За глухарями рассказ

Снова и снова память возвращает меня в те времена - самое начало 2000-х годов, когда я, ещё начинающий охотник, грезил глухариным током.
 
Как сейчас помню девятнадцатое мая две тысячи первого года. Заезжаю на своей "Казанке" в устье Большой Романихи. Река "дурИт" - в разливе. Летом - это совсем небольшая речушка в которой с трудом разъедутся две лодки "челдонки", а сейчас, подпёртая Вишерой, она образовала обширный залив с полуостровами и мысами, на которых ютились на приколе местные лодки. Вода поднялась под самый мост, что связывает деревню Романиху и лесовозную трассу, по которой раньше возили лес с далёких делянок.

Сперва нужно подняться в гору - в деревню, сходить попроведовать родителей моего другана Серёги Южанинова. Взбираюсь на крутИк, отсюда во всей красе открываются Вишера, Полюд, Епишинские поля, внизу у домов суетятся люди, идут привычные деревенские хлопоты. На минуту останавливаюсь полюбоваться пейзажем. Какой простор! Красота-то какая - идиллия! Чудное место эта Романиха - заманиха, ей Богу, вот так увидел раз и пропал - утонул в красоте!

Стихи складываются сами-собой:

Романиха - это поля,
Это чистые, быстрые реки,
Не влюбиться просто нельзя,
Моё сердце с тобою навеки!
 
 Ух ты, надо бы записать, может быть стихотворение получится когда-нибудь. Замечтался я что-то, однако надо торопиться, время не ждёт.
Серёгины родители встречают меня во дворе, занятые какими-то повседневными делами. "Здрасте, тётя Люба, здорова, Борис Петрович! Как дела, какие новости?" "Привет, Серёжа! Да у нас всё по-старому, какие новости, чай не в городе, это у вас там всё че-то делается", - смеётся Любовь Васильевна. "Вон дрова все поперекололи, да прибрали, картошка в яме есть ещё, на еду и на посадку хватит, вот и слава Богу".
Доложился: так мол и так, иду туда-то, вернусь завтра. Это было своего рода ритуалом - перед выходом в лес сдаёшь тёте Любе на хранение ключи от дома и телефон (в лесу связи всё равно не было), а по приходу она всё это "торжественно" вручает обратно - с возвращением мол тебя. Жму на прощание руку: "Пока, дядя Боря!" "Счастливо, Серёга! Собак я закрыл, чтоб за тобой не увязались." Борис Петрович улыбается, дымя папироской. 
Спускаюсь обратно к лодке, снимаю с транца "Вихрь-25," и закрываю в железную будку, отданную в пользование местными мужиками. Ну всё, мотор и лодка прибраны, рюкзак за плечи, верная "ижевка" туда же, и пошёл по трассе считать вёрсты.

А снегу на дороге ещё порядком, трасса идёт с юга на север, поэтому большую часть дня находится в тени высоких елей, и оттаивает очень медленно. Так и бредёшь, в полсапога утопая в рыхлом водянистом снегу, а местами, угодив в невидимую под снегом автомобильную колею, проваливаешься всем сапогом, начерпав холодной колючей массы. Приходится часто останавливаться, снимать то один, то другой сапог, и вытряхивать из них снежные опилки - не ходьба - маята одна, портянки и носки уже насквозь сырые. А между тем идти мне, только до избы, десять с гаком километров, и, предвкушая такие ковыляния - в припрыжку на одной ноге, в голове зарождается предательская, слабовольная мыслишка: а не повернуть ли обратно, и спокойно вернуться через неделю на следующих выходных, когда снег уже растает. Но нет, страсть к охоте побеждает малодушие! А значит - вперёд и только вперёд!

Да, не рассказал, а куда я собственно иду-то! Так вот, ещё год назад, в конце позапрошлой зимы, мои друзья - охотники, обходя капканный путик наткнулись на глухариные "чертежи" (глухарь, идя к токовищу, оставляет на снегу бороздки от крыльев - "чертит"), что является верным (хотя и не стопроцентным) признаком поляны для глухариных свадеб где-то поблизости. Сам я до этого уже два раза ночевал в лесу на снегу у костра, надеясь с утра на слух найти токующих глухарей - да всё не везло. Получив же такую "наколку", я, конечно, загорелся, ведь найти глухариный ток - огромная удача, далеко не каждому охотнику за свою жизнь доводилось побывать на глухарином току. Вот, к примеру, Борис Петрович Южанинов - батя моего корефана Серёги, уж на что знатный охотник - лося и медведя добыл немерено, а вот на глухарином току ни разу не бывал, только на косачиных.
 
Собственно, ток я нашёл в том же году, в последних числах мая, вырвавшись-таки из всех дел-забот, пришёл наконец-то на заветное место, да вот подойти к глухарю на выстрел у меня так и не получилось - знаний теоретических не хватило. Я что-то там слыхал, что подходить нужно когда глухарь "поёт", а вот как она звучит, эта "песня," - не представлял - ну не было тогда ещё на Вишере интернетов, негде было посмотреть. Так и пробегал в предрассветных сумерках - от ёлки да к осине, то к берёзе, от одного поющего петуха к другому, да так и не добыл никого, конечно, пораспугал только! Время было упущено, пора глухариных гульбищ стремительно заканчивалась. Вон и лист на берёзе уже с пятирублёвую монету - скоро уж лето, разочарованию моему не было предела!
 
Ну да ничего, орешек знаний твёрд, конечно, но, мы не привыкли отступать! И вот, спустя год, вооружившись знаниями - прочитав в одной умной охотничьей книжке всё о замысловатой песне лесных отшельников, я снова иду навстречу своей мечте! Щас поглядим, кто кого!

Распинываю ногами снег - вжух да вжух - на каждом шагу разлетаются из-под сапог барханчики ледяных алмазов. Вот уже и Большая Романиха, распрощавшись со мной и с трассой, повернула вправо по своим делам. Но я опять не в одиночестве: "Привет, Епишинская Романиха, дальше пойдём рядом с тобой!" Точное количество всех речек Романих мне до сих пор не известно, ну вот: Большая, Малая, Епишинская, Гаинская, Китковская, Выломошная, вон их сколько, и ещё какие-то есть, но я их названий не знаю.
 
В общем, следую пока по-над вдоль Епишинской Романихи. Да, есть на сегодня и ещё одно дело особой важности - сходить в избу, хоть она и не по пути мне сегодня, но обязательно нужно дойти и протопить родимую. После долгой зимы сколько там сырости в матрасах да в подушках скопилось, всё перетрясти нужно, да на жару прокалить. Ну и прибрать, подмести, опять, наверное, мыши вату с матрасов да мох со сруба повытаскивали в свои норы. Ух, я вам, окаянные!
 
Внезапно замечаю чью-то фигуру в ивняке у речки. Это кто там ещё бродит, по каким делам!? Ааа, так это Саша Кичигин рыбачит, по хариузей пришёл. Только он по речке всё поднимался, потому и не попал я на его след. "Чё, Сань, в болотниках? Молодец, ушлый, а я вон, вишь чё, как студент, пошёл в чём попало, вот и тащу снег в сапогах довеском." Саша забавно Икает, чуть не под каждое слово - приговорка у него такая: "И зря я припёрся, И не поднялся харюс ещё, рановато ещё видать", посетовал на судьбу Саня. На дворе вторая половина мая и довольно тепло, сам я иду в одной хэбэшке нараспашку, под ней лишь тонкая футболка с коротким рукавом. А вот Санька одет очень основательно: футболка, фланелевая рубаха, плотная камуфляжная куртка и поверх неё - стёганная ватная жилетка. Я всегда поражался такой терморегуляции организма романихинских мужиков - практически все они в любую погоду одевались так же многослойно и никогда не потели - "горцы" - так я уважительно-шутливо прозвал их. Ну а что, местность тут очень пересечённая - всё с сопки да на сопку - чем не горы, а мужики все поджарые, выносливые - ну чем не горцы! 

Тут же, по-быстрому сварганили чаёк в чифирбаке, перекусываем чем Бог послал - хлеб, сало. Саша достал из рюкзака домашний хлеб - мама напекла, известно, знатный хлеб у тёти Наташи, да как и у всех деревенских, пожалуй. "У вас И в городе, хлеб И не тот", ворчит Саша - "И кислый да сырой, не то што наш." Согласно киваю головой, рот уже набит ароматным мякишем. В разговорах о том, о сём допиваем чай с конфетами, и расходимся. "Пока, Санёк, И ни хвоста тебе!"- шучу я на прощание. "И давай уже иди с Богом, щеслива!"- кидает Санька мне в след, и его камуфляжная куртка скрывается под высоким берегом. До чего же дороги и памятны вот такие случайные встречи в глухой тайге, где на многие километры вокруг нет ни души, сколько в этих беседах на перекрёстках лесных троп искренности и взаимопонимания! Дай Бог, тебе, Саша, удачи, да хариуса полный кан, чтоб маму угостить, говорю я уже про себя, удаляясь всё глубже в лес.

Между тем и с трассой мне пришла пора расстаться: "Пока-пока, дорога жизни" - именно так в шутку про меж собой мы называли эту лесовозную дорогу-труженицу, сколько по ней было намотано пешекилометров - и не сосчитать! Дальше следую по едва угадываемой сквозь ветви деревьев просеке. Снегу в тени, понятное дело, становится ещё больше, ну да ничего, недалеко до избы уж осталось, дойду и просушусь у печки.
 
А вокруг меня, тем временем - Весна! Весна, в городе вызывающая, подчас, лишь раздражение, вытаивающим из-под снега мусором и раскисшей, хлюпающей под ногами грязной "кашей" - в лесу же предстаёт во всей своей первозданной натуральной красоте! Здесь Природа рисует ярчайшие картины возрождения и расцвета, вызывая в душе случайного зрителя чистейший восторг! Всё живое вокруг, стремясь напитать в себя как можно больше солнечной энергии, за короткое северное лето и дать продолжение своему роду, пульсирует в едином ритме: жить-жить-жить! Весь световой день наполнен оглушительным шумом щебетания, жужжания, чирикания, и ещё Бог знает какими звуками!
 
Изба встречает меня весёлой капелью с крыши - ещё дотаивают на ней последние клочки потемневшего и ощетинившегося еловыми иголками снега. "Ну здравствуй, избёнка, давненько не видались!" За прошедшую зиму всего пару раз наведывались мы сюда, после проверки капканов. Обхожу, осматриваюсь вокруг - вроде всё как было, всё на месте - вот и слава Богу. Переделав все хозработы в избе, отдохнувший, держу путь ещё дальше на север, и через километр выхожу на "зэковскую дорогу", так её прозвали, потому, что по ней когда-то возили лес заключённые учреждения В-300. Ну вот, конец моим мытарствам! Дорога абсолютно чистая от снега, так как идёт она с востока на запад, и весь день прогревается солнцем. Дальше лечу налегке да с песнями! Держу путь в направлении истока Талой Петрунихи. Теперь главное - не проглядеть, тот, едва приметный вОлок, который выведет меня к вершинке лога впадающего в Петруниху. Там-то и устраивают свои хоровые и сольные пения краснобровые красавцы. Взяв старт ещё с начала марта, брачные игры глухарей к этому времени давно уж прошли свой пик, и сейчас глухарки все уже на гнёздах - на тока не прилетают. Но самцы, по-видимому, не выплеснув до конца весь задор и страсть, всё ещё слетаются на токовища, только сейчас лишь поют на деревьях, не спускаясь на землю и не устраивая схваток.
 
Так-так, ага, вот та самая сухостойная пихта со сломанной вершиной, вот и он - вОлок! Раньше, когда здесь велись лесоразработки, по таким волокам таскали - волочили трелёвочными тракторами, спиленные деревья, вытягивая их к лесовозной дороге для последующей разделки и погрузки на лесовозы, а может и целыми хлыстами возили. Вывозили лес аж в Ныроб, как местные говорят.
 
По давно заросшему волоку, спускаюсь в лог, собственно лог и служил вОлоком - очень уж удобно было на тракторах по нему лес таскать. Теперь нужно выбрать место для ночлега. В прошлом году, когда я только искал токовище, не удалось мне сразу увидать этот едва приметный ориентир - тракторный след - припозднился в сумерках уже, потому как занимались распиловкой сухого валежника на плахи, для перекрытия избы. Так и просидел всю ночь до рассвета на "зэковской дороге", даже костёр не жёг, дабы не спугнуть заветных лесных певцов, хотя из "тёплой" одежды у меня была только куртка от костюма ОЗК. А над моей головой всю, правда недолгую, майскую ночь летали, свистя и хоркая, длинноносые вальдшнепы - "тяга" у них тут оказалась, "тяга" - это место такое, где происходят вальдшнепиные любовные ухаживания. То с одной стороны налетит, распылённый брачными играми, долгоносик, то с другой. Вот повезло же мне, такая свадебная свистопляска передо мной разыгралась! Можно было не сходя с места добыть несколько пёстрых петушков, но я здесь не за ними, я - за глухарями! Зато при таком концерте и ночь коротать было не скучно.
 
Спускаюсь всё ниже, к Талой Петрунихе, думаю уйти чуть подальше от места предполагаемого тока, чтобы не подшуметь прилетающих с вечера к токовищу глухарей. Метров через триста к моему логу подходит, объединяясь с ним, (уротят - как говорят местные мужики) другой лог, он проточный - это хорошо, будет вода для котелка. Осматриваюсь по сторонам - сухостой есть, береста тоже в наличии, всё, бивуак будет здесь. Нарубил охапку елового лапника на подстилку для лежанки, вырубил костровуху, теперь к ручью по воду. Ручеёк, наполненный талыми водами, щедро делится со мной живительной влагой, но надо кипятить - всё-таки вода мутноватая, мало ли что. Отдохнув и перекусив, планирую дальнейшие действия. С вечера, как написано в умной книжке, нужно выйти на "подслух" - попытаться услышать прилетающих глухарей, и примерно определить границы токовища. У каждого петуха есть своё персональное дерево, на которое он усаживается, прилетев на закате, ночует, а с утра начинает петь - токовать. Вот и нужно, как можно более точно, определить все места этих прилётов и посадок, чтобы утром в темноте не спугнуть какого-нибудь спящего певца нежданной встречей. Итак, выдвигаюсь обратно вверх по склону, хотя солнцу ещё далеко до заката, но лучше прийти заранее и подождать. Передвигаюсь медленно и осторожно, стараясь не ступать на сухие ветки, сопровождаемый редкими оттаявшими мухами. "А ну-ка не жужжите тут! Не видите, я на подслухе! Тихо!" Всё, пожалуй, встану здесь.

Стою наслаждаюсь красотой вечернего леса, и, вроде, даже забыл зачем я здесь, вот и солнце садится, уже сумерки. Как вдруг! Огромная чёрная тень пронеслась надо мной из-за спины, чуть не над самой головой, слышно было, как рассекают воздух мощные крылья! Я замер. Здоровый мошник перелетел на противоположную сторону лога и уселся где-то посредине высокой ели, ближе к стволу. Чуть погодя темнеющий и затихающий лес рассёк, буквально пронзил, доселе неведомой мне звук! Как будто старый дед прокашлял своё прокуренное горло в железную трубу печки-буржуйки - "кэхка", звук был скрипящий и звонкий, потом ещё раз - кэхака - и тишина! Сразу куда-то улетучилось вечернее умиротворение, и мою кожу, вдруг ставшую "гусиной", обдало внезапным холодком!

Что-то похожее произошло со мной, когда я в первый раз был на косачинном токовище. Расположившись затемно, задолго до рассвета, в шалаше, я сидел, оглядывая ближайшие деревья, в ожидании прилёта этих самых тетерь. И тут, как сзади, метрах в десяти, из чапыжника - чуфых- чуфых! Ах вы ж окаянные - они тут же и ночевали рядом с токовищем, ну кто бы знал! В общем, ушло тогда моё сердечко куда-то в район подошв!
 
Но у глухарей всё было гораздо величественнее - никаких тебе "чуфыханий" исподтишка: прилетел, степенно уселся на законное место, гордо вытянул шею, пронзительно отметился - всё - следующий. И следующие не заставили себя долго ждать. Ещё и ещё раздавались в темнеющем лесу хлопанья крыльев при посадке, и затем неподражаемое "кэхэ-кэхэ". Пернатые великаны рассаживались на почтенном расстоянии друг от друга, по какому-то, мне не понятному, ранжиру. Я насчитал ещё шесть прилетевших птиц, но, скорее всего, их было больше - токовище было очень обширное. Да уж, подслух удалсЯ, хапнул ощущений, не уснуть будет сегодня!
 
Оставив моих новых знакомых дремать до утра, возвращаюсь к своему пристанищу. Теперь можно развести костёр, заварить чайку да поужинать. А лес, как уставший за длинный трудовой день человек, тяжело вздыхая засыпал. Вся эта, щебечуще-пищащая братия, наконец-то успокоилась и забылась коротким сном, копя силы на новый день. Тут, я понимаю, что сделал ошибку расположившись рядом с ручьём: не слышное в дневной круговерти течение ручья в наступившем затишье бурлило, как горная река. Шумновато однако спать, да и негромкую глухариную песню будет заглушать мой неугомонный друг, а я надеялся услышать её прямо с лежанки...

В полудрёме коротаю ночь, то ли спал, то ли нет - да какой там, все мысли были об утреннем действе. Пламя костра, гипнотизируя, притягивает взгляд. Дружно потрескивают в огне сухие пихтовые ветки, периодически выбрасывая фейерверки искр. Искры поднимаются вверх, всё выше, кажется в самое небо, и там, соединившись с искрами других костров, разожжённых такими же бродягами-романтиками, как и я, все вместе образуют причудливый звёздный узор. Лишь только на фоне неба стали различимы верхушки деревьев - выдвигаюсь. Ну всё, с Богом! Осторожно иду, а вслед мне всё журчит - бубнит о чём-то своём опьянённый весной ручеёк. Уже отойдя несколько десятков метров, слышу отдалённые звуки тока и поднимаю взгляд к небу. Здрасте, приехали! На фоне светлеющего неба отчётливо вижу силуэт "молчуна" - прилетел под шумок, тихушник! Подвёл меня всё-таки ручей, не услышал я за его шумом прилёт молодого петуха - "молчуна". "Молчун" - петух прошлогоднего выводка, молодой ещё для серьёзных "разборок", вот так прилетает к токовищу и сидит, наблюдает как взрослые самцы разбираются между собой да самок делят. Голос подавать боязно ему - вдруг старшие не так поймут и наподдают - вот и сидит молча. Даже хотя и самок нет уже на токовище - всё равно голос не подаёт, ни-ни, вот до чего сильна иерархия в глухарином сообществе.
 
В общем застыл я - ни жив, ни мёртв, не знаю, что делать! Стрелять "молчуна" - нельзя - не по правилам это, не по охотничьей этике, нет в этом никакой доблести. Вот, думаю, взлетит сейчас предательски, и всё, хана току - все петухи насторожатся и замолчат, а может и улетят вовсе! Так и стояли мы неподвижно друг напротив друга - глухарь на ветке - я под деревом. А в воспалённом мозгу уже крутятся варианты негативного развития событий. Вот волочусь я уныло по трассе с пустым рюкзаком в сторону дома, а надо мной каждая птаха-пичуга лесная посмеивается: "Ну что, глухарятник, добыл свой трофей заветный!?" Дядя Боря лишь хитро улыбнётся: "Да, робяты, маловато ишо сноровки-то у вас". И, опять неизвестность ожидания следующего шанса. Ох беда- беда! Не зря ведь какой-то мудрый человек сказал:
 
 Поймёшь охотника тогда,
 Когда пройдёшь неоднократно
 Надежды полный путь туда
 И горемычный путь обратно.
 
Но тут мои унылые фантазии прерывает оглушительный звук энергичных взмахов, шум ломающихся веток, и суетно улетевший молодчик уносит вдаль мои несбывшиеся мечты! Занавес, тушите свет! В затянувшейся, казалось, навечно, паузе, повисаю меж небом и землёй. Николай Чудотворец, помоги, спаси, помилуй! Вправду ли услышал меня Святой Николай - не знаю, но откликнулись, снова "затэкали" глухари! Требую продолжения банкета! Всё-таки сказалась удалённость друг от друга певцов-глухарей, а сидели б рядышком, как косачи, то, по-любому, вспорхнули бы все, и будь здоров.
 
Унимаю дрожь в ногах, сглатываю комок в пересохшем горле. «Соберись!» - командую себе. Коленчатые переборы лесной симфонии уже отчётливо слышны. Прерывистое тэк, тэк, на втором колене переходящее в непрерывное тэк-тэк-тэк, и третье колено песни: да-да, вот это стрекотание, которое я год назад принял за голосок маленькой пташки, и есть третья - заключительная часть песни мошника - "точение". Лишь только в эти пару секунд самозабвенного "щебетания" глухарь действительно становится глухим, в буквальном смысле слова, - в этот момент он ничего не слышит. Именно в эти секунды охотник должен успеть сделать шаг, а если местность позволяет, то два-три шага. Тэк, тэк; тэк-тэк-тэк; тщчщрщ - непередаваемые словами звуки. Подхожу всё ближе. Петух вдруг замолкает, протэкав лишь первое колено. Жду. Первое, вот и второе, готовлюсь шагать под третье, но он опять замолчал! Вот задира, издевается что ли?! Но нет, в следующей попытке песня звучит как положено, и я успеваю сделать два больших шага к заветной цели. Вот уже вижу пышный веер распущенного хвоста! До чего же красивая, величественная птица! Может быть, вот так же как я сейчас, стоял на этом месте сотни лет назад, древний охотник, сжимая в руках деревянный лук, стоял обуреваемый азартом и восхищением, натянув тугую тетиву! Многовековая история повторяется, только вместо лука - ружьё, а вместо тетивы - пружина и спусковой крючок. Движение указательного пальца вызывает к жизни Бога огня, грохот выстрела врывается в слаженную симфонию ударом литавр! Могучий красавец, расправив крылья, протяжно планирует, но всё-таки падает с глухим ударом на склон лога... Всё, свершилось!
 
Не спеша, с почтением подхожу к своей добыче. До чего же он огромный! Мне уже ранее доводилось добывать глухарей, по осени, но это всегда получалось как-то быстро, стремительно даже: внезапный взлёт – выстрел - и всё. А тут, с такими "церемониями", всё по классике: песня - шаг - шаг - песня. Не зря ведь в книжках так подробно описывают сей процесс. Бережно беру тушку на руки, и, как положено по старинной охотничьей традиции, прошу у добытой птицы прощения: "Прости меня, глухарик, так уж заведено в природе: кто-то - добыча, а кто-то - охотник." Через несколько минут лес оправился от шока, и глухариный ток, как ни в чём не бывало, продолжил свершать своё древнее таинство.
 
Рассвет! С неба льются, даря жизнь всем земным обитателям, солнечные лучи, кажется они пронзают каждую клетку моего организма, и вместе с солнечным светом разливаюсь над миром и я сам в стремлении поделиться своей радостью со всеми людьми на Земле! Какое счастье - быть единым целым с природой! Если бы каждому горожанину, хоть раз в год отправиться в лес на несколько дней, на реабилитацию! Только обязательно одному, только так - в одиночестве, можно проникнуться природой и залечить все душевные раны! Насколько добрей и терпимее стало бы человеческое общество! Природа - лучший психотерапевт!
После кратковременной ночной передышки с новой силой продолжается лесная борьба за жизнь, за продолжение рода: жить-жить-жить! Снова динамики лесной акустики включаются на полную мощность.
Мне же пора возвращаться. Обратный путь всегда легче, если удача с тобой! Незаметно промелькнули километры. В голове, затуманенной недосыпом, крутятся каруселью, повторяясь и сменяя друг друга, кадры прошедших суток. Осознание всей полноты картины наступит позже, уже дома, когда выспавшись и отдохнув, сортирую и прибираю весь походный скарб, окончательно вычищаю ружьё и складываю его в сейф. За это время нагромождения эмоций и впечатлений упорядочиваются и складываются в памяти по полочкам.
 
Что ж, вот уже Романиха и Романиха - "Привет река, привет деревенька!" За время моего отсутствия река угомонилась и уровень воды изрядно упал. Лодки и шлюпки, обсохшие, без воды, напоминают выбросившихся на берег китов. Гляжу, а "казаночка" моя стоит сиротливо аж метрах в десяти от уреза воды. Ну да делать нечего - кантую постепенно моё плавсредство к реке. Далее всё согласно ритуалу: подъём в гору, встреча, приветствие, телефон и ключи.
 
Первыми встречают "обиженные" собаки. "Ну как там в лесу, рассказывай, а нас чего не взял!?" Именно так можно понять собачье поведение - то ластятся, то прикусывают, играя. Сразу вот так уйти - сегодня не получится - нехорошо - "событие" всё-таки, какое-никакое. Да и кто же откажется от тёть-Любиных пирожков с черничным вареньем? Конечно же захожу на чай. За столом всё обстоятельно, насколько это возможно, по горячим следам, рассказываю Борису Петровичу. Он уже оглядел мой трофей и оценил примерный возраст: "Приличный глухара, хвост шикарный, вон клюв какой потёртый, матёрый петух - лет пять, не меньше".
 
Получив такое важное для себя одобрение, внутренне выдыхаю - всё-таки Борис Петрович имел огромный таёжный опыт, и к его мнению, мы, молодые охотники, всегда прислушивались. Вот и славно, со спокойной душой и в приподнятом настроении отправляюсь восвояси. "Бывайте здоровы, до встречи!"
 
Отчаливаю, "Вихрь," бодро взбивая пену, о чём-то поёт за кормой. Что-то наподобие: " Краса моя, Романиха, душой к тебе приник!...", или может: "Я люблю, тебя, жизнь!..." Весна - такое время, что и моторы поют!
 
Давно уже ушёл в мир иной Борис Петрович Южанинов - наш наставник в охоте и просто добрый человек. Где-то в небесной тайге прокладывает он свои новые путики, ставит силки и капканы. Да и ток мой просуществовал ещё недолго. Очень уж, видать, приглянулся лесорубам тот хвойный лес вдоль ручья, недорубленный когда-то зэками, и на месте декораций глухариного драмтеатра сейчас одни пеньки. Но я верю, что глухари нашли себе новое подходящее место, и многовековая история продолжается.
 
Так и мы когда-то жили
От зари и до зари,
И влюблялись, и любили -
Мчались годы с той поры...
(А. Розенбаум)