6. Мост и смерть Слова

Если «Поэма горы» — это мир после катастрофы, то «Поэма конца» — её предсмертная агония.
Пространство этой агонии — мост.
/ Мост, ты — как страсть:
/ Условность: сплошное между (ПК).

Мост — это зыбкая, ненадёжная условность, висящая над бездной «белого провала». Это не твёрдая земля и не открытое море. Это подвешенное состояние, когда прошлого уже нет, а будущее ещё не наступило — и, кажется, уже не наступит никогда.

Мост — это ещё и подмостки, сцена. Театр, на котором разыгрывается сложный, многослойный ритуал прощания. Публичное, эстетизированное действо. Экзальтированные жесты, реакции, эмоции. Действия, которые уже не поступки, а только их видимость.

Неопределённость, ставшая единственной определённостью.
Прошлого не вернуть. Будущего нет. Есть только мучительно длящееся расставание, которое «всё не наступает». Попытка придать распаду осмысленные формы. Затянуть хаос, отодвинуть, сделать его если не похожим хоть на что-то, то хотя бы обставленным.

Мучительные шаги по Мосту — не пародия, а агония подлинного прощания поэта с каноном Псалма 18.  Всё, что здесь воскрешается в жестах и словах — светских, воинских, погребальных, — это последние судороги того самого «жизненного уклада», чьи корни уходят в псалмическую гармонию.
Ещё теплится память о порядке, где чувства, слова и поступки имели свой сакральный смысл. Плата перевозчику — Харону — есть отголосок былого мироустройства жизни и смерти.

Но само слово «рас-ста-ем-ся» растягивается, как на дыбе. Нет языка, чтобы передать эту муку: «Не по-русски! Не по-женски! Не по-мужски!.. Не по-божески!» (ПК). Каждый мучительный слог — выветривание жизни, превращение её в прах, который ветер с того берега Леты относит к подножию Горы — мира, что уже не жив, ещё не мёртв.

Язык отказывается именовать происходящее, потому что оно разрушается сама основа языка — договор о значении. Если в «Поэме горы» слово — уже готовое проклятие, высеченное в камне, то здесь оно — орудие убийства, которое ломается, оставляя после себя лишь немоту.
Именно в «Поэме конца» конфликт вертикали и горизонтали обретает свою социальную и бытовую плоть. Горизонталь — это конкретный мир «дома» и «базара» с их суетой, расчётливой мелочностью, обманом и налётом белого порошка, влекущего в «белый провал» забытья.

Нет разницы между домом «коммерческих тайн» и храмом мироздания. И там, и там торгуют. «Сладость» исполнения Закона вырождается у Цветаевой в расчётливый обмен «потачкой и грешком».

Снисходительное «Дитя» — обращение к тому, кто ещё верит в святыню, не зная, что творится за её стенами. Храмовая любовь. Узаконенный грех ритуальной проституции. Пир на ступенях Храма.
/ Любовь, это значит... — Храм?
/ — «Дитя, замените шрамом» (ПК).

Истинная вертикаль — не любовь-храм, а любовь-шрам. Не Песнь Песней, а зарубцевавшаяся рана. Грубыми нитками схваченная шагреневая кожа горечи и потерь. Но и она будет рассечена.
/ Столб. Отчего бы лбом не стукнуться
/ В кровь? Вдребезги бы, а не в кровь! (ПК).

И это не поэт. Это вопль прошлого, приносимого Цветаевой в жертву на Пиру Ирода. Ибо то, что происходит, — уже не балаган и не драма.

***
#Псалом_18 #Марина_Цветаева #Поэма_горы #Поэма_конца #потачкой_и_грешком #литературный_анализ