В небесах парящий...

Мне сон приснился — дом дощатый с покинутой верандой летней. Он посреди равнины, забытый всеми: облупленная краска стен, рассохлись доски. Перила на веранде едва держали. Качались, будто бы моля: «Не тронь меня, погибнем. Мы так устали от ваших рук и оплеух, когда во гневе вы бывали». А воздух был такой, что лучше не дышать. Давило горло, зело мутило... А тут в груди тупая боль. Тошнить приспело. Таблеток негде взять. И тут взмолился я: «Хотя бы малость дай ещё пожить?! Зачем? Тебе видней... Я волю буду исполнять твою. Клянусь! Не подведу!»

Проснувшись, лежал я долго, глядя в потолок. Там за окном дождь моросил брезгливо, монотонный и бесконечный, как череда событий, слившихся в один попсовый ком. Смешались: встречи, разговоры, обещания, которые в словах остались, дела не сдвинув с места. А утром у подъезда соседа встретил. Мы обменялись фразами  — «Ну как дела?», — но в этом не было тепла, ни искренности тоже. Хотел ответить: «Не родила ещё. Планирую аборт». Но не сказал. Так принято впустую, пустыми фразами бросаться, не думая о содержании порой того, что говоришь... Да мне ли с перепоя рассуждать об этом. Интеллигент я вшивый. Всегда унылый, с головой поникшей в асфальт уткнувшись взором, по городу брожу, людей не замечая.

Курить с похмелья не хотелось. Да и вообще — укрыться бы от этого ненастья, от зевоты, от душащей всё утро рвоты, чем не поймёшь с налёта... Холодный и колючий ветер будто бы специально искал в одежде щели. В душе и в мыслях, добавляю. Он пить себя заставил, пока от холода в чечётку зубы не начнут стучать. Рвануть полстакана опять и в койку. Поможет? Вряд ли... Но пусто всё равно внутри. Душевного тепла мне не хватает. Тепла вот так вот просто. Без пафоса, без объяснений и условий. Мой путь к погосту лежит за церковью разрушенной в траве. И так непросто жить порой: хоть волком вой, скули собакой, пускайся в драку. За справедливость — она во снах не снилась. А наяву? А ну... её...

Тут вспомнил строки, которые когда-то записал в блокнот: «Давайте выпьем творческой настойки». Но как делить на это глотки? Как жизнь делить, сумятицу из слов? Как память поделить, дожди и несвободу? Вопросы без ответов. Они крутились где-то, как листья на ветру, — то приближаясь, то прочь стыдливо удаляясь.

А что я в зеркале? Там отражался человек, которого едва я узнавал. Глаза потухшие. Стоял, сутулясь, под грузом будто бы каким-то. Да, я не умел притворой быть. Глаза не закрывал на пустоту, на фальшь, на то, как время тонет в тине. Я правду говорил в лицо. Меня считали подлецом высокомерным. Но хрен бы с ними. Отныне гнуться не намерен. Уверен в правоте своей.

Душа покоя не сулила. Художником себя по сути мнила. Пыталась рисовать тот дом — из сна. Там, где живут и прошлое, и тени, и ямы за забором для кого-то. Где голоса услышать можно давно умолкших. Коснуться, что утрачено, на что силы потрачены. Но каждый мазок получался неровным, образ — размытым, чем-то чёрным прикрытым. От этого становилось стыдно. Стыдно за то, что я всё ещё цеплялся за эти обрывки, за эти иллюзии. Что тут делать — у меня контузия в отношении к миру.

Что в зеркале вижу? Старые люди, будто ветошь, изношены. Требуют себе подтяжки, силы, операции по выправлению жизни. Не в осуждение, а в печали так думаю. Я сам пока мыслю — не слабоумный. Мы так часто прячемся за словами, за улыбками, за делами, что забыто главное — быть счастливыми. Быть честными хотя бы с собой. Не гнаться за тенью и жить «на убой».

Закрыл глаза. Представил. Душа, уставшая, но всё ещё живая, танцует в глубине меня. Вприсядку, вопреки всему и без оглядки на то, «кто и чего там скажет». А если что, отмажет «дядя». Даже в боли есть жизнь, в пустоте есть надежда. Однажды этот дощатый дом перестанет сниться, потому что я наконец найду свой настоящий, но внутри себя и в небесах парящий!

                июнь 26г.)"