п. 3. 4. 1

3.4.1. Подробности об Иешуа Га-Ноцри

3.4.1.1. Возраст - 27 лет. Погружённость мастера, как историка, в иудейскую старину позволяет предположить, что он, должен знать о пророчестве “о семидесяти седминах”. [Для справки: в Ветхозаветной Книге пророка Даниила, созданной предположительно в VI веке до н.э., имеется пророчество о седминах (семилетних периодах), которое позволяет определить дату прихода машиаха/мессии/христа/помазанника. На основании указаний Книги (Дан.9:25) неоднократно делались расчёты, учитывающие разное летоисчисление и разные календарные  особенности. Результаты всех вычислений, сделанных христианскими авторами, всегда попадают в интервал: 26-33 г.г. н.э., т.е. как раз на время Евангельских событий]. Не раз исполнение этого пророчества назначалось чётко - на двадцать седьмой год н.э. Очень похоже на то, что устанавливая возраст Иешуа, мастер руководствовался чудесным для себя совпадением, связанным с этим числом “двадцать семь”:
- он, получив выигрыш, начинает сочинять роман о Пилате в двадцать седьмом году (тысяча девятьсот двадцать седьмом - см. п.3.7.9 настоящей записки);
- он, естественно, подвёрстывает происходящее в романе к двадцать седьмому году от Рождества Христова. У него жители Ершалаима встревожены скорым проявлением мессии (Пилат говорит Афранию: «Чего стоил один этот мессия, которого они вдруг стали ожидать в этом году»). Разумеется, что ожидания жителей могут быть связаны только с исполнением пророчества Даниила, которое приходится у мастера на расчётный двадцать седьмой год. Эти даты - весна двадцать седьмого года I века и весна двадцать седьмого года XX века - сближают события разных времён, связывают их для мастера в один узел;
- не удивительно, что возраст Иешуа - двадцать семь лет. Отсчёт времени в романе мастера идёт от “рождества Га-Ноцри”(ха!) (Вот, кстати, пример намеренного “У.О.” /сокр. от «устоявшийся образ»/ - читатели (почти как жители Ершалаима) ожидают увидеть возможного мессию и невольно связывают только что предъявленного им Иешуа, с этой фигурой).

3.4.1.2. Внешность - на лице следы побоев («под левым глазом …был большой синяк, в углу рта – ссадина с запекшейся кровью»); голос высокий, «мучающий» Пилата. Одет в «старенький и разорванный голубой хитон» (позже эта одежда превратится в «грязные тряпки, лежащие на земле у столбов, от которой отказались палачи»). На ногах «стоптанные сандали». Голова всегда покрыта: вначале «белой повязкой с ремешком вокруг лба», в конце - чалмой. (Здесь опять стоит упомянуть про “У.О.” - все до сих пор, словно заворожённые, видят на казнимом Иешуа почти что терновый венец, но он в чалме, как и его соседи, разбойники).

3.4.1.3. Место рождения - казалось бы его прозвище указывает на то, что он “из Назарета”, но Га-Ноцри называет Пилату другое место своего рождения - город Гамалу [Для справки: оба города: и Назарет, и Гамала находились в Галилейской области Римской Иудеи. Гамала начала I века н.э. известна в еврейском народе, как родина Иуды Галилеянина (Иуды Гавлонита), которого Иосиф Флавий называл “софистес”, то есть “учёный”, “философ”. Также Иосиф Флавий считал его основателем секты зелотов - радикалов, принявших позже активное участие в войне против Рима, которая закончилась разрушением Второго Храма. Основа учения этой “философской школы” по Иосифу Флавию: отрицание любой земной власти над народом Израиля, кроме власти Бога (“они говорят, что Бог должен быть их единственным Правителем и Господином”). Иуда Галилеянин возглавил восстание против римской власти в 6-7 г.г. н.э. и был убит, а две тысячи его последователей казнены].

3.4.1.4. Семейное положение - по словам Иешуа: «я один в мире». Родных у него нет. Жены нет. Детей нет. Родителей не помнит («подкидыш», «сын неизвестных родителей»). Об отце слышал, что тот «был сириец». Кто ему об этом говорил: приёмные родители или добрые соседи? О матери вообще не упоминает ничего. Важно: хотя «по крови» Иешуа мог быть и не евреем (возможно, мамзером), он был точно обрезан - во время казни все, кто был рядом (включая и Левия Матвея), видели его голым: «в паху… сидели жирные слепни», и если бы он был необрезанным, это вызвало бы всеобщее нескрываемое удивление, т.е. он был “иудейской веры”. Социальный же статус у него из-за дефекта родословной был невысок. Что, однако, не помешало ему научиться грамоте.

3.4.1.5. Образование - знает грамоту и греческий язык. Про то, что знает ещё и латынь, Пилату он сообщать не спешит. Где учился, как учился и кто были его учителя и воспитатели - неясно.

3.4.1.6. Профессия - «бродячий философ». Учеников у него нет. Левия Матвея учеником не считает, называет его своим «спутником». Кстати, он Матвея вообще не очень жалует: охотно “сдаёт” его на допросе у Пилата, говорит про него: «один с козлиным пергаментом», и ни разу(!) не упоминает в его отношении своё любимое словосочетание «добрый человек».

3.4.1.7. Вероисповедание - «Бог один, в него я верю», говорит Иешуа, как и положено правоверному иудею. Дальше же он рассказывает Пилату кое-какие свои мысли, до которых «своим умом дошел». В этих его мыслях есть кое-что, позволяющее отметить его знакомство с “философской школой” Иуды Галилеянина, вроде: «человек перейдет в царство…, где вообще не будет надобна никакая власть», правда, тут Иешуа забывает продолжить фразу словами “кроме власти Бога”, но, видимо, до этого суждения (вполне себе ветхозаветного) он своим умом почему-то так и не добрался. Странно. Вообще же, всё, что он сообщает Пилату есть очень краткое, конспективное изложение идей неведомого им обоим гиганта слова - Льва Николаевича Толстого. [Для справки: в далеком будущем, через тьму веков, Лев Николаевич прозрит случившееся когда-то в Иудее и представит собственное видение тогдашних событий в своём изложении Евангелия - “Соединение и перевод четырёх Евангелий” (первое издание “Краткого изложения” появилось на английском языке в Лондоне в 1885 году). Ключевой особенностью “Евангелия от Толстого” было то, что в нём отвергалось божественное происхождение Иисуса, а также отрицалась “достоверность рассказов о чудесах и о Воскресении” (Толстой считал их поздними добавлениями). Вообще же для Льва Николаевича Иисус - обычный человек (уж, точно не Бог), и просто, очень-очень “правильный” проповедник. В феврале 1901 года Святейший синод засвидетельствовал “отпадение от Церкви” “нового лжеучителя, графа Льва Толстого”. К этому времени граф написал уже немало публицистических статей и трактатов, которые послужили идеологической основой для неформального движения “толстовцев” или “tolstovstvo” по всему миру (там и про непротивление злу насилием, и про “вечный храм, основа которого – истина”, и про то, что “люди добры”, ну и про вегетарианство вдобавок). В Российской империи пытались ограничивать распространение всех этих книг, в связи с чем, первое издание Соединённого Евангелия в России было осуществлено только в 1907 году]. Надо думать, что мастер подростком (см. о возрасте мастера п.3.7.1 настоящей записки) прочитал книгу графа и пережил из-за прочитанного некое шатание христианской веры, возможно, даже “культурный шок”. Поэтому, очень похоже на то, что сочиняя роман о Пилате, он не стал глубоко вдаваться в подробности учения выдуманного им Иешуа (роман всё-таки о Пилате, а не о Га-Ноцри), а использовал памятный с юности, готовый прототип - представил Иешуа, как сильно упрощённый, можно сказать, облегчённый парафраз образа Иисуса, созданного Толстым. Не стоит также забывать, что Лев Николаевич своими идеями оказал сильное влияние на формирование движения христианского анархизма, а мастер, видимо, имел печальный опыт общения с продолжателями этого движения - с деятелями анархо-коммунизма, в результате часть анархических взглядов проникла в мировоззрение сочинённого им Га-Ноцри. (Кстати, здесь вновь нельзя не вспомнить про “У.О.” - многие читатели, словно заворожённые, видят в Иешуа некую боговдохновенную фигуру, в то время как перед ними предстает сотворённый мастером (совершенно, как живой!) герой, сработанный им из материала, уже перелицованного другим великим мастером).

3.4.1.8. Невиданные способности -  «Нет, нет, поверь мне, я не врач», говорит Иешуа Пилату. Но головную-то боль он ему всё-таки вылечил! Что же это было? Гипноз? Использование гипноза многое разъясняет, во всяком случае в Москве почти через пару тысяч лет так и решили! Шутки шутками, но Пилат явно находился под воздействием голоса Иешуа («голос говорил», «он услышал голос»), а после того как он на него взглянул «прокуратор поднялся с кресла, сжал голову руками, и на желтоватом его бритом лице выразился ужас». Льву Николаевичу в его Евангелии такой сюжетный ход в голову не пришёл, но в романе мастера ещё пару раз всплывает ссылка на схожие ситуации:
- когда Матвей заболел непонятной болезнью, которая внезапно началась вечером в среду и также внезапно кончилась утром в пятницу, что позволило Иешуа без него уйти в город;
- когда во время казни Иешуа «вёл себя странно»: «пытался заглянуть в глаза то одному, то другому из окружающих», добиваясь, так сказать, визуального контакта.

3.4.1.9. Пребывание в Ершалаиме - историю событий в городе, о которой рассказывает мастер, можно разделить на две части: до нахождения Иешуа в Ершалаиме, и после того, как он там объявился.
* Для начала следует рассмотреть события, предшествующие его появлению в городе:
    - в течение не более чем двух предыдущих недель в городе произошли волнения: призывы к бунту, мятежу («какой страшный месяц нисан в этом году!»). Был бой, погибло четыре римских солдата. Римским властям удалось задержать двух их убийц. Ещё одного разбойника (Вар-раввана), убившего Храмового стража, схватили местные иудейские власти;
    - Понтия Пилата в то время ещё не было в городе. Он был в своей резиденции в Кесарии Стратоновой, что на берегу Средиземного моря, и приехал позже - на время празднования Пасхи. Въехал он в Ершалаим за несколько дней до праздника, сопровождаемый первой когортой Двенадцатого Молниеносного легиона, швыряя деньги в толпу нищих. Место его жительства в городе, его Ершалаимская резиденция, претория - дворец Ирода. Ни город, ни дворец прокуратору не нравятся, но он вынужден исполнять императорскую службу: «тасовать войска, читать доносы и ябеды», проводить судебные разбирательства;
    - как раз в эти дни прокуратором окончательно определяется судьба трёх арестованных. Ясно, что два разбойника, которые «числятся за прокуратором», будут без сомнений казнены за убийство римских солдат. Смертный приговор для Вар-раввана, уже вынесенный на этот момент Синедрионом, после рассмотрения его дела на суде у Пилата, тоже утверждается прокуратором. Все трое осуждённых посажены в римскую темницу и томятся в ожидании позорной казни - «повешения на столбах». Понятно, что римляне ждут наступающего праздника (который в этом году ещё и с субботой совпадает), чтобы устроить казнь с максимальным эффектом - как раз перед Пасхой, при стечении многотысячной толпы «богомольцев», прибывших в город на праздник, в назидание всем, кто думает бунтовать против кесаря!
* Именно в это время, в город «через Сузские ворота, пешком, ..в сопровождении одного Левия Матвея» приходит Иешуа.
    - Иешуа потом расскажет Пилату: «никто меня тогда в Ершалаиме не знал». Он своими речами смущает народ на базаре (видимо, в синагоги-то его не пускают), «праздные зеваки в Ершалаиме ходили за ним по пятам». И естественно, в напряженной обстановке этих дней, он обращает на себя внимание, как римской Тайной службы (Афраний знает про него, что он многословен), так и иудейской Храмовой стражи, которая присмотревшись к нему, после нехитрой операции с участием Иуды из Кириафа, его арестовывает;
    - захват Иешуа производится «добрыми людьми» в доме Иуды в ночь со среды на четверг. И весь четверг проходит в заботах: с Иешуа “беседуют”; отправляют на суд в собрании Малого Синедриона; там приговаривают его к смерти; затем - бюрократические проволочки: переговоры между иудейскими и римскими чиновниками о срочном рассмотрении дела у прокуратора; а ещё, ведь, осужденного нужно к тетрарху Галилеи Ироду Антипе препроводить за подтверждением приговора (Иешуа, как галилеянин, находится в его юрисдикции). Ирод по случаю праздника, как и прокуратор, тоже находится в городе. Но как быстро удалось к нему попасть и видел ли он Иешуа - непонятно, известно только, что он «отказался дать заключение по делу и смертный приговор Синедриона направил на утверждение» прокуратору; в общем, много чего нужно было успеть с ночи четверга до ночи пятницы; и наконец, ранним утром пятницы невыспавшийся Пилат, страдающий от головной боли, выходит на террасу ненавистного ему дворца, требует привести обвиняемого, видит перед собой потрёпанного, связанного Иешуа и начинает его допрос.

3.4.1.10. Обвинения - против Иешуа выдвинуто два обвинения, которые изложены на двух разных кусках пергамента:
- в первом куске: «подговаривал разрушить храм». Это серьёзно? [Для справки: Иосиф Флавий (не раз в этой записке упоминаемый) рассказывает в своей книге “Иудейская война”, что за четыре года до этой войны, начавшейся в 66 году н.э., в Иерусалим во время Праздника кущей пришёл некий Иисус бен Ананий и начал пророчествовать о разрушении города и Храма. Еврейские лидеры Иерусалима его поймали-арестовали, отлупцевали, осудили на смерть и выдали римлянам на казнь. Тогдашний прокуратор Луций Альбин, рассмотрев дело и выслушав от этого избитого Иисуса завывания о разрушении Храма, счёл его сумасшедшим, велел выпороть и отпустить]. Да! Всё серьёзно, но не настолько, чтобы доводить дело до казни обвиняемого. Как и оказалось на примере с Иисусом бен Ананием;
- во втором куске: записано, что Иешуа Га-Ноцри говорил что-то “не то” про власть кесаря. Это - серьёзно! Это прямо подпадает под римский закон “Об оскорблении величия римского народа” (lex maiestatis). [Для справки: в период правления императора Тиберия этот давний закон (принятый ещё в Римской Республике для “защиты государства”) окончательно превратился в “инструмент политических репрессий”. Критерии “оскорбления величия” стали чрезвычайно размытыми, зато оформился класс профессиональных доносчиков /лат.- delatores/, которые получали часть конфискованного имущества осуждённых. Под действие закона могли попасть все и всё - действие или бездействие, слова или мысли, особенно в отношении личности императора/принцепса/кесаря. Наказание включало: смертную казнь (обычно обезглавливание), конфискацию имущества и полное поражение в правах. Тацит в своих “Анналах” упоминает историю дела Гая Силия и Созии Галлы (24 г. н.э.): Гай Силий, полководец, всадник, победитель галльских повстанцев в Нижней Германии, и его жена Созия Галла были обвинены в оскорблении величия (“…своей несдержанностью он восстановил против себя принцепса…”). Подсудимому не дали говорить во время разбирательства в сенате, и он покончил с собой, не дожидаясь вынесения приговора. Имущество Силия было конфисковано в пользу Тиберия, Созию Галлу (как сообщницу) приговорили к изгнанию. Изображения Силия должны были быть уничтожены в соответствии с сенатским постановлением о Damnatio memoriae /проклятие памяти/. И примеров таких тогда было достаточно]. Да! Страшно. «Погиб!». Пилату было чего опасаться (более, чем арестанту, который по наивности в римском инакомыслии не разбирался)! При бездействии игемона, казнь, скорее всего, уже маячила для него самого, всадника Золотое Копьё, delatores бы постарались.
В этом деле наличие двух кусков пергамента - вот хорошая загадка! Как, когда и кем каждый из них был составлен? Почему их два и почему они попадают в руки Пилату по очереди? История путанная. Разгадка будет чуть позже (см. отметку[|] в части 3.4.2).

3.4.1.11. Перемены в поведении - важно проследить за тем, как меняется поведение Иешуа на допросе:
- вот он появляется на террасе: «с тревожным любопытством глядел на прокуратора», «подался вперед»;
- после Марка Крысобоя: «поспешно ответил», «живо ответил»;
- начало допроса: «опять оживился, глаза его перестали выражать испуг», «напрягаясь в желании убедить, заговорил», «охотно объяснил», «усмехнулся»;
- после излечения головной боли Пилата: «говорил, благожелательно поглядывая», «спросил, очень оживившись», «светло улыбаясь, возразил», «мечтательно сказал»;
- конец допроса: «голос его стал тревожен».
Не сложно заметить, что до самого конца допроса он вообще не чувствует серьёзности момента, совершенно не испуган, оживлён и как будто уверен, что скоро выйдет на свободу. Он даже предлагает Пилату вместе прогуляться: «а я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными». И только в конце он неожиданно и резко напрягся: «а ты бы меня отпустил, игемон, я вижу, что меня хотят убить». Почему он поначалу так себя ведёт? Ответы просятся разные. Но главное - он уверен(!), что если ему с кем-либо переговорить, тот «резко изменится». Примеры таких перемен у него уже есть (мастер рассказывает только о двух): это точно Левий Матвей и огородник из Вифании. А ещё он “покушается” на Марка Крысобоя. Иешуа ищет диалога, ему важно донести другому свои мысли и убедить его в своих взглядах. Тут и “гипноз” ему, кстати, в помощь. Но! У него это получается, судя по всему, только при общении с глазу на глаз и, видимо, пока не со всеми. “Метод” требует регулярной практики. Вот с Пилатом у него почти(!) получилось. Но зачем ему Пилат? Станет ясно чуть позже (см. отметку[||] в части 3.4.2 настоящей записки (необязательной к прочтению)).

3.4.1.12. Первый шаг - днём в среду Иешуа в одиночку отправляется из Вифании в Ершалаим. Матвей собирается идти следом за ним вечером, но сваливается с ног от неизвестной хвори более чем на сутки. Иешуа же спешил в город на встречу с Иудой из Кириафа. Он позже расскажет Пилату, что познакомился с Иудой прямо в тот же день - в среду вечером, но он соврёт. Дело в том, что Матвей, оставшийся болеть в Вифании, не мог, следовательно, встретиться с Иудой в тот же вечер, но откуда-то его всё-таки знал. Ведь Матвей хочет зарезать Иуду потому, что именно его подозревает в том, что тот подвёл Иешуа под арест. Значит Матвей вместе с Иешуа уже встречался с Иудой из Кириафа ранее (до среды, скорее всего во вторник), и что-то недоброе в нём почуял. Понятно, что Храмовая стража уже начала “разработку” Иешуа и знакомство этой парочки с Иудой было частью плана операции. Иуда проявил любопытство к высказываниям Иешуа, чем привлек к себе его внимание (попутно вызывав недоверие у Матвея). Иуде удалось скрытно от Матвея пригласил Иешуа к себе домой на вечер среды. Уже в доме Иуда высказал «величайший интерес к мыслям» Иешуа, и тот сразу же заглотил этот крючок. Завязывается их беседа.
С этого момента история начинает превращаться в натуральный триллер о работе спецслужб, с которой автор настоящей записки знаком только по художественным произведениям (в отличии, судя по всему, от мастера), поэтому вынужден взять на себя непростую ношу: во всём разобраться (вместе с любознательными читателями) и рассказать о нескольких параллельных линиях повествования (которые к тому же регулярно пересекаются), и в них не запутаться. Подробности см. в части 3.4.2 настоящей записки (необязательной к прочтению).

3.4.1.13. Последний путь - начинается для Иешуа в повозке с двумя другими осуждёнными. У них белые доски на шее, на каждой из которых «написано «Разбойник и мятежник» на двух языках – арамейском и греческом» - это официальное, видное всем, юридическое обвинение от римской власти, на основании которого прокуратор вынес им смертный приговор. Их окружает конвой, за ними едут повозки шанцевым инструментом и со столбами для повешения. Игра сложилась не в пользу Иешуа. О чём он думал, смотря вдаль, туда, куда его увозили? Неизвестно. Но можно попробовать догадаться.

3.4.1.13.1. На столбе. Неизвестно практически ничего и о последних часах Га-Ноцри. Читатель узнаёт о них в пересказе Афрания. Но всё ли, что он рассказывает Пилату достоверно? Следует рассмотреть их разговор подробнее:
        * итак, Пилат спрашивает: «напиток ИМ давали перед повешением на столбы?». Афраний «закрыл глаза» и ответил: «Да. Но ОН, отказался его выпить». Вот и первая двусмысленность:
            - если напиток давали им всем, а только один Иешуа отказался, то остальные-то могли его выпить, но, ведь, не пили же - никаких перемен с ними не произошло. Т.е. от того, «что предлагается по закону» отказались, видимо, все - подумали, что умирать на столбе «от ожогов солнца» надёжнее. Интересно, но сомнительно. Значит, напиток давали только Иешуа? И это вряд ли. Дисмас точно бы и себе потребовал этого питья («Несправедливость!..»), получился бы из-за этого напитка короткий, но совсем ненужный шум;
            - выходит, что напиток вообще никому не давался, и Афраний врёт Пилату. Зачем? Скорее всего, выяснив каков Га-Ноцри “в деле” (на допросе у Пилата тот свои невиданные способности продемонстрировал), начальник тайной службы решил довести эксперимент до конца: проверить, как поведёт себя Иешуа в безвыходной ситуации, будет ли как-то пытаться использовать свои возможности, чтобы освободиться. И Афраний этого добился! Иешуа повёл себя «странно» - пытался заглянуть хоть кому-нибудь в глаза «и все время улыбался какой-то растерянной улыбкой». А когда он понял, что “гипноз” не пройдет, и вырваться уже не судьба, отключил сам себя: «счастливее двух других был Иешуа. В первый же час его стали поражать обмороки, а затем он впал в забытье…»
        * далее Пилат интересуется: «В каких выражениях он отказался?». Тут опять двусмысленность:
            - уже понятно, что напиток Га-Ноцри даже не предлагался, значит и отказываться ему в каких угодно выражениях было не от чего. Не должно было быть этого разговора у столбов;
            - но Афраний, «опять закрывая глаза», говорит, что Иешуа сказал: «что благодарит и не винит за то, что у него отняли жизнь». Опять врёт? Можно предположить два варианта: 1) Афраний говорит правду и Иешуа это сказал. Почему? Нельзя исключить, что «притворяясь сумасшедшим» Иешуа включил, что называется, “непротивленца”, в последней попытке манипулировать уже Афранием, использовать свой “метод”, обратившись к нему с проповедью прощения. Не сложилось; 2) Афраний врёт. Зачем? Например, затем, что лукавый Афраний, заметив в Пилате нестабильность поведения, решил таким образом ему подыграть, приободрить расстроенного игемона. И ещё раз присмотреться с странностям прокуратора.
        * но один раз, по крайней мере, Афраний в разговоре точно не соврал. Когда сообщил Пилату об Иешуа: «ЕДИНСТВЕННОЕ, что он сказал, что в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость». Выходит, что никаких других слов на столбе, до впадения в забытьё, Иешуа всё-таки не произносил. Но к кому относились эти единственные слова:
            - мастер сделал всё, чтобы читатель отнёс их на счёт Пилата. И это может быть так. Но может быть и по другому;
            - Иешуа вслух сказал то, что мучительно вертелось в его голове. У него вырвалось, то о чём он думал всю дорогу до места казни. То, чего он себе не мог простить - свой испуг в конце допроса (см п.3.4.1.11 настоящей записки). Он струсил и утратил свою “связь” с Пилатом. Не смог его дожать. И что тому виной? Трусость, вот главный порок.
Были ещё и совсем последние слова Иешуа, произнесённые им со столба. Точнее одно последнее слово. О нём не сказал Пилату Афраний (видимо, не посчитал важным). Его услышал автор романа - мастер. Это последнее слово - «игемон». В отличии от Левия Матвея (ругавшегося с Богом на северной стороне холма), Иешуа Га-Ноцри до самой смерти ни разу не обратился к Господу. И умер с наименованием чина другого господина на устах… Великодушный игемон, видимо, очень желал облегчить страдания казнимых (не исключено, впрочем, что за них похлопотал первосвященник иудейский, который пытался соблюсти ритуальную чистоту по иудейскому закону перед великим праздником (Втор.21:22-23 - “если в ком найдется преступление, достойное смерти, и он будет умерщвлен, и ты повесишь его на дереве (столбе), то тело его не должно ночевать на дереве, но погреби его в тот же день”)). Во всяком случае, «в пятом часу» с начала казни на Лысую Гору прибыл трибун с указанием от прокуратора - всех разбойников умертвить. Так и закончилась жизнь Иешуа Га-Ноцри.

3.4.1.13.2. На лунной дороге. После казни «разбойников и мятежников» Пилат распорядился: «во избежание каких-либо сюрпризов …немедленно и без всякого шума убрать с лица земли тела всех трех казненных и похоронить их в тайне и в тишине, так, чтобы о них больше не было ни слуху ни духу». Что и было «быстро и точно» исполнено командой Афрания. Трупы одели в хитоны и отвезли в пустынное ущелье к северу от Ершалаима. Там в глубокой яме похоронили всех трех казненных. «Яма зарыта, завалена камнями». И только уже сам мастер вернул «нищего философа», «безумного мечтателя и врача» на встречу с Пилатом. Да и то не сразу. О том, почему по лунной дороге «какой-то молодой человек в разорванном хитоне и с обезображенным лицом» идёт к Луне рядом с Понтием Пилатом и его собакой см. последние части настоящей записки.