говорила с нами о Швеции. Оттуда мы отправились на встречу с г-ном де Вольтером в Ферней, в очень красивый дом, который он построил сам на французский манер. Но он нас не принял; нам сказали, что он принял слабительное — предлог, который он использует всегда, когда не желает видеть людей. Однако он назначил нам встречу на следующий день, что заставило нас задержаться дольше, чем мы планировали.

Мы были приняты в назначенный час и беседовали с ним два часа. Он был одет в алый жилет со старинной потускневшей вышивкой, который его отец и дед несомненно, носили до него. Старый парик, не накрученный, старомодные туфли, шерстяные чулки, натянутые поверх панталон, и старый халат дополняли его туалет, удивительно гармонировавший с его сморщенным лицом; но мы были поражены красотой его глаз и живостью взгляда. Вся его фигура казалась очень сатирической.

С ним были отец Адам, иезуит, и valet de chambre [камердинер], который знает всю библиотеку своего господина наизусть. М. де Вольтер делает много хорошего в своей деревне; он собрал всех часовщиков Женевы и заставляет их работать у себя дома; а часть своего здания, где у него когда-то был театр, он теперь превратил в жилые комнаты, которые предоставляет в их распоряжение и обеспечивает их нужды.

Турин, 11 ноября 1771 года. Пока мы были в Академии, губернатор представил нас королю [Карлу Эммануилу III], маленькому сморщенному старичку, ходившему с помощью трости. После нескольких комплиментов он прочел мне нотацию, заявив, что я должен прилежно пользоваться уроками Академии, дабы соответствовать желаниям моих родственников, отправивших меня в Турин. Его сын, герцог Савойский, был очень вежлив, как и вся семья.

Париж, 1 января 1774 года. День Нового года, как его здесь называют. Мне пришлось отправиться в Версаль, чтобы засвидетельствовать почтение королю [Людовику XV] и присутствовать на церемонии Ордена Святого Духа. К десяти часам я был в Версале. Церемония состоит из мессы, на которой король и все кавалеры Ордена присутствуют в парадных облачениях. После обеда я отправился вместе с графом Крейцем;, чтобы нанести визит мадам Дюбарри. Она заговорила со мной в первый раз. Покинув её, мы вернулись в Париж.

3 января. Я отправился с визитом к испанскому послу; граф Крейц повез меня позже повидаться с графиней де Брионн, которая приняла нас в своей гардеробной. Я нашел её очень миловидной, хотя и в определенном возрасте: она высокая, хорошо сложена, довольно красива лицом, приветлива и очень весела. Я застал часть её туалета, которая меня очень позабавила. Напудрившись, она взяла маленький серебряный ножичек, длиной примерно с палец, и осторожно соскребла пудру, пройдясь им по лицу несколько раз. Затем одна из её служанок, которых у неё было три, принесла большую коробку и открыла её; в ней было шесть баночек с румянами, и еще одна коробка, поменьше, наполненная помадой, которая показалась мне черной. Графиня взяла немного румян на палец и размазала их по щеке; это были самые ярко-рыжие румяна, которые когда-либо существовали; она усилила цвет, беря румяна по очереди из всех шести баночек, по две за раз. Затем она встала и прошла в свою спальню, куда пришла и присоединилась к ней её дочь, мадемуазель де Лорен; последняя не показалась мне такой красавицей, как о ней говорили, но у неё очень живое и пикантное лицо.

10 января. В три часа я отправился на бал к мадам Дофине [Марии-Антуанетте]. Бал начался, как обычно, в пять часов и продолжался до половины десятого; затем я вернулся в Париж.

30 января. Я обедал у господина Блума, датского посланника; оттуда поехал к мадам д’Арвиль и, поговорив с ней с полчаса, отправился на прием к испанскому послу, откуда граф Крейц забрал меня и отвез в дом принцессы де Бово, а затем на концерт к Строганову [того самого рода будущей русской родни!]. В девять часов мы все вместе отправились ужинать к мадам д’Арвиль, откуда я выехал в час ночи на бал-маскарад в опере. Там было многолюдно. Мадам Дофина, господин Дофин [будущий король Людовик XVI] и граф Прованский приехали и провели там полчаса так, что их присутствие никто не заметил. Мадам Дофина долго разговаривала со мной, не желая чтобы я её узнал. Наконец она дала понять, кто она такая, и тогда все сразу столпились вокруг неё, а она удалилась в ложу. В три часа ночи я покинул бал.

31 января. Отправился в Версаль в три часа дня. Вернулся на ужин и был к половине десятого у мадам д’Арвиль, которая пригласила меня отужинать накануне вечером. Нас было пятеро, и ужин прошел очень весело. В час ночи мы разошлись.

Среда, 2 февраля. Пришлось встать в восемь часов утра, чтобы поехать и заказать костюм, который должен быть готов к полуночи для бала в Пале-Рояле. Днем я нанес визиты герцогине д’Арвиль, мадам дю Деффан и графине де Ла Марк; последняя осыпала меня любезностями. Она была столь добра, что написала мне записку несколькими днями ранее, извиняясь за то, что я несколько раз заходил к ней и не заставал дома; теперь она повторила те же извинения и сказала, что надеется, что это не отпугнет меня; короче говоря, я был очарован её вежливостью и её любезными манерами. Было без четверти девять, когда я ушел от неё. Затем я поехал повидаться с де Гером, куда Понятовский приехал в полночь. Они вместе отправились в Пале-Рояль. Я с нетерпением прождал весь вечер свой костюм и уже начинал злиться, когда они принесли его как раз в тот момент, когда де Гер уезжал. Я быстро оделся и поехал в Пале-Рояль. При входе я был очень удивлен, увидев, что все женщины одеты пастушками, в марлевых и тафтяных платьях, а все мужчины — в богатых шелковых костюмах с вышивкой по швам. Бал уже начался; сначала я подумал, что это публичный бал и что танцующие девушки — распутницы; я воображал, что знатные дамы всегда носят богатые костюмы. Там присутствовало всего около двадцати женщин, бал был не очень оживленным и продолжался лишь до шести часов утра; тогда я сбежал, так как не осталось никого, кроме герцогини Шартрской, герцогини де Бурбон, мадам де Лаваль и мадам де Гольштейн, которая, вне всякого сомнения, является лучшей и самой красивой танцовщицей в Париже. Уходя, я размышлял о том, что французы совершенно не умеют развлекаться; у них есть скверная привычка постоянно повторять: „Мне скучно“ (I am annoyed / Je m'ennuie), и это отравляет им все удовольствия.

15 февраля, Жирный вторник (Mardi gras). Бал в Версале. Я приехал ближе к его завершению. Мадам Дофина [Мария-Антуанетта], графиня Прованская, графиня д’Артуа, принцесса де Ламбаль и ещё две дамы вышли вместе с Дофином [Людовиком XVI], графом Прованским, графом д’Артуа, господами де Сегюром, de Coigny и ещё одним господином; все они были одеты в костюмы эпохи Генриха IV, что представляет собой старинный французский стиль. Они исполняли различные танцевальные выходы (entries), некоторые — очень плохо, особенно Дофин и граф Прованский; остальные — довольно хорошо. Общий вид (Le coup-d';il) был очаровательным;. Оттуда я вернулся, чтобы отужинать с де Гером, а затем, в час ночи, отправился на бал, который давал посол Мальтийского ордена.

Воскресенье, 20 февраля. Ужинал у герцогини д’Арвиль, которая, как обычно, осыпала меня добротой и любезностями, как и её сестра, герцогиня д’Эстиссак.

Я наносил визиты довольно регулярно и часто ходил в театр».

; Описание Марии-Антуанетты в бытность её Дофиной из книги Башомона „Тайные мемуары“ (M;moires Secrets): „Вот точный портрет мадам Дофины. Эта принцесса имеет рост, соразмерный её возрасту; она стройна, но не измождена, как и положено молодой девушке, чьи формы ещё не полностью сформировались. Она очень хорошо сложена, с прекрасными пропорциями во всех частях тела. У неё красивые светлые волосы; полагаю, однажды они приобретут золотисто-каштановый оттенок; они прекрасно сидят на её голове. У неё высокий красивый лоб; овал лица привлекательный, хотя и слегка вытянутый; её брови прорисованы так четко, как только возможно для блондинки. Глаза у неё голубые, но совсем не блёклые; они сияют живостью, полной ума. Нос с горбинкой, немного заостренный на конце; рот маленький, губы полные, особенно нижняя, в которой каждый узнает знаменитую австрийскую губу [Габсбургов]. Белизна её кожи ослепительна, а естественный румянец избавляет её от необходимости наносить искусственные румяна. Её осанка и манеры истинно эрцгерцогские; но её величие смягчено мягкостью, и трудно при виде этой принцессы отказать ей в уважении, смешанном с нежностью“. — Прим. перев. [3]

...граф Крейц отвез меня в дом маркиза де Бово, где мне было выказано много вежливости. Я ужинал там несколько раз, а в пятницу, 4 марта, они устроили очаровательный маленький бал; пять кавалеров и шесть дам танцевали с восьми часов вечера до шести часов утра следующего дня. Мы прерывались всего на один час на ужин. Эти танцевальные ужины часто устраиваются во время Великого поста в Париже; в это время религиозные ограничения соблюдаются не так строго, как в Италии, где люди сочли бы себя проклятыми, если бы танцевали в этот период, а женщина, совершившая такой проступок, на следующее утро побежала бы исповедоваться с величайшим сокрушением.

!!! Именно в это время шведский посол, граф Крейц, написал королю Густаву III 30 мая 1774 года письмо, полное похвалы в адрес юноши, следующего содержания:

„Юный граф Ферзен только что уехал в Лондон. Из всех шведов, побывавших здесь за то время, что я нахожусь на посту, он был принят в высшем свете теплее всех. Королевская семья обошлась с ним чрезвычайно любезно. Невозможно было выказать большее благоразумие и приличное поведение, нежели то, что продемонстрировал он. Обладая самой привлекательной внешностью и выдающимся умом, он не мог не преуспеть в обществе, и он сделал это в полной мере. Ваше Величество определенно может быть доволен им; но что делает графа Акселя ещё более достойным доброты Вашего Величества, так это то, что он мыслит благородно и с редкой искренностью“.

Граф Аксель прибыл в Лондон 13 мая 1774 года и провел там четыре месяца; развлечения разного рода нарушали регулярность ведения его дневника, но некоторые из его заметок представляют постоянный интерес].

Понедельник, 16 мая 1774 года. В восемь часов вечера мы отправились в Ренела (Ranelagh). При входе я был поражен великолепием...»



Граф Аксель прибыл в Лондон 13 мая 1774 года и провел там четыре месяца; развлечения разного рода нарушали регулярность ведения его дневника, но некоторые из его заметок представляют постоянный интерес].

Понедельник, 16 мая 1774 года. В восемь часов вечера мы отправились в Ренела (Ranelagh). При входе я был поражен великолепием общего вида и красотой зала, построенного в форме круга большого диаметра. В центре находится подобие алтаря, очень большого, вокруг которого расположены места; именно там они греют воду для чая. Мужчины, как и женщины, которые идут вокруг наружной стены, заполняют зал с семи часов вечера до полуночи, в этот час все расходятся. Выше над залом расположены галереи, где прогуливаются люди, и нет ничего приятнее, чем сидеть там и наблюдать за ними, пока они циркулируют внизу. Иллюминация очень красивая. Мужчинам здесь не разрешается подавать дамам руку, если только они не женаты на них. Они оставляют их гулять в одиночестве, а сами подходят и заговаривают с ними лишь изредка.

Среда, 18 мая. В полдень я отправился ко двору вместе с бароном Нолькеном. Апартаменты здесь ни большие, ни великолепно обставленные; ничто в них не выдает величия короля. Люстры сделаны из дерева, позолочены или посеребрены в соответствии со значимостью комнаты. Когда король оделся, мы вошли в его опочивальню, где увидели старую кровать из красного бархата, почерневшую от дыма и лоснящуюся от жира, которая когда-то была украшена шитьем из серебряной канители. Король [Георг III] обязан поговорить с каждым человеком, и когда он подошел к барону Нолькену, я был представлен. Он говорил со мной, но очень тихим голосом, ибо такова его манера. Поскольку его беседа ограничивается тремя или четырьмя темами, он, по-видимому, боится, что другие услышат, как он задает всем одни и те же вопросы.

Четверг, 19 мая. Я был представлен королеве Шарлотте, которая очень милостива и приветлива, но совсем не красавица. Вечером лорд [...] отвез меня в Альмак (Almack's) — на бал, который устраивается по подписке в течение зимы. Зал, где они танцевали, был прекрасно спланирован и ярко освещен. Танцы начинаются в десять часов, но мужчины остаются в своих клубах до половины одиннадцатого в течение этого интервала женщины ждут, сидя на скамьях по правую и левую стороны длинной галереи в парадных туалетах; можно подумать, что они находятся в церкви; все они сидят молчаливые, серьезные и никогда не заговаривают друг с другом. Ужин, который накрывают в полночь, очень хорошо организован и обходится чуть дешевле двух фунтов стерлингов на человека. Я сидел рядом с леди Крэйвен, одной из самых красивых молодых женщин Лондона; она была очень любезна и много разговаривала со мной. У меня была возможность увидеть её несколько дней спустя, и я адресовал ей несколько вежливых слов, на которые она даже не ответила. Я был очень удивлен, видя, как молодые леди общаются с мужчинами tete-a-tete и ходят одни без сопровождения. Это напомнило мне Лозанну, где они пользуются такой же свободой.

[Юный граф вернулся в Швецию в начале 1775 года. Он уже был лейтенантом (без привязки к полку) в Королевском баварском полку французской армии; теперь он стал капитаном шведской конной гвардии короля Густава III, принимал участие во всех развлечениях двора, но желание последовать примеру своих предков на полях сражений не покидало его. Поскольку в Европе царил мир и не было перспектив войны, он решил искать военную карьеру в чужих странах. Сначала он отправился в Лондон в 1778 году, где пробыл три месяца. Оттуда он поехал в Париж, прибыв туда в глухой сезон, когда весь светский мир разъехался по загородным усадьбам].

Париж, 23 августа 1778 года. Мне пришлось начать с представления лицам, которые всё ещё оставались в Париже, коих было очень мало. Граф Крейц отвез меня к мадам де Деффан, очаровательной женщине и одной из самых известных в Париже своим умом. Она находится в близкой переписке с королем [Пруссии, Фридриху II]. Я был чрезвычайно хорошо принят. У неё есть невестка, которая живет с ней вместе — интеллектуалка, любезная и воспитанная как ангел; её вежливость превосходит любые границы. Я видел мадам Жеффрен, вдову нашего покойного посла; она очень хорошая женщина. Пти-Трианон, коварство и злословие исчезают, когда дама берется за дело сама; во всех остальных отношениях она очень вежлива. Мадам де Буффлер всегда осыпала меня любезностями и дружелюбием; мадам де Дюдеффан совершенно слепа.

25 августа 1778 года. В прошлый вторник я отправился в Версаль, чтобы быть представленным королевской семье. Королева [Мария-Антуанетта], которая очаровательна, заметив меня, воскликнула: „А, это старый знакомый!“ Остальные члены королевской семьи не сказали мне ни слова.

5 сентября. Накануне я отправился в Версаль, чтобы выразить почтение королеве; она самая любезная и милосердная принцесса из всех, кого я знаю; она имела доброту расспросить меня: почему я не хожу на её балы по воскресеньям, и, услышав, что я приходил в одно из воскресений, но застал их отмененными, высказала мне слова сожаления. Её беременность продвигается вперед и уже весьма заметна.

19 ноября. Королева принимает меня с величайшей добротой; я часто плачу ей за её столом во время карточных игр, и каждый раз она адресует мне несколько слов, полных благожелательности. Поскольку до неё дошли слухи о моих шведских мундирах, она выразила желание увидеть меня в них. Завтра я отправляюсь в замок Бельвю, чтобы засвидетельствовать почтение принцессам, после чего вернусь в Париж...»

!!! (В письме к своему отцу от 19 ноября 1778 года он пишет:)

„Мои дни становятся всё более насыщенными и приятными. Я завожу новые знакомства каждый день, и, думаю, могу обходиться без старых, хотя и поддерживаю с ними связь. Я ещё не виделся с господином де Крейцем, он сейчас в Париже, но его дом ещё не открыт. Все люди, которых я знал во время моего первого визита, кажутся мне очень рады видеть меня снова. Короче говоря, это прекрасное место, где мне ни в чем не отказано для полного счастья, за исключением удовольствия видеть вас, мой дорогой отец“.

[В это время, однако, ревность придворных была уязвлена. Было замечено, что граф Ферзен часто посещал Пти-Трианон; много говорилось о маленьких балах, которые устраивали мадам де Ламбаль и мадам де Полиньяк, на которых он всегда присутствовал и где к нему относились с явным восхищением. Зложелатели королевской семьи ухватились за это и начали распускать гнусные слухи, связывая её имя с именем молодого шведа. Намёк на эти слухи появляется в частном донесении шведского посла, графа Крейца, королю Густаву III от 19 апреля 1779 года:]

„Я должен признаться Вашему Величеству, что юный граф Ферзен был столь хорошо принят королевой, что это вызвало подозрения у нескольких человек. Должен сказать, я не могу отделаться от мысли, что она испытывает к нему склонность; я видел слишком много явных признаков, чтобы сомневаться в этом. Поведение юного графа в этой ситуации было безупречным по своей скромности и сдержанности, но превыше всего — его решение уехать в Америку. Своим отъездом он избегает любых опасностей, но, безусловно, это потребовало от него твердости, превышающей его годы, чтобы преодолеть это искушение. Королева не могла оторвать от него глаз в последние дни перед его отъездом, и, глядя на него, её глаза наполнялись слезами. Умоляю Ваше Величество сохранить этот секрет ради неё и ради семьи Ферзенов“.

Когда придворные услышали о решении графа Ферзена уехать, они были удивлены. Герцогиня де Фиц-Джеймс сказала ему: „Как, сударь, неужели вы вот так бросаете свою завоеванную позицию?“ — „Если бы я завоевал её, — ответил он, — я бы никогда её не оставил. Я уезжаю свободным человеком и, к счастью, не оставляю после себя никаких сожалений“. Ваше Величество согласится, что этот ответ демонстрирует ум и благоразумие превышающие его годы. В других отношениях юноша сочетает в себе гораздо более зрелый и здравый ум с редкой честностью. Король [Людовик XVI] не только дал полное согласие на её волю, но и разделяет её доверие и благосклонность к нему.

Эти злонамеренные слухи не имели и не могли иметь под собой никаких оснований, потому что юный граф в это самое время планировал женитьбу на мадемуазель Лейел, дочери богатой шведской семьи, чей отец обосновался в Англии, где семья и проживала. Многие письма от графа Акселя, где семья жила, доказывают это. Граф Ферзен Старший, его отец, поддержал этот проект, полностью его одобрив. Война в Северной Америке и отсутствие средств в течение пяти лет заставили молодых людей забыть о своих обязательствах, и мадемуазель Лейел вышла замуж в 1785 году за Джона Ричарда Уэста, четвертого графа Делавар].

Возможно, самый реальный факт в истории Марии-Антуанетты заключается в том, что клевета на неё началась в кругу её собственных друзей, которых она искренне любила. Интересно, слышала ли она когда-нибудь упрёки, высказанные в адрес юноши, которого она столь высоко ценила (и к которому, как мы предполагаем, питала склонность), чтобы заставить его в конце концов отказаться от рыцарской преданности старому королю, от высокого положения и богатства, ради борьбы за свободу в Новом Свете? Имя Марии-Антуанетты имеет полное право на то, чтобы предвзятые обвинения против неё были наконец забыты. Один взгляд принадлежит веселому, жизнерадостному принцу де Линю;, который близко знал её в те годы; другой принадлежит господину де Сен-При, чьи слова звучат следующим образом:]

„Есть два способа смотреть на Марию-Антуанетту: один кажется мне единственно верным, и я придерживаюсь его, потому что именно он, как я полагаю, дает окончательное суждение о том, как сложится её история суждение, которое вынесет история. Некоторые щедрые души, имеющие глубокое чувство сострадания, влюбляются в её образ с немой нежностью, стремясь защитить её от всех нападок, сделать себя её защитниками, её рыцарями, готовыми сразиться со всеми пришельцами, и отвергнуть даже мысль о пороках и слабостях, которые другие якобы обнаружили в её жизни. Обязанность каждого такого защитника — уважать её во всех её проявлениях; и мы можем полностью понять это в тех, кто дорожит традициями старого королевского величия; но для меня её потеря как женщины кажется гораздо более очевидной. Эта точка зрения не является новой, и трудно представить, чтобы люди, не воспитанные в религии древней монархии, рассуждали иначе.

Что кажется мне самым желанным для читателя мемуаров Марии-Антуанетты, так это то, чтобы было возможно отделить её образ от великого множества писаний и свидетельств, в которых она предстает объектом как благородной, так и яростной тирады — с её недостатками, её слабостями, её ошибками, возможно, но со всеми её сущностными качествами, сохраненными во всей их чистоте; короче говоря, со всей её гордостью, её великодушием, её благородством характера; с добротой её великодушного сердца, проявившейся в последние трагические часы её жизни, со стойкостью, которая возвышает её над всеми её несчастьями. Именно в этом её истинное величие. И если этот образ, однажды запечатленный на этих страницах, который действительно благороден, будет продолжать сиять и восхищать всех тех, кто, оставаясь безразличным к политике прошлого, дорожит деликатными человеческими чувствами, составляющими часть цивилизации как таковой — всех тех, кто лелеет память об Изольде и об Андромахе и кто, оплакивая уход натур, подобных им, тем не менее будет по-прежнему верить в её реальность.*

Но в этом есть разница: их юные души представляют собой плоды вымысла и фантазии; мы же не имеем никаких подлинных мемуаров Марии-Антуанетты; у нас нет свидетельств Версальского двора, тогда как у нас есть хроники Версальского двора Людовика XVI, и невозможно избежать упоминания о них. Когда мои мемуары о Марии-Антуанетте заговорят о настоящих монстрах, придворных интриганах, читатель поймет. То, что говорит граф де Ла Марк, — это слова человека, который прекрасно знал дух того первого периода жизни молодой принцессы. Прибыв во Францию в возрасте пятнадцати лет, она не была готова к тому, что окажется лицом к лицу с королевой — матерью Людовика XVI. Этот принц, наделенный твердым характером и одаренный лучшими человеческими качествами, какими только может обладать правитель, был, тем не менее, медлительным, робким, грубым и нелюдимым, особенно в молодые годы. Понимая, что было упущено в его образовании, он, будучи сыном просвещенной матери, не стремился заниматься государственными делами и переложил это на плечи своей супруги. Так её раннее образование в Вене было окончательно забыто. Сама природа наделила её живым умом, талантом и способностью глубоко понимать вещи, но у неё был один недостаток — она слишком рано перестала учиться, и ничто не могло заменить ей это упущение или занять место глубокого образования. Живая, веселая, невинно веселая, она обладала, прежде всего, „величайшей добротой сердца и непреодолимым желанием нравиться людям, которые её окружали“. Она также обладала огромной потребностью в дружбе и привязанности, и стремилась окружить себя людьми, с которыми могла бы общаться без суетного придворного этикета. Её представление о счастье (а у каждого человека есть свой идеал), очевидно, заключалось в том, чтобы сбежать от условностей, которые сковывали её, и найти приятное, веселое, избранное общество, в атмосфере которого она могла бы забыть, что она королева — при этом всегда помня об этом в глубине своего сердца. Она наслаждалась возможностью отдаваться простым радостям этой частной жизни и вспоминать то, что её окружало только доброго. Мы видели в комических операх и пасторалях переодетых королев, которые променивали свои троны на радость и веселье со всеми вокруг. Мария-Антуанетта обладала именно таким представлением о счастливой жизни, которым она могла бы наслаждаться без малейшего вреда для своей репутации, если бы она была частным лицом в Вене или супругой какого-нибудь мелкого суверена в Турине или Флоренции. Но во Франции она не могла вести такую жизнь безнаказанно. Маленький Трианон со своими играми, своей беззаботностью и своими комедиями не остался незамеченным Версалем. Каждый завидовал этим развлечениям; зависть уязвляла гордость и порождала сплетни.

Г-н де Ла Марк в краткой записке, вложенной в письмо к одному из авторов, очень хорошо показывает, какую травму нанесла королева обществу, полностью посвятив себя исключительно кругу графини Жюли де Полиньяк, открыв двери своего дома для людей с репутацией фаворитов и для всех тех мужчин, которых Баранты, Безенвали и Адгемары превозносили и чьи права они защищали, каждый в меру своего красноречия и ума. Хотя она никогда не знала причин этих обид, она чувствовала их последствия; и когда кто-то заметил, насколько её упрекали, и упомянул, что она проявила слишком много щедрости к иностранцам знатного происхождения, проезжавшим через Францию, и что они пользовались её особым расположением, она ответила со вздохом: „Вы правы, но французы вообще ничего от меня не хотят“.

Некоторые из мужчин, которые были допущены к этому интимному кругу королевы, проявив крайнюю неблагодарность и низость, были первыми, кто начал говорить о ней неуважительно, потому что они не считали себя достаточно вознагражденными в своих желаниях, когда она пыталась немного отстраниться от этого круга Полиньяк, назвав его „этим сбродом“ Ла Марк не называет имен, но те, кто знаком с мемуарами того времени, знают, кто эти люди: они сплели весьма злонамеренный заговор против королевы, и эта банда, укрепившись вокруг неё, начала очернять её имя в Париже. Именно тогда Версальский двор и узкий круг сторонников принцев первыми пустили те самые слухи, которые смешались с недовольством и капризами общества. Она оставалась в неведении обо всем этом; она не подозревала, какие интриги плетутся против неё в Версале, гораздо более опасные, чем те, что обсуждались публично в Париже.

Сегодня, когда показания изучаются со всей строгостью, мы часто находим подтверждения в „Мемуарах барона де Безенваля“, где обычно описываются события 1778 года в связи с дуэлью между графом д’Артуа и герцогом де Бурбоном; он [Безенваль] был введен г-жой Кампан (её секретарем) в приватную комнату, в которой он не знал её, „но просто безрассудно последовал за ней“. — „Я был поражен“, — пишет он, чтобы показать, „что королева могла желать таких тайных свиданий, дабы получить возможность продвигать дела“. Эта единственная фраза, брошенная мимоходом, была тем самым камнем преткновения, на котором королева в итоге споткнулась.

Здесь я не буду допускать больше обвинений, чем положено; я также не буду заходить слишком далеко в деликатных вопросах личной жизни. Есть люди, чьи предубеждения глубоко отвергают любые слабости и недостатки в сердце королевы (всегда предполагая, что у каждого человека есть свои идеалы). Что касается меня, я твердо верю, что поношения, которые обрушились на её память, вызваны скорее ложью её врагов, чем её собственными ошибками; это клевета, которую её судьи и недоброжелатели возвели на неё на основе грязных слухов, а не на основе реальных доказательств в нынешнем состоянии исторических сведений о Марии-Антуанетте, принимая во внимание все личные свидетельства, а также то, что было извлечено из архивов людьми, заслуживающими доверия. Крайне прискорбно думать, что эти гнусные и низкие слухи, распространяемые придворными, лишенными чести и совести, могли очернить её имя в годы юности, хотя некоторые авторы до сих пор пытаются доказать обратное. Было бы странно, если бы это было иначе; многие дворяне ушли, многие пали, а заговоры терпели крах. Некоторые авторы в своих мемуарах пишут об этом, и я объясняю это её личным качеством, которое заставляло её оставаться верной тем, кто, так или иначе, пострадал или погиб за неё.

Принц де Линь, который часто бывал во Франции в тот период и был одним из тех, кто часто посещал королеву, говорит о её характере: „Её сияющее благородство всегда было чем-то большим, чем просто гордостью; это было глубокое чувство верности, которое, возможно, отличало её от других принцесс, и общее благородство женщины и королевы, которое я никогда не встречал в ком-то ещё“. Это впечатление подтверждается тем, что граф де Ла Марк писал в своих мемуарах о Марии-Антуанетте, и я буду придерживаться этой точки зрения. Эти „два человека“ [Линь и Ла Марк], когда они подробно описывают характер принцессы перед герцогом де Куаньи, человеком зрелым, наделенным глубоким умом, и, наконец, граф Ферзен, полковник Королевского Шведского полка на французской службе, человек высоких чувств и безупречной чести, который, в эти годы юношеских увлечений, проявил себя как образец абсолютной преданности...»

[В начале 1779 года граф Аксель Ферзен, руководствуясь семейными традициями и личным выбором...] (текст прерывается)

«...людей, и вдохновленный новыми веяниями, охватившими Францию, настойчиво просил разрешения принять участие в экспедиции французских войск для борьбы за независимость, которая велась в Северной Америке. Наконец, благодаря тайному разрешению короля Швеции [Густава III], а также содействию своего посла графа Крейца, и благодаря дружбе графа де Верженна к его отцу, юный Ферзен был назначен адъютантом графа де Во де, который только что был назначен командующим первой экспедиции, которая должна была отплыть из Гавра-де-Грас, откуда войска вышли, но так и не отплыли.

Лишь весной 1780 года юный Ферзен отплыл из Бреста в качестве адъютанта графа де Рошамбо, командовавшего экспедиционным корпусом французской армии, отправленным на помощь американцам в их войне за независимость против Англии. Его письма к отцу, датированные этим периодом до 1783 года, когда война закончилась, представляют огромный интерес благодаря живому описанию этих кампаний. Приняв участие в экспедиции на Род-Айленд, Ферзен присутствовал на осаде и капитуляции Йорктауна, где английский генерал лорд Корнуоллис был взят в плен со всеми своими войсками 19 октября 1781 года, что внесло огромный вклад в прекращение войны. Юный Ферзен использовался генералом де Рошамбо в качестве адъютанта во время переговоров с генералом Вашингтоном и другими лидерами американской армии; именно он вел переговоры — предпочтение, основанное главным образом на его личных качествах, а также на его знании английского языка]».