О Пушкине и о себе

Всё началось в третьем классе, когда на уроке чтения учили наизусть "У лукоморья дуб зеленый". У всех нормальных детей это прошло бесследно, а у меня в голове перемкнуло. Я прочел "Руслана и Людмилу" полностью и внезапно осознал, что рифмовать - это здорово. И если Александр Сергеевич мог писать обо всем подряд, то почему я должен молчать?

Мой "пушкинский" слог наложился на бытовые реалии, и начался сущий кошмар для окружающих. Я принципиально перестал разговаривать прозой.

Вот типичный диалог того времени:

- Вадик, суп согрелся, иди ужинать.

- О мать моя! Мой взор тускнеет,
  Не супа ждет моя душа...
  Плита на кухне пламенеет!
  Пожарь котлет для малыша!

- Быстро за стол, Онегин недоделанный!


Когда меня заставляли мыть полы, я садился в углу, принимал позу задумчивого мыслителя и выдавал:

"Унылая пора! Очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса...
Но швабру в руки взять - одно страданье,
Пусть тряпка мимо пролетит шурша".

За что тут же получал этой самой тряпкой по известному месту.

Думаете, я перерос это? Как бы не так. Пушкинский вирус мутировал и остался со мной навсегда, превратившись в своеобразный словесный тик.

Объяснительные на работе (из-за опозданий, невыполненного плана и т. д.) "под Александра Сергеевича" были регулярными. Моя классическая объяснительная выглядела так:

"Октябрь уж наступил... А вместе с ним на Профсоюзной пробки. Будильник, мой коварный враг, безмолвствовал в подушках, и я, объятый сладким сном, не внял призыву долга. Прошу прощенья. Каюсь, шеф".

Начальник сначала дергал глазом, а потом начал копить мои записки, чтобы издать их сборником.

Когда мне звонили с предложением "уникального кредита на выгодных условиях", я включал режим Бориса Годунова.

- Алло, Вадим Павлович? Для вас есть предложение...

- Внимай мне, дева цифрового века! Мой кошелек пустей, чем нищего сума. К чему лукавить? Твой процент - узда, что шею давит! Оставь меня, уйди, забудь мой номер!

Обычно на том конце провода наступала гробовая тишина, после чего "дева" робко говорила: "Извините, я поставлю отметку, что вам неудобно разговаривать".

Мои попытки ухаживать за девушками в стиле "Я помню чудное мгновенье", к сожалению, разбивались о непонимание современными барышнями классической поэзии. Красотки почему-то пугались пушкинского слога, спрашивали, хорошо ли я себя чувствую и предлагали вызвать скорую. Психиатрическую. Приходилось переходить на обычный человеческий язык, хотя рука так и тянулась написать очередной девушке письмо кровью на пергаменте.

Но жениться мне всё же удалось. Жена оказалась нечувствительной к высокому слогу. Однако на семейных застольях меня не пускают к микрофону без предупреждения. Потому что вместо "счастья, здоровья" я обязательно выдам пятистопный ямб про юбилей тети Люды, где она предстает как "чистейшей прелести чистейший образец", несмотря на то, что только что самолично прикончила целую тарелку холодца.

В общем, Пушкин не сделал из меня великого поэта, но сделал кое-что получше - главного бытового стендапера в радиусе пяти километров. И если бы Александр Сергеевич узнал, какими стихами я разговариваю с продавщицей в овощном ларьке, он бы одобрительно подмигнул мне со своего портрета. В этом я нисколько не сомневаюсь.


Картинка от ИИ