Адмирал Рожественский в глазах современников

Адмирал Рожественский в глазах современников.

(Продолжение. Предыдущая глава:http://proza.ru/2026/05/12/565)


Участник русско-турецкой войны 1877 года и героического боя «Весты» Зиновий Петрович Рожественский был опытным моряком, отличным артиллеристом и прекрасным организатором.

Найти лучшую кандидатуру на  должность командующего 2-й Тихоокеанской эскадры высокопоставленные флотские «сиятельства и высокопревосходительства» , так и не смогли, несмотря на то, что адмиралов в царском флоте было больше, чем кораблей.

10 августа 1904 года в Петергофе состоялось совещание с участием двух флотских великих князей Алексея Александровича и Александра Михайловича, управляющего Морским министерством адмирала Авелана, управляющего Военным министерством генерала Сахарова, командующего эскадрой контр-адмирала Рожественского и министра иностранных дел графа Ламздорфа.
На совещании был окончательно определен состав и маршрут эскадры, ее потребности в угле и запасах.

Трудно понять, почему из большого количества опытных «полных» и вице-адмиралов, имевшихся в наличии, Николай Второй и эти «флотские великие князья» остановились на скромной фигуре контр-адмирала Рожественского,  который ранее никогда не командовал ни отрядом кораблей, ни эскадрой, ни флотом.

А тут его, вдруг, назначили командующим эскадрой, в которую были собраны ВСЕ сколь-нибудь боеспособные корабли Балтфлота, и которая должна была, каким-то чудом,  разгромить победоносный японский флот и решить судьбу этой несчастной войны в нашу пользу…

Не иначе, как они рассчитывали на чудодейственную помощь Николы угодника, считавшегося покровителем русских моряков?!

Однако в этой войне угодник, почему-то, не слишком спешил на подмогу нашему флоту, а вот горькие несчастья и поражения на море у нас, следовали оно за другим…


После Цусимского разгрома, у нас, в «светском обществе» и прессе, на вице-адмирала Рожественского «навешали всех собак», объявив его, чуть ли не единоличным виновником этого невиданного поражения русского флота…
Вот что, с горечью, писал об этом мичман Б.К. Шуберт:

«Какое-то повальное безумие охватило общество, которое радо было теперь извинить даже беспримерный поступок Небогатова печальной безвыходностью его положения, в которую он де был поставлен странными действиями командующего эскадрой.

К этой травле человека, поставившего на карту свое здоровье и жизнь, чтобы нечеловеческими усилиями честно выполнить возложенную на него трудную задачу, присоединились и те, кто даже совершенно не понимал мотивов возводимых на него обвинений, – такого же народа у нас немало, ибо не только флот, которым немного начали интересоваться всего 2–3 года тому назад, но и вся минувшая война, были в России совершенно не популярны.

Успех получился полный.
 
Все те, кто составлял программы судостроения, строил негодные корпуса судов, безобразно их вооружал и снабжал; все, кто проспал время приближения грозы и затем уверял, что все обстоит благополучно; все эти большие или маленькие люди – большие или маленькие преступники – вышли сухими из воды и остались процветать на своих насиженных местах.

Теперь их не страшит больше ничего; в разгроме флота виноваты адмирал, им командовавший, безусловно, и все его сподвижники косвенно.
Многие, очень многие из них лежат теперь на дне Корейского пролива, – те сраму не имут, и вечная им память!

Как ужасно просто, не правда ли?
Меньшинство отнеслось к отставке адмирала Рожественского хладнокровно, большинство – с радостью.

Человек провалил порученное ему дело – долой его; это очень просто и как будто и правильно». ( Б.К. Шуберт "На крейсерах «Смоленск» и «Олег»).


Давайте попробуем разобраться в этом вопросе и понять, насколько вице-адмирал З.П. Рожественский лично виноват в этом разгроме и кто, кроме него, несет ПРЯМУЮ вину за этот неслыханный позор…

Надо прямо сказать, чтоЗиновий Петрович Рожественский был «продуктом своей эпохи», обычным человеком, со всеми ее недостатками и достоинствами.
З.П. Рожественский с самого начала не верил в успех похода.
Великий князь Александр Михайлович в своих воспоминаниях так описывает беседу с Рожественского и морского министра Фёдора Авелана, до начала похода:

«Рожественский… заявил, что готов немедленно отправиться в Порт-Артур и встретиться с японцами лицом к лицу. Его почти нельсоновская речь звучала комично в устах человека, которому была вверена почти вся власть над нашим флотом.

Я напомнил ему, что Россия вправе ожидать от своих морских начальников чего-нибудь более существенного, чем готовности пойти ко дну.
— Что я могу сделать,— воскликнул он: — общественное мнение должно быть удовлетворено. Я знаю это. Я вполне отдаю себе отчет в том, что мы не имеем ни малейшего шанса победить в борьбе с японцами.
— Отчего вы не думали об этом раньше, когда высмеивали моряков микадо?
— Я не высмеивал,— упрямо возразил Рожественский: — Я готов на самую большую жертву.
Это тот максимум, который можно ожидать от человека.
 (Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний, Глава XIV)

З.П. Рожественскому тогда «не хватило духа» отказаться от командования 2-й Тихоокеанской эскадры.
После окончания русско-японской войны, оплеванный во всех наших газетах и объявленный главным виновником цусимского поражения, он написал:
 
«Будь у меня хоть искра гражданского мужества, я должен был бы кричать на весь мир: берегите эти последние ресурсы флота!
 
Не отсылайте их на истребление!

Но у меня не оказалось нужной искры».

За то, что он согласился стать командующим 2-й Тихоокеанской  эскадры,  5 октября 1904 года Рожественский был царем произведен в  вице-адмиралы  и одновременно ему были пожалованы генерал-адьютантские аксельбанты.

(Кстати, самой популярной кличкой адмирала З.П. Рожественского, среди офицеров его 2-й Тихоокеанской эскадры, была: «тигр в аксельбантах».)

У З.П. Рожественского было много достоинств и заслуг: герой русско-турецкой войны, опытный флотский офицер, один из лучших артиллеристов царского флота и отличный организатор.

Только за то, что он умудрился провести свою эскадру через 3 океана, от Балтики до Цусимского пролива, не имея при этом ни одной русской военной базы, или дружественного порта, не потеряв ни одного корабля при этом, он бы заслуживал самой высокой похвалы.
 
Учтите, что корабли его эскадры потребляли (кроме всего прочего)  многие десятки тонн угля  ежедневно и нуждались в регулярном пополнении его запасов.
 
Как правило, эти перегрузки многих тысяч тонн угля с германских транспортов-«угольщиков» на корабли эскадры, производились в открытом море, нередко в условиях океанской зыби и волнения.
Сначала наши моряки, в трюмах транспортов, ссыпали этот уголь в мешки, потом перегружали их на баркасы и шлюпки, а уж затем перегружали его из шлюпок на свои корабли.
И это при тропической жаре и влажности!

Представьте себе этот каторжный труд, в котором участвовали ВСЕ матросы и офицеры эскадры, включая врачей и судовых священников…

Надо иметь в виду, что эскадра Рожественского представляла из себя скопище самых «разношерстных» кораблей, разного года постройки, предназначения, боевых возможностей и технического состояния.

Собиралась она в лихорадочной спешке, в ходе которой её самые новые эскадренные броненосцы (типа «Суворов»)еще достраивались и довооружались на верфях Санкт-Петербурга.

Свои первые боевые стрельбы эскадра Рожественского провела только в … январе 1905 года, во время длительной стоянки у берегов Мадагаскара. (Впрочем об этом речь еще впереди).

Отдельный разговор о том, как комплектовались матросами корабли 2-й Тихоокеанской эскадры, какого «качества» человеческий материал «господа офицеры» и адмиралы Балтийского флота направляли тогда на решающий бой с японским флотом, от которого зависела судьба их Отечества.

Вот, что в своей книге «Мичмана на войне», рассказывал об этом командир противоминной батареи (шести 75 –мм орудий) эскадренного броненосца «Орел» мичман Язон Туманов:

«Не  говоря  о  том,  что  большой  процент  команд  составляли  новобранцы  и  запасные,  но  и  послужившие  на  действительной  службе  матросы,  если и  могли  почитаться  отборными,  то  скорее  в  смысле отрицательном, а  не  положительном.
 
Экипажные командиры  точно  нарочно  сплавляли  на  корабли  своих  „архаровцев".

Еще  в  Кронштадте,  когда  фельдфебели  привозили к  нам  из  14-го  экипажа  партии  назначаемых к  нам  на  корабль  матросов,  Арамис, просмотрев  выписки  на  них  из  штрафного  журнала,  зачастую хватался  за  голову  и  кричал  возмущенным голосом:

—  Да этим негодяям давно пора быть в дисциплинарном батальоне, а они нам их на корабль!!!

И  так  было  не  только с нашим  кораблем, но и повсюду на эскадре.
 
Пробовали    жаловаться высшему  начальству  и  даже  самому  высшему,  занявшему вскоре  пост  морского  министра,  но  оно  оставалось глухо  к  воплям  командиров  и,  заикаясь(оно  страдало  этим  пороком), неизменно  отвечало:

—  Ни-и-и-чего.  В  мо-о-о-р-е  и-и-спра-а-вятся!..

На  Мадагаскаре  мы  увидели  воочию,  какъ  они
действительно  „в  мо-о-о-ре  и-и-спра-а-вились".
 

В феврале месяце уже редкий день проходил без того,чтобы на том или ином  корабле не взвивался на мачте гюйс, сопровождаемый пушечным выстрелом —  церемониал, выполняемый во время заседания суда особой комиссии.


На иных же кораблях имели место преступления, караемые по  законам  военного  времени  смертной  казнью.  Но, несмотря на свою  железную  волю и кажущуюся свирепость, за весь наш долгий поход адмирал не казнил ни одного человека. 
Он  отлично  знал, что,начиная с него самого,большинство его соплавателей  уже были приговорены к смерти…»



Потребуется комментарий к этим воспоминаниям мичмана Я. К. Туманова.
Упомянутый им «Арамис» -  это капитан 2-го ранга Константин Леопольдович Шведе, старший офицер эскадренного броненосца «Орел».
Он был «большой барин и сибарит, любитель женщин, человек неглупый», но ОЧЕНЬ ленивый.

Мичман Туманов, рассказывал, что этот старший офицер их броненосца, вывесил на стене своей каюты, на видном месте над письменным столом, плакат с крупной надписью печатными буквами:

«Когда вы пришли к занятому человеку, кончайте скорее ваше дело и УХОДИТЕ».

Как вспоминал Туманов:
«Эта надпись на нас, мичманов, производила особенно сильное впечатление, когда мы заставали «занятого» человека мирно храпящим в койке, и тогда мы действительно торопились уходить, даже не закончив дела, которое привело нас в каюту».

Вот за это барство, лень и сибаритство К.Л. Шведе и получил от своих офицеров эту «мушкетерскую» кличку, которая ему даже нравилась.

А вот то, что морской министр Российской империи адмирал А.А. Бирилев страдал сильным заиканием, я впервые, и с изумлением узнал из этой  книги мичмана Я.К. Туманова.

Раз уж мы упомянули его книгу «Мичмана на войне», следует чуть подробнее  рассказать и про её авторе.


Язон Константинович Туманов родился 2 октября 1883 г. в Тифлисе в семье князя Константина Георгиевича Туманова и Елизаветы Меликоновны, урожденной Карапетян.
(Не сложно догадаться, что он имел греческо-армянские корни).

Я.К. Туманов окончил Морской корпус в 1904 г., сразу после начала Русско-японской войны.

Это был так называемый Первый царский выпуск – лучших по успеваемости гардемарин сразу же направляли на корабли 1-й и 2-й Тихоокеанских эскадр.
Туманов получил назначение на эскадренный броненосец «Орел», на котором совершил знаменитый переход 2-й Тихоокеанской эскадры под командованием вице-адмирала З.П. Рожественского.


(Об этом походе он очень подробно и интересно и рассказывает в своей книге).
Во время Цусимского сражения он был тяжело ранен и попал в  плен, вместе со всем экипажем своего, сдавшегося японцам броненосца «Орел».
 
В начале 1906 г. Я.К. Туманов вернулся в Россию, и в августе того же года был назначен вахтенным начальником на крейсер «Память Азова».
Затем он проходил службу на различных кораблях русского флота.

9 октября 1913 г. Я.К. Туманова зачислили в Николаевскую морскую академию (военно-морской отдел), но с началом Первой мировой войны он прекратил учебу и перевелся на Черноморский флот.

6 декабря 1914 г. Язона Туманова произвели в старшие лейтенанты.
На Черноморском флоте он служил старшим офицером на эсминце «Капитан-лейтенант Баранов», а затем командовал эсминцем «Живучий».

Начальник 4-го дивизиона эскадренных миноносцев Минной бригады Черноморского флота капитан 2-го ранга И.И. Подъяпольский в служебной аттестации отлично  отзывался о Туманове:
 
«Лихой моряк и командир миноносца.
Службу и судно очень любит, обязанности несет честно и в высшей степени добросовестно.
Хорошо развито чувство долга. Храбр, решителен, находчив, распорядителен и очень спокоен. Честолюбив. Честен. Имеет большую инициативу и самостоятельность.
Обладает большими способностями и отличной памятью. Очень интересуется военно-морским делом.
Отличный морской глаз.
У подчиненных и товарищей пользуется любовью и уважением за приятный, милый и общительный характер, имеет достаточный авторитет. Выработается отличный командир любого судна».

(Не правда ли, очень подробная, выразительная и лестная для Туманова аттестация?! Стало быть, не все офицеры тогда были барами и ленивыми сибаритами...)

14 октября 1915 г. Туманов был назначен исполнять должность старшего флаг-офицера по оперативной части штаба командующего Флотом Черного моря.
В декабре 1915 г. Туманов служил военным цензором в штабе командующего Черноморским флотом. 30 июля 1916 г. он получил чин капитана 2-го ранга, за отличие по службе.
14 января 1917 г. его назначили помощником начальника по разведывательной части штаба командующего флотом Черного моря.
21 мая 1917 он назначен  командиром вспомогательного крейсера «Император Траян».

После развала России и ее вооруженных сил он отправился в ставшую независимой Армению, где недолго командовал Охранной флотилией Армянской республики на озере Севан.
Затем он прибыл в Одессу, где некоторое время служил в так называемом флоте Украинской Державы.

(Это была такая же «номинальная» должность, как и командование армянской флотилией на Севане)

Как только началось формирование флота, подчиненного командованию Добровольческой армии, Язон Константинович сразу же отправился в Екатеринодар, а затем в Новороссийск и Севастополь. Он занимал должность флаг-капитана 2-го речного отряда Речных сил Юга России.

С июня 1919 г. Я.К. Туманов стал начальником «Отдела морской контрразведки всех портов Черного моря».

Главной задачей Особого отдела была борьба с большевистским подпольем, проводившаяся небезуспешно. Так, в период с 22 декабря 1919 г. по 13 января 1920 г. на линкоре «Георгий Победоносец», эсминцах «Пылкий», «Капитан Сакен» и других арестовали 18 матросов, многие из которых являлись членами подпольных групп.
 
24 января 1920 г. по приказу Туманова взяли под стражу шпиона большевиков П.В. Макарова, действовавшего под видом адъютанта командующего Добровольческой армией генерала В.З. Май-Маевского; правда, Макарову вскоре удалось бежать.

(Старшее поколение читателей наверняка помнит прекрасный советский многосерийный фильм «Адъютант его превосходительства», который рассказывал об этой захватывающей истории.
 
Правда там в качестве начальника контрразведки генерала В.З. Май-Маевского выведен какой-то благообразный бородатый полковник, с чьей дочерью наш разведчик, капитан Кольцов, разумеется, завел роман.
Пожалуй, это было одна из лучших ролей, молодого тогда, Юрия Мефодьевича Соломина).
 
28 марта 1920 г. Туманова произвели в чин капитана 1-го ранга.

Во время эвакуации врангелевской армии из Крыма, князь Я.К. Туманов назначается комендантом транспорта “Россия”, на котором он эвакуируется в Константинополь, куда с другим пароходом прибывает и его семья.

Затем – обычные скитания белоэмигрантов: сначала  Королевство СХС (сербов, хорватов и словенцев), где он, вместе с генерал-майором С.В. Евдокимовым пытался организовать бизнес по по переработке молочных продуктов, а после провала этой затеи, в 1924 году семья Тумановых решила отправиться за океан.

Сперва они хотели перебраться в Бразилию, но там началась своя революция и русским эмигрантам попросту не дали бразильской визы.

Тогда они отправились в Уругвай, а уже после «осели» в Парагвае, где Я.К.  Туманов принял участие в знаменитой Чакской войне между Парагваем и Боливией.

(Но, об этом, как-нибудь в другой раз, и так уж слишком большое отступление от темы получилось).


Вернемся к рассказу о подходе царских адмиралов к комплектованию экипажей кораблей отправляемых на войну.
Если вы думаете, что только на Балтике на них стремились отправить «всякий сброд», то глубоко заблуждаетесь.
 
Ранее, на  Черноморском флоте, в условиях особой секретности, формировали экипажи вспомогательных крейсеров «Смоленск» и «Петербург», которые должны были выполнять функции наших рейдеров в Индийском океане.

Напомню, как обстояли дела с экипажами этих кораблей, которые, по словам служившего на «Смоленске» мичмана Б.К. Шуберта, оказались настоящими «отбросами».
Вот что он рассказывал:

«А команда?
Нам дали отбросы всех экипажей черноморской дивизии – людей, почти исключительно призванных по случаю войны из запаса, людей вялых, забывших то немногое, что они знали когда-то на службе.
 
90 % этого сброда были люди порочные и штрафованные, отбывшие в свое время самые тяжкие наказания.

Люди эти, конечно, нисколько не интересовались ни нашим походом, ни общим ходом военных событий, – единственное их желание было вернуться домой на родину, и каждая миля поэтому, удаляющая крейсер от родных берегов, делала их настроение все хуже и хуже.

Команда наша не умела ни работать, ни даже веселиться.
Вечно хмурые, с выражением затаенного негодования на недовольных лицах, они работали как мухи, никогда не веселились и бесконечно ссорились друг с другом из-за всякого пустяка.

Господи, – думалось мне, – что же это будет, когда нам придется воевать не с беззащитными купцами, а с настоящим вооруженным врагом?
 
И вот, такими-то людьми укомплектовали крейсера в Севастополе, – худшей услуги не могли сделать и японцы!»

Как видим, принцип “на тебе Боже, что нам не гоже!» одинаково истово исповедовали адмиралы как Балтийского, так и Черноморского флота…


Давайте посмотрим, какие же недостатки были у адмирала З.П. Рожественского.
Разумеется, они имелись и в немалом количестве.


Одним из самых частых (и популярных) упреков и обвинений в адрес Зиновия Рожественского была его грубость  и жестокое отношение к подчиненным (прежде всего офицерам).
К сожалению, это совершенно справедливое обвинение. Рожественский с подчиненными был очень требователен, строг, груб и невоздержан в словах и эпитетах.

Об этом рассказывали очень многие офицеры, служившие под его началом.
Приведу примеры этого.

Геройски погибший на флагманском броненосце «Князь Суворов» лейтенант П.А Вырубов, в письмах своему отцу, несколько раз вспоминал Рожественского «добрым словом».
Сначала – еще до РЯВ:
 
«18 мая 1902 г.Кронштадт
Приходится хлопотать, чтобы устроить себе на лето мало- мальски приличное существование, а то того и гляди, попадешь в артиллерийский отряд к свирепому адмиралу Рожественскому, где не только отпуска не получишь, но еще рискуешь быть проглоченным этим чудищем».

Инженер-механик эскадренного броненосца «Князь Суворов» Федюшин, который попал на этот броненосец после окончания Московского технического училища, в конце июня 1904 года, тоже писал своему отцу об адмирале  Рожественском:

«7 августа 1904 года.

С 1 августа Рожественский живет на нашем броненосце. Это очень суровый и свирепый господин. Что ни день, то новый арест для кого-нибудь из офицеров и за самые ничтожные пустяки…

 Человек он очень нервный. Когда говорит, сильно волнуется.
1 августа он говорил речь матросам так нервно, и вместе с тем так увлекательно, что у всех на лице была полная готовность умереть, если понадобится, за царя и родину...»

Надо сказать, что адмирал  Рожественский имел все основания «быть свирепым и повышенно нервным», поскольку начинал понимать, в какую авантюру втравил он себя, променяв кабинет в Адмиралтействе на флагманский мостик «Суворова».
Чуть не ежедневно МТК  предоставлял ему материалы, свидетельствующие о дефектном состоянии различных кораблей эскадры.


А в безобразной подотовке многих экипажей к бою он сам вскоре убедился.

В  своем приказе № 62 адмирал Рожественский так оценил состояние корабельной службы на своем флагманском броненосце «Князь Суворов»:

«Сегодня, в 2 часа ночи я приказал вахтенному офицеру пробить отражение минной атаки.
Через восемь минут после сигнала тревоги не было еще никаких признаков какой-либо подготовки к отражению атаки: команда и офицеры спокойно спали.
Только несколько человек вахтенных с большим трудом удалось вытащить с коек, да и они не знали, что делать и куда идти по тревоге.

Ни один прожектор включен не был, минного офицера разыскать не удалось...»


Конечно, немалая доля вины за состояние артиллерии на кораблях эскадры и плохую подготовку комендоров к стрельбе в условиях эскадренного сражения лежит и на самом З.П. Рожественском.
Именно он несколько лет был начальником  артиллерийского отряда Балтийского флота и отвечал за эти вопросы.


Посмотрите какие показания, впоследствии, дал старший артиллерийский офицер броненосца «Орел» лейтенант Шамшев:

«Оптические прицелы были у всех орудий, начиная с 75 мм. пушек, системы лейтенанта Перепелкина.
Прицелы были окончательно установлены только в Ревеле.
 
Люди были обучены обращению с прицелами, но, не имея возможности приобрести привычку в употреблении их при стрельбе из орудий, стреляли неуверенно и часто переходили на визирные приспособления тех же прицелов.
а) Прицелы были установлены на орудиях недостаточно крепко, вследствие чего прицельные линии смещались легко;
б) ясность терялась вследствие отпотеваний стекол и заводившихся паутинок плесени в оптических трубках;
в) пересечение нитей крестовин было сделано грубо (нарезами на самых стеклах)…

Практические стрельбы броненосец производил в Носси-бе.
Это были его первые практические стрельбы и единственные…

Испытание установок и артиллерии броненосца до его отхода производилось спешно, по сокращенной программе и на неполное число выстрелов.
 
Замеченные неисправности исправлялись спешно и в походе доставляли много хлопот и работы.
Все компрессора 6" орудий текли и были перебраны.
Механизмы подачи 6" башен требовали выверки и согласования…»

И это ведь – состояние артиллерии новейшего броненосца, только что введенного в строй.

 Думаю, что и на других броненосцах, однотипных с «Орлом»:  «Князь Суворов», «Бородино» и «Александр III», ситуация с артиллерией была схожей.
 Их старшие артиллерийские офицеры погибли вместе со своими кораблями.

Как известно, «мертвые сраму не имут» и показаний не дают…

Важно подчеркнуть и то, что пресловутая грубость, свирепость и безжалостное (нередко) отношение к подчиненным, вовсе не было присуще исключительно З.П. Рожественскому.
 
Скорее, это было обычным, многолетним и доминирующим признаком и нормой поведения абсолютного большинства царских адмиралов и высокопоставленных командиров той эпохи.

Посмотрите, что тот же лейтенант П. А. Вырубов писал о других адмиралах, с кем ему доводилось служить.
Вот его впечатления  о предшественнике Рожественского на должности начальника артиллерийского отряда адмирале Бирилеве:
 
22 июля 1898 года.
«Приступили к выполнению программы, составленной начальником артиллерийского отряда Бирилевым.
Дела пропасть и преинтересного дела: кроме стрельбы, нас угощают в изобилии всевозможными лекциями, и моему артиллерийскому сердцу остается только радоваться…

Адмирал Бирилев, командующий отрядом, начал с того, что по неизвестным причинам изругал нас вдребезги».

(Интересно, не мешало ли адмиралу Бирилеву «изругать их  вдребезги» его сильное заикание?!)


А вот отрывок из письма П.А. Вырубова отцу уже 1902 года, о переходе из Порт-Артура на Балтику:
«Нашу эскадру ведет необыкновенно свирепый адмирал, бывший командир Владивостокского порта, контр-адмирал Чухнин.

Вчера продефилировал мимо нас адмирал Чухнин со своей эскадрой, успел на лету забросить нам кучу приказов, один другого ругательнее.

Это не адмирал, а просто какой-то крокодил».


Очень интересные воспоминания оставил корабельный инженер броненосца «Орел » Владимир Полуэктович Костенко.
Он пишет о командире своего корабля, капитане первого ранга  Николае Викторовиче Юнге:

«А на эскадре по-прежнему царит ужасная бестолковщина: приказы адмирала остаются неизвестными кораблям, его телеграммы многими аппаратами не принимаются из-за их неисправности.

Какие-то неизвестные пароходы под иностранными флагами и с неведомыми грузами подходят не к тем кораблям, к каким назначены штабом...

Влияние командира на организацию жизни корабля постепенно сошло на нет.
Вопpосы обучения команды и боевой подготовки корабля целиком перешли в ведение старших специалистов, которые негласно принимают все ответственные решeния, лишь фoрмально санкционируемые командиром, без проверки и обсуждения их.
 
На ходу командир подменяет вахтeннoгo начальника, a на якорной стоянке, выйдя на спардек, начинает вмешиваться во все текущие судовые работы, как подъем катеров, спуск шлюпок, погрузка угля и мытье палубы. При этом он быстро раздражается, начинает на всех кричать, отдает 10 прикaзаний одновременно.
 
Из ничтожных, пустых текущих дел он устраивает тaкой грандиозный аврал, что наши бедные мичмaны и лейтенанты только руками разводят, представляя себе, что может получиться в бою при такой системе командования…

Как большинство командиров и адмиралов пpошлого столетия, он искренно убежден в том, что сущность командования заключается в терроризировании своих подчиненных.
Его задeргал своим самодурством адмирал, a oн в cвoю очередь должен тянуть своих подчиненных."
(Костенко В. П. На «Орле» в Цусиме. — Л.: Судпромгиз, 1955.)


Думаю, что вывод В.П. Костенко о том, что «большинство командиров и адмиралов пpошлого столетия», были «искренне убеждены в том, что сущность командования заключается в терроризировании своих подчиненных», очень точно соответствует стилю поведения и командования царских адмиралов и старших офицеров той эпохи.

Так что «грубость, свирепость и самодурство» адмирала З.П. Рожественского были не каким-то исключением, шокировавшим его подчиненных, а ОБЫЧНЫМ способом руководства, никого не особенно и не удивлявшим.


 Другое дело, что к организации адмиралом Рожественским боевой подготовки его эскадры были вполне обоснованные претензии.
Посмотрите, что писал об этом лейтенант П.А. Вырубов:

«Бухта Нози-бэ. 22 января 1905г.
Адмирала наконец, надоумили добрые люди произвести учебную стрельбу.
Ведь мы с Ревеля еще не стреляли…

В своем адмирале мы окончательно разочаровались.
Это человек, совершенно случайно заслуживший такую хорошую репутацию.
На самом деле он самодур, лишенный каких бы то ни было талантов.
Он уже сделал и продолжает делать ряд грубых ошибок.
 
Одна надежда на его личную храбрость, благодаря которой мы хоть будем иметь возможность хорошо подраться.

Адмирал продолжает самодурствовать и делать грубые ошибки. В довершение всего он, видимо, не хочет идти вперед, но прямо этого не говорит, а маскирует всякими удивительными приказами.
 
Недаром покойный Мессер говорил: “не верю я в этого адмирала!”- и прибавлял несколько не особенно лестных эпитетов.

Мы все уже давно в нем разочаровались и путного ничего от него не ждем.
Это продукт современного режима, да еще сильно раздутый рекламой. Карьера его чисто случайного характера.
 
Может, он хороший придворный, но как флотоводец – грош ему цена!
 
Относительно его предварительной деятельности могу сообщить, что мне доподлинно известно: только благодаря ему мы не приобрели эскадру ни более, ни менее, как из шести первоклассных броненосных судов, в том числе “Ниссин” и “Кассуга”…

На других кораблях адмирал не был с ухода из России.
Командиры судов собирались у него всего три раза. Судите сами, можно ли при таких условиях знать свою эскадру?

Ничьи советы не принимаются, даже специалистов по техническим вопросам.
Приказы пишет лично, обыкновенно с маху, не разобрав дела, и прямо поражает диким тоном и резкостью самых неожиданных выражений. Благодаря недостаточной осведомленности, происходят довольно курьезные анекдоты.

Командиров и офицеров считает поголовно прохвостами и мошенниками, никому ни на грош не верит, на что не имеет никаких данных, так как три четверти командиров прекрасные и опытные моряки, остальной же личный состав ничем не заслуживает такого к себе отношения».

Убийственная характеристика, не правда ли?!
Тем более, что ее дает лейтенант П.А. Вырубов, который служил на флагманском «Суворове» и мог, порой. лично встречаться с Рожественским и общаться с «пострадавшими» от него.

Казалось бы и «пробы негде ставить» на этом флотоводце, верно?!

Но, справедливости ради, надо сказать что о Рожественском есть немало положительных, а то и прямо восторженных откликов от офицеров 2-й Тихоокеанской эскадры.

Вот что написал о нем мичман Б.К. Шуберт, служивший на крейсере «Олег»:
«Рожественский всегда был моим любимым адмиралом современного нашего флота.
Много я слыхал о его энергии, строгости, подчас суровости, – знал, что это человек большого ума и железной воли, но вместе с тем, о нем говорили и как о человеке в высшей степени справедливом и благородном, джентльмене до мозга костей, и я убедился в последнем сам, встретившись с ним в обществе.
 
Понятно поэтому, как я обрадовался его новому назначению, – да не только я, конечно, но и большинство молодежи, которая, понимая необходимость строгой дисциплины во флоте – что обыкновенно ставилось адмиралу в вину – сумела оценить его остальные качества как человека и адмирала и с того времени, как Рожественский встал во главе эскадры, твердо верила в возможность успеха…

Мне приходилось еще читать, и не только в иностранных газетах, о неслыханной жестокости нашего адмирала по отношению к своим подчиненным, которую он проявил на эскадре; писалось, и не раз, что будто по его приказанию были повешены несколько человек, ослушников его воли.

Нужно ли говорить, что это чистейший вымысел его недоброжелателей и что если адмирала и можно было в чем-нибудь упрекнуть, то это только в мягкости к своим подчиненным, особенно нижним чинам.

Рожественский ни разу за все время нашего похода не утвердил ни одного смертного приговора, хотя и бывали случаи, когда таковой, в видах острастки и примера для всех прочих служащих, был прямо необходим…

Благодаря неутомимой энергии адмирала Рожественского и тому, что французы смотрели сквозь пальцы на нашу стоянку в пустынных бухтах их колоний, эскадра все же дошла до цели, не растеряв ни одного корабля, и по пути, насколько возможно, подучилась в маневрировании, а личный состав ее, сроднившись со своими кораблями, привык вместе с тем и к мысли о смерти.


Мое убеждение таково, что как ни была плоха 2-я эскадра – лучшей у России не было за всю эпоху парового флота, и выдержи мы экзамен в Корейском проливе, у нас продолжали бы убаюкивать себя мыслью, что во флоте, мол, все обстоит благополучно и чего доброго иностранцы начали бы учиться у русских, несмотря на все наши недочеты.
Но мы не могли его выдержать…»

Совсем другие оценки и суждения о Рожественском, согласитесь.


Очень доброжелательные воспоминания о Рожественском оставил и мичман (в то время) Я.К. Туманов, служивший на броненосце «Орел», (ранее мы о нём говорили).
Он приводит несколько интересных примеров, которые показывают оригинальный стиль общения Рожественского с иностранными «партнерами».


Сначала наш адмирал «умыл» португальского капитана, заявившегося на борт «Суворова» с официальным протестом:

«Первым для нас портом Южного полушария явился Great Fish Bay. В сущности говоря, там не было никакого порта, а если был, то где-нибудь в глубине огромной бухты, у входа в которую мы стали на якорь, чтобы не нарушать священного нейтралитета Португалии, которой принадлежали эти воды.
Берега – голый песок; да и немудрено, ибо край этот был не чем иным, как пустыней Калахари.

Но даже в этом диком, точно Богом проклятом месте мы мозолили кому-то глаза!
Не успели мы стать на якорь, как откуда-то появилась маленькая канонерская лодка под огромным португальским флагом, бросившая якорь неподалеку от «Суворова».
 
От нас было видно, как от нее отвалила шлюпка и направилась к флагманскому броненосцу.
Визит, впрочем, был недолгий.

Шлюпка вскоре же отвалила обратно и португальская лодка со смешным названием «Limpopo» немедленно снялась с якоря и направилась в море.

В тот же день мы узнали, что командир ее заявил от имени своего правительства протест против того, чтобы мы грузились углем в португальских территориальных водах, на что будто бы адмирал наш ответил вопросом – не нужно ли его лодке покрасить подводную часть и если да, то он немедленно же прикажет поднять ее стрелой своего броненосца».


Другой забавный случай был с французскими «союзниками»:

« Еще в  Танжере  к  нашему отряду присоединился
и  сопровождал  его  до  самого Мадагаскара пароход-рефрижиратор  „Эсперанце", груженый  мороженым  мясом  и  иными  продуктами.
Пароход  этот… был под  французским  флагом и
укомплектован  французской  командой.

С переходом нашим  в  воды  Индийского океана, особенно
после того, как  по  эскадре  распространилась  весть  о
появлении  в  тех же  водах  японских  крейсеров,
с  нашим  „Эсперанце" начало  твориться  что  то  неладное: аварии  и  поломки  в  его  холодильных  машинах  следовали  одна  за  другой  и  при  том  самого таинственного  и  необъяснимого  происхождения. 
Едва исправлялась  одна  поломка,  как  ей  на  смену  следовала  другая,  более  серьезная. 

Мороженое  мясо  — главный  его  груз  -  начало  портиться,  и мы  неоднократно видели „Эсперанце" выходящим  в  море, чтобы  выбросить  за  борт  испорченный  груз  целыми десятками  тонн.
 
Проделывал  он  эту  процедуру, не  давая  себе труда отойти подальше  в  открытое море;  с  первым  же  приливом  туши  гнилого  мяса выплывали  обратно  в  бухту,  сопровождаемый  стаями акул,  которых привлекало  стол  обильное  и  роскошное пиршество.
 
Бухта  буквально  кишела  этими  хищниками…


Однажды,  дежуря  на  „Суворове", я получил
приказание  от  дежурного  флаг-офицера  привезти
к адмиралу капитана парохода  „Эсперанце".

Пристав  к  пароходу  и  поднявшись  по  его крутому
трапу  на  палубу,  я  был встречен толстым, пожилым  человечком,  с  розовым лицом, холеными усами и бородкой,  подстриженной  а  la  Неnry  IV, в элегантном  штатском  костюме, готовом,  по-видимому,  съехать  на  бережишко.

—  Могу  ли  я  видеть  капитана?  —  спросил я его.

—  Весь  к  вашим  услугам, я  —  капитан „Эсперанце"
—  ответил  мне  толстяк, с самой обворожительной  улыбкой.

—  В  таком  случае,  капитан,  прошу  вас незамедлительно
последовать  со  мною  на  броненосец „Князь Суворов", 
так  как вас приглашает  к себе адмирал Рожественский.

Обворожительная улыбка при этих словах сразу же исчезла с лица любезного  француза, которое вдруг приняло какое то растерянное выражение, но он быстро овладел собой и, вновь расплывшись в улыбку, проговорил:
—  Весь и всецело в распоряжении Его Превосходительства.


Посматривая на своего веселого и жизнерадостного 
собеседника, я, не без злорадства, думал:

—  Как то ты  будешь выглядеть на обратном пути...

Что же касается самого француза, если он и предчувствовал 
ожидающую его неприятность, то во всяком случае великолепно 
владел собою.

Прибыв на „Суворов", я передал моего пассажира дежурному
флаг-офицеру, который  повел его к адмиралу, сам же 
я остался  на  палубе в ожидании  дальнейших распоряжений. 
Прошло  томительных две-три минуты, как вдруг из открытого 
люка адмиральского помещения послышались крики, но какие крики!
 
Их действительно можно было сравнить с ревом тигра.
 
От того места, где я находился, разобрать отдельных 
слов было нельзя, но я сомневаюсь, что их  мог разобрать 
в этом реве раненого тигра и сам виновник адмиральского
гнева, хотя в первое время слышались иногда какие то
робкие реплики бедного француза, вызывая всякий раз 
новый и сильнейшей взрыв криков.

Впрочем, в скором времени француз замолчал совершенно
и уже окончательно.
 
На броненосце всё как бы замерло и одно время слышался
лишь рев адмиральского  голоса... 


Вдруг настежь распахнулась дверь штабной рубки, выходящей 
на палубу, и оттуда вылетел, как бомба, несчастный капитан 
парохода, но, Боже, в каком виде: красный, как рак, с
крупными каплями пота на лбу, с вытаращенными от ужаса глазами.
 
За ним в дверях рубки появилась разъяренная физиономия адмирала, 
который увидев меня, крикнул мне:


—  Выбросите  этого...  (совершенно  не  печатное
слово)  на  берег!


Я  молча поднял руку к козырьку фуражки и указывал
французу рукой на трап, у которого стоял мой катер.

 
Обратный путь прошел у нас в глубоком молчании.
 
Мы уже не болтали, а мой пассажир уже не улыбался. 
Он, печально понурясь, сидел на кормовом сиденьи 
катера, вперив взор в кончики своих элегантных ботинок, 
и глубоко вздыхал...»

К сожалению, мичман Туманов не указал какое «совершенно непечатное слово» использовал адмирал Рожественский для характеристики веселого капитана французского парохода.
(Читатели могут сами выбрать его из богатого арсенала русской абсцентной фразеологии).
 
Но согласитесь, сцена этого «собеседования» была очень живописной.

Контр-адмирал Небогатов говорил о Рожественском крайне нелицеприятно: «Многие командиры на языке адмирала имели прозвища, граничащие с площадной бранью, и адмирал нисколько не стеснялся употреблять эти прозвища громко на верхней палубе в присутствии судовых офицеров и команды...
 Рожественский заочно разносил какого-нибудь командира, заменяя его фамилию придуманной кличкой…
Не только командиры судов, но и младшие флагманы не избежали прозвищ…
 
Что представлял собою в его глазах толстый контр-адмирал Фелькерзам? «Мешок с навозом».
А недалекий контр-адмирал Энквист? «Пустое место»….
 
Командир «Ушакова» Миклуха-Маклай, родственник знаменитого путешественника? «Двойной дурак»…

Некоторым командирам Рожественский давал прозвища, заимствованные из терминологии венерических болезней…
 
Часто Рожественский кричал на командиров военных кораблей, как фельдфебель на новобранцев. (Новиков-Прибой А. С. Цусима. Кн. 1, глава 14 «Причуды командующего».)

Как видим, адмирал Рожественский запросто именовал подчиненных командиров кораблей (и даже адмиралов!!!) самыми обидными, а подчас и оскорбительными кличками, нисколько этого не стесняясь.
И ведь все они были дворянами, имели пресловутое  «благородное происхождение» и высокие чины.

Однако, что-то никто из них Рожественского на дуэль не вызвал, напротив все они боялись его, как огня.

Это ведь только наши кинематографисты изображают тогдашних «сиятельств, превосходительств и благородий» наподобии выпускниц института благородных девиц, говорящих друг другу и своим подчиненным исключительно: «не извольте беспокоиться», «будьте так любезны», «сделайте одолжение» и т.п. «галантерейные» красивости…

На деле все было намного «быстрее, грубее и проще».

В прошлой главе шла речь о том, как с подчиненными офицерами сам царский Наместник На Дальнем Востоке генерал Е.И.  Алексеев.
А ведь он был внебрачном сыном самого «царя-Освободителя».

Так что Рожественскому было с кого брать пример общения  с подчиненными.

Да и принцип «я начальник – ты дурак!» никто в армии и на флоте не отменял…

В следующей главе речь пойдет о долгом пути эскадры Рожественского к Цусиме.