Охмурят и сглазят

Рассказ опубликован в литературно-художественном журнале  «Новая литература».

Книга Судей:
«Каждый делал то, что ему
казалось справедливым»
(Судьи 17:6).

***
Он не понимал, почему не хотел свою жену-красавицу, хотя любил, когда она по утрам голая ходила по квартире. Его же в это время терзала одна лишь мысль:

— Ах, была бы ты чужой женой, цены бы тебе не было!

Это была жадность к чужому и недовольство тем, что имел сам. Даже в детстве чужие игрушки ему казались лучше, чем свои, а конфета из чужого кулька была слаще. Вероятно, уже в то время у него и закладывалась уверенность, что он имеет право владеть тем, что ему не принадлежит. И это ему казалось справедливым. Во взрослой жизни он был успешным, но, конечно, неудовлетворенным. Он окружающий мир сравнивал с собой, и это сравнение получалось не в его пользу — мир был во всех смыслах богаче. Но окружающая жизнь его тоже заметила и сделала большим надзирающим чиновником.

После этого он быстро возжелал вышестоящую должность, но запнулся о высокий порог нового кабинета, когда увидел, что оттуда под белы рученьки выводят предыдущего небожителя. Но он не испугался, а лишь резонно понял, что ему в союзники нужна новая сила.

Обнаружил он эту силу, как ни странно, на рынке, в мясных рядах. Будучи большим поклонником армянского хаша, он приезжал сюда регулярно, чтобы лично купить главные составляющие этого блюда: говяжьи коленки и рубец. Когда он подошел к тому прилавку, то увидел, что женщина-продавец была занята тем, что срезала кусок шкуры со свиной брюшины, и когда срезала, сунула его себе в рот и начала жевать. Возможно, Н.В. Гоголь лишь по наивности предполагал, что только на Киевском базаре все торговки — ведьмы. А уж вот эта была точно ведьмой, в цветастом платке и с глазами цвета сочной травы-муравы, да плюс еще родинкой на левой щеке. Она двумя движениями проглотила свиную шкуру, жесткую, как солдатский ремень, и отчетливо произнесла:

— Беги, соколик, на улицу, там лихие люди на тебя нападают.

Он кинулся к выходу, ничего не купив и ничего не поняв. Там водитель отбивался от наседавших на него бойцов из «Автохама». Они пытались каким-то позорящим плакатом заклеймить нарушителя, припарковавшегося на инвалидной стоянке. Они были очень настырны и показательно громогласно выкрикивали лозунги, что, по их мнению, закон для всех одинаков. Чем бы все это закончилось, неизвестно, может быть даже позорным клеймом. Но тут прибежал взлохмаченный директор базара и каким-то своим особым способом урезонил этих лихих борцов с беспределом и несправедливостью. И конечно, вновь названному «соколику» было уже не до говяжьих коленок, он уехал, всех облаяв последними словами. Но зеленые глаза его весь вечер не отпускали, а ночью он видел сон, как на Ивана Купалу он прыгал через костер, а она, с глазами, горевшими, как фонарики такси, одетая лишь в кружевной передник, ловила его в объятия.

Утром, опять же вокруг ходила красавица-жена. У них сложилось так, что она звала его или по имени-отчеству, или по буквам инициалов, тогда получалось, что он БЭН. А ему-то вдруг страстно захотелось быть соколиком! Он, конечно, не влюбился, он почувствовал, что это и есть та самая сила, которая поспособствует его таланту прибирать к рукам чужое. Задачи стояли объемнее и сложнее, была нужна третья сила, и ему показалось, что он ее нашел.

На следующий день он опять туда поехал, и пока ехал, воспитывал водителя, но тот клятвенно утверждал, что не было никакого места для инвалидов, и все это был лишь кем-то срежиссированный спектакль. На что соколик подумал, что вся жизнь и есть спектакль, но если до режиссера еще можно достучаться, то где тот, кто пишет сценарий? Приехав на базар, он встал в отдалении и стал с вожделением наблюдать.

***
В то время за ней наблюдала еще одна пара глаз, и это был не очередной попавший в силки соколик — это был охотник на ведьм. Вел он ее уже давно, после того как она себя случайно обнаружила в скандальном деле кадровой лихорадки в высших эшелонах власти. Глядя на нее, он все больше и больше убеждался, что она и есть то самое сверхъестественное существо, рожденное магией. Но понятно, что его собственных ощущений было мало, чтобы предъявить обвинение. Необходимо с помощью фактов доказать, что она и есть участник преступной группы, которая сформировалась с целью забирать чужое.

Вот только факты, что ведьмы сегодня стали восприниматься как угроза, свидетельствовали о соответствующем состоянии страны и общества. Запрос на оккультные услуги вырос в липкие девяностые — период безвременья и смуты. Люди духовно уснули под воздействием заговоров с экранов телевизоров и сатанинских проповедей о спасении. И все страждущие, как правило, просили об одном и том же — удачи и счастья для себя и различных проблем для своих оппонентов. А удачей и счастьем теперь, конечно же, были деньги. И ведьмы деньгам стали служить с тем же усердием, как служили тьме.

Этой тьмой теперь были заказчики, для которых они добывали жирные казенные должности и мандаты, отчего эти позарившиеся попадали в пожизненную зависимость от магических сил. А соколик и был таким клиентом, на которого надо было набросить тенета зависимости. И в то же время охотнику казалось, что тот, кого вывели под белы рученьки из кабинета, был частью этого спектакля. Его не пасли и не прослушивали больше, чем положено по должности, но какие-то силы подтолкнули кое-кого написать на него донос, а дальше уже дело техники. Такая техника тут всегда работала.

***
И соколик к ней пошел, пытаясь придать походке плавность и одновременно псевдовозрастной задор. Он подходил к ней как к источнику магического возбуждения, в роли просителя, понимая, что нуждается в «крыше» и попечительстве своих способностей позариться на чужое и поиметь побольше. Кресло, которое теперь было под ним и, как ему казалось, досталось волей судьбы, открывало огромные захватнические возможности, где он впервые почувствовал, что не сможет все один переварить, оставаясь безнаказанным и непорочным служителем системы.
 
Она стояла за прилавком в кружевном фартуке, заляпанном кровью, как и ее руки, которые она, едва заметив соколика, сунула в ведро с водой. Лишь только ногти оставались кроваво-красными, под цвет пухлых и четко очерченных губ. В воздухе стоял запах свиных потрохов, и ярко бликовал огромный разделочный тесак. А она, блеснув изумрудными глазами, спросила:

— Как ты, соколик, тогда отбился от лиходеев?

И он, как загипнотизированный, закивал головой. Во рту у него было вязко, как от дешевой карамели. Она одним движением скинула фартук, под которым была прозрачная черная блузка, а из-под нее на свет пробивались два Монблана грудей, которые, похоже, никогда не знали тюремного содержания в бюстгальтере. Одновременно она скинула с головы цветастый платок, и по плечам рассыпалась копна ярко-рыжих волос. Все это соколика не столько очаровало, сколько убедило, что он нашел покровительницу.

Мужчина был готов пасть к ее ногам. При этом рассчитывая, что и главное его стремление будет как-то реализовано: он рвался к бессмертию, как бессмертны чревоугодие и жадность. А она была ошеломительной и отвратительной одновременно, коварной и вездесущей. Она была символом женской власти и силы.

***
Охотник каким-то вторым чувством осознавал, что волосы у нее выкрашены, глаза с линзами, ногти сделаны, а грудь — с имплантами. И вроде даже родинка приклеена. Вот только его реально пугали шрамы на ее шее: они были очень похожи на те, что остаются, когда человек висел в петле, или у него была отсечена голова. Но только ведьм обязательно сжигали живьем или уже в гробу. А вот повешение и отсечение головы очень короткое время практиковались в Средневековой Шотландии. И если это — экземпляр магического пробуждения того времени, то легко, понятно, не будет.

Звали ее Хелла, хотя ее настоящее имя еще предстояло добыть, и как-то суметь составить реальный портрет, чтобы его совместить с уже реальной личностью. А их очередную жертву охотник еще вчера сфотографировал и теперь знал все подробности. Не было сомнений, что это — жертва, что лишь подтверждала полученная недавно высокая должность. Мужчину должны были брать в оборот. Охотник был убежден, что в прошлый раз именно эта группа поучаствовала в распределении депутатских мандатов, но те работали очень тонко, и зацепиться за них не было никаких возможностей.

Всех реальных претендентов в борьбе за мандаты как-то одновременно сглазили, и они отказались двигаться по демократической лестнице выборов, что выглядело весьма подозрительно. Ведь демократия не должна быть хромой уткой. Возможно, тут деньги и магия слились воедино. У сглаза хоть и имеется сходство с порчей, но отличие в том, что он может причиняться даже неосознанно. Это не что иное, как первобытная демонология. Это то, что причиняет зло как глазом, так и навязанным разговором о грядущих успехах и победах. Он применяется независимо от уровня образования или социального статуса.

Охотник знал, что все, кто тогда отказался от борьбы, не пребывали под защитой таинства Крещения, потому, наверное, их и сглазили. Ведь демоны крещеных могут только искушать, но навредить напрямую не способны. А из истории новой жертвы охотнику было понятно, что тот — дитя атеистической семьи и, наверняка, не был крещен, потому и есть сладкая булочка для преступников такого рода. И на этом пути охотник был намерен попытаться их изобличить.

***
Монбланы реагировали всей массой на любые ее движения, что руками, что бедрами. Такие раскачивания могли и опытных бойцов привести в робость и волнение. А вот соколик от этого чувствовал лишь усиленное слюноотделение вопреки той самой придуманной дешевой карамельке. Теперь он связно мог сказать, что ему нужно. Тут же откуда-то сбоку появился рубщик с рысьим рылом, вновь ушел и тут же нарисовался, но уже с черным дежурным пакетом. В нем было то, что ждали друзья-приятели в Ромашкино, где они собирались по пятницам и оттягивались по полной программе.

Она, лукаво на него глянув, назвала соколика по имени отчеству. Он же две минуты назад высмотрел ее имя на бейджике. Оно вызвало в нем какие-то смутные ассоциации, но он отогнал от себя эти мысли. Родинка на ее щеке придавала лицу не только загадочности, но и, в меру, недоступности, а когда она свою руку положила поверх его ладони, то соколика тряхнуло, как от электрического разряда.

Она предложила завтра встретиться и кое-что обсудить. Встречу она назначила на Чистых прудах под липами в 18 часов. Для него единственным препятствием могло быть то, что завтра была пятница, но он рассчитывал везде успеть. Она накинула на голову платок и, надев кружевной фартук, начала срезать со свиной брюшины кожу, а вокруг стоял запах теплого мяса и крови. Она дала понять, что он может уходить, и он, щедро заплатив, двинулся к выходу.

В этот раз ни у машины, ни у водителя проблем не было, и он поехал на службу, после чего водителя с дежурным мешком отправил в Ромашкино, напомнив о том, что хороший хаш надо варить сутки. На него собирались запойные из бывших дипломатов и не менее запойные действительные работники этого ведомства: опальные вице-премьеры, народные избранники из обеих палат, да всякие разночинцы, болтуны и демагоги. Иногда они приезжали со своими подругами, но чаще им доставляли эскортниц, манерных и капризных. А вот он завтра замыслил заявиться туда с Хеллой
и сразить наповал всю эту публику. Соколик уже сам себя убедил, что сексуальная составляющая — делу не помеха, хотя полной уверенности, что это получится, не имел. Но, согласно его натуре, что захотел, то и поимел.

***
Охотник, конечно, всю эту встречу отследил, только вот разговор услышать не получилось, мешали хохот и гарканье базара. Он чувствовал, что даже если не докопается до конца сценария, то финал уже близко, где-то вот-вот на соколика набросят паутину зависимости и будут пользоваться им по возможности. Он пытался хотя бы на шаг смотреть вперед, чтобы реализовать свои намерения и изобличить этих, безусловно, способных манипуляторов.

В этот же день на окружной дороге остановили Land Cruiser чиновника. Вооруженные автоматами бойцы в броне и в касках выволокли водителя, и он на волне паники ответил на все вопросы: что сейчас едет в Ромашкино и сразу обратно, а завтра они с шефом к 18 должны быть у Чистых прудов. Шеф сказал, что у него там встреча под липами. Там водитель должен будет его дождаться и потом — в Ромашкино, как обычно, с ночевкой.

Мужчина был хоть и трусливым, но смышленым, он тут же забожился, что этот разговор останется тайной, от того сразу был отпущен. Эта информация еще раз убедила охотника, что финал истории уже рядом. Он сел писать свой план оперативных мероприятий, где главными были две цели: не потерять поднадзорного и себя не обнаружить. Из дополнительной информации на соколика, которую удалось добыть, получалось, что тот был абсолютно безупречным. Но охотник был опытным следователем и понимал, что именно такие безупречные, как А. И. Корейко, и есть самые богатые граждане, умеющие за собой тщательно убирать.

Охотник не понимал, что рассуждает правильно, и казался сам себе неубедительным за неимением фактического материала, оставаясь на версии о попытках создания лобби в высших эшелонах власти. Это дело все больше и больше обретало политический характер и, соответственно, привлекало к себе внимание в больших кабинетах, где, в случае изобличения злоумышленников, охотнику была обещана новая должность и орден. Он, конечно же, старался, понимая, что занимается именно политическим сыском.

***
В то пятничное утро соколик окончательно понял, что прелести жены его совсем не радуют. Он мысленно уже прижимал к себе горные вершины на скамейке под липами, которые, если еще и не зацвели, то точно озонировали. Он был уверен, что ему есть что предложить той стороне. Сам он был очень богат, но ни разу не изобличен, и порывался осваивать новые территории. Но и карьерных амбиций был тоже не лишен. Будучи оголтелым атеистом и закоренелым скептиком, он верил в магию и с этим ничего не мог поделать, хотя всегда пытался быть последовательным и логичным. Он был из тех, кто уверенно полагал, что мысль влияет на реальность.

У него было врожденное чувство, что все события в жизни происходят не просто так. Собственным достижением он считал свою сверхосторожность в принятии решений и их реализации. Но тут вдруг на мотивах сотрудничества по изъятию чужого возникла тень сексуальности. И это он был готов воспринимать как награду за смелость. Хелла была женщиной-праздником, и он, как никто другой, этот праздник заслужил. Мужчина размышлял об этом, безразличным взглядом вглядываясь в красавицу-жену, а та уже давно привыкла, что муж по пятницам дома не ночует, и пыталась спланировать, что же будет сама делать. Зато в субботу и воскресенье благоверный из квартиры не выходил, он отлеживался и чистился.

Вчера к вечеру дошел слушок, что эта пятница страстная. И соколик понял это так, что пятница должна быть заполнена особыми страстями, то есть гульбищем и обжорством. И у них все так и будет, свою долю он на общий стол уже отправил. А там натащат осетрины и грибов, курей и индюков, будет, чем кишку набить в эту самую страстную пятницу. Для кого-то этот день был днем глубокой скорби, тишины и особого поста. А для него это будет день встречи и договора с демонами. Этот день пришел как знамение, но соколику понять это было не дано.

***
Уже к 17 часам на Чистых прудах все было готово: люди расставлены и связь настроена. Где-то в 17:50 подъехала машина соколика. Он оттуда вышел в неизменном номенклатурном плаще и с букетом пионов. На пруду трое рыбаков на хлебный мякиш пытались удить карасей. Двое из троих были людьми охотника. Соколик прошелся опять же номенклатурной походкой и, усевшись на скамейку, не выпуская букета
из руки, принялся теребить рукав плаща, то и дело поглядывая на часы.

Ровно в 18 она выплыла в начале аллеи — это была каравелла из Непобедимой армады. До ватерлинии, что выше колена, на ней были замшевые рыжие ботфорты. А еще выше — чулки из черной с искрой сетки, которые упирались в срез мини-юбки и терялись где-то под ней. Соколик поднялся со скамейки и мелко, как-то не парадно засеменил навстречу этой женщине-празднику, рыжая голова которой, как маяк, отсвечивала медным цветом. Уже ближе он увидел, что Монбланы под черной в дырочку блузкой вытанцовывают румбу. И этот ритм соответствовал сердцебиению. Он же, в своем сером плаще-реглане и такого же цвета цекашной шляпе, хотя и не выглядел как пылкий кабальеро, зато чувствовал себя в своей шкуре, что и придавало уверенности. 

Охотник наблюдал, как парочка уселась на скамейку, положив между собой букет. Они о чем-то говорили, не эмоционально, короткими фразами. Потом встали и двинулись на бульвар. Пройдя по нему, свернули на Мясницкую и скоро нырнули в подъезд особняка.

***
Их ждали два долгих часа, за это время опера дознались, что тут есть только одна нехорошая квартира, и она на втором этаже. И охотник принял решение туда идти по горячим следам. Он всерьез опасался за подопечного. По звонку дверь открылась, на пороге стояла какая-то нэпманская штучка — взлохмаченная бабушка с железными зубами и повязанной крест-накрест застиранной шалью. Она, не очень дружелюбно стрельнув глазами, сказала, что тут имеется частная гостиница на дому, а что имеют-таки панове? «Панове» ее отодвинули в сторону, и зашли в квартиру.

Это был явно не номер в «Континентале», на который по логике могла претендовать эта парочка. Это было убогое жилище под тусклым светом лампочки без абажура, да еще завешанное плохо отстиранными простынями в пятнах понятного происхождения. Но парочки в квартире не было. Охотник был на грани паники, опера это заметили и схватили бабку за бока. Она не стала долго упираться и, сказав, что уступает насилию, поведала:

— Приходили трое. Тот, похожий на черта в черных очках и перчатках, пришел первым и занял заранее оплаченную комнату. Через полчаса приперся тот, что явно начальник, с кралей, у которой были глаза зеленые. Они втроем закрылись в комнате, а что там делали, ей знать не положено. А вот я имела грех услышать одну фразу от того, что похож на черта — все теперь будет зависеть от того, насколько вы будете с нами откровенны.

Ответа она не услышала, сказав, что к таким разговорам интереса не имеет. Но думает, что эта троица что-то там употребляла, так как тот, что с начальственной статью, выходя из комнаты два раза ронял шляпу, а те двое о чем-то шептались. Потом еще бабуля вспомнила, что у того, что пришел первым, был в руках маленький чемоданчик. И тут же она гордо подчеркнула, что в таких носят компьютеры. Еще они, не оставив ни окурков, ни шуршащих оберток от резинок, оставили вот что — коробку из-под роутера!

В голове охотника все сломалось. Опера дознались, что они были совсем рядом. Полчаса назад с заднего двора стартовал Jeep Grand Cherokee, в который села эта троица, ответственно заявил пенсионер-собачник. Подъезды были через один проходные, и все они друг с другом сообщались. Так строили когда-то.

***
В той полутемной комнатке, подсвеченной экраном ноутбука, соколик так разоткровенничался, что выдал все коды доступа к своим счетам в европейских банках. А еще он повез своих благодетелей на секретную дачу, где указал место тайника с деньгами и золотом и настойчиво помогал все это грузить в машину.

***
В субботу утром охотник нашел его в Ромашкино, лежащим в цветущей клубнике в обнимку с рыжим париком. И только так охотнику стало окончательно понятно, что подопечного банально ограбили и, конечно, в том нет никакой политической составляющей. То, что он это доказал, уже было успехом. В должности его повысили, но орден не дали. 

***
Суббота была сумрачной, и его подкидывало под одеялом. После страстной пятницы пришла страшная суббота. И ему сегодня было страшно, как многим. Но откровение его все же нашло, и было оно в том, что сила женщины не в магии, а в терпении.