Зрение Дженни Линд

ГЛАВА III.
ЗРЕНИЕ.

Королевский театр в Стокгольме, в который Дженни Линд пришла в сентябре 1830 года, на следующие десять лет стал для нее сценой и центром жизни. Здесь она нашла колыбель для своего детского таланта, школу, в которой развивалась как личность, игровую площадку, где она познала радость общения, дом, где за ней присматривали с отеческой заботой и авторитетом, и сцену, на которой ее встречали с искренней признательностью. На протяжении этих нескольких лет он был средоточием всех ее усилий, центром ее связей и надежд, ее окружением. в котором раскрылись и проявились все ее таланты.
Театр субсидировался из Королевского гражданского бюджета и находился в ведении лорда-гофмейстера. Его главным должностным лицом был королевский директор (интендант), под началом которого, помимо прочих чиновников, находился начальник певческого отдела. На момент появления Дженни в театре первую должность занимал граф Пук, а вторую — герр Кролиус, удостоенный титула придворного секретаря. Официальные финансы находились под контролем герра Форсберга, чиновника военного министерства, которому было поручено почетное руководство Театральной школы. Он проявлял почти отеческий интерес к Дженни Линд, и она сохранила близкую и нежную дружбу с его семьей до самой своей смерти.
Театр расположен в самом центре Стокгольма, недалеко от Норрбро (Северного моста), с видом на широкую долину реки Норрстрём. Это большое красивое здание, выходящее на улицу Густава Адольфа, с цокольным этажом и двумя надземными этажами, на втором из которых, в просторных и светлых комнатах, располагалась пристроенная к театру школа для девочек, в которую теперь поступила Дженни, самая младшая из всех, как мы можем догадаться. 16из жалобы графа Пука на то, что Кроэлий обращался с театром так, «как будто это ясли».
«Директора Королевского театра», как назывались его руководители, имели обыкновение отправлять учеников на пансион в какой-нибудь сертифицированный дом или дома в городе под присмотр какой-нибудь дамы, с которой театр заключал договор на питание, проживание и педагогический надзор. И здесь мы подходим к довольно любопытному положению дел, которое, если бы оно благополучно сложилось, позволило бы Дженни, к счастью, совместить новые условия жизни с привычной домашней обстановкой. Ее мать вернулась в Стокгольм незадолго до того, как Дженни поступила в театральное училище. Весной 1830 года она сняла квартиру в квартале Хаммарэн, дом 4, на улице Якобсбергсгата. Снимала ли она ее специально для того, чтобы принимать у себя учеников театра? Невозможно сказать наверняка, но, безусловно, этот приход Святого Иакова находится совсем рядом. Вскоре после возвращения она, судя по всему, получила от дирекции театра несколько постояльцев, среди которых, вероятно, была и ее собственная маленькая дочь. Действительно, это почти наверняка так. Самое раннее воспоминание Дженни о театральной школе, как она часто рассказывала дочери, было связано с тем, что она бежала в Холодными зимними утрами, чтобы согреться, она одевалась в яркие цвета, которые так любили ее мать и сводная сестра и которые она так ненавидела, что, едва оказавшись за порогом дома, вырывала яркие перья из шляпки. Наконец, в 1833 году дело оформилось в юридический договор, заключенный между «директорами» и матерью Дженни. Условия договора были предельно точными. Они начинают с заявления о том, что уже с апреля 1832 года платят за[4] «О Дженни Линд и ее образовании», а также о том, что благодаря прогрессу, которого она добилась с тех пор, у них «появились большие надежды на то, что она сможет принести пользу в театральной профессии», и что они «желают связать этот молодой талант с Королевским театром на более определенных условиях». Поэтому они хотят заключить контракт с ее матерью, условия которого, как они осторожно добавляют, «Дженни Линд одобрила». Ребенок должен быть принят в качестве «актрисы-ученицы Королевского театра» и не может быть освобожден от обучения без согласия директоров. 17Она не может выйти замуж до тех пор, пока не докажет, что своими последующими усилиями «вознаградила тех, кто вложил средства в ее образование».
«В течение всего периода взросления и до тех пор, пока она не достигнет возраста, когда ей может быть назначено постоянное жалованье, она должна получать за счет театра питание, одежду и жилье, а также бесплатное обучение пению, ораторскому искусству, танцам и другим дисциплинам, необходимым для получения образования образованной женщины и для работы в театре». Выполнение этого поручения возлагается на ее мать, которая обязуется обучить ее «игре на фортепиано, религии, французскому языку, истории, географии, письму, арифметике и рисованию». заботиться обо всем, что касается «еды, огня, мебели, одежды, постельных принадлежностей и стирки»; окружать ее нежной материнской заботой.
Для этих целей она получит от директоров 250 риксдалеров Banco ( то есть 20 гиней), а сама Дженни будет получать по два риксдалера в месяц на карманные расходы. Из этих денег она должна будет (бедное дитя!) покупать себе иголки и нитки, а также шелк и хлопок для починки одежды. На личные нужды у Дженни останется не так много. но, с другой стороны, ей будет позволено пользоваться роялем, принадлежащим Королевскому театру; более того, после 1 июля 1835 года ей предоставят комод, а также кровать и постельное белье за счет театра. Королевский театр. Ее мать должна следить за тем, чтобы маленькая ученица тщательно соблюдала расписание уроков, репетиций и представлений. Королевские директора должны решить, когда это миниатюрное создание станет достаточно зрелой, чтобы стать актрисой с окладом из государственного бюджета, после чего будет заключен новый контракт, по которому она обязуется в течение десяти лет служить в Королевском театре за такой оклад, который директора, принимая во внимание ее талант и пользу, которую она может принести в то время, сочтут нужным ей назначить. Но в случае, если «актриса-подросток Линд, Если, вопреки добрым надеждам, возлагавшимся на нее, она по той или иной причине окажется бесполезной для Королевского театра, или, опять же, если она не проявит должного послушания по отношению к королевским директорам, театр имеет полное право уволить ее, предупредив за три месяца. В этом случае контракт будет расторгнут.
Так гласит документ, подписанный от имени директоров П. Вестерстрандом, сменившим графа Пука на посту интенданта, 18 и Карлом Д. Форсбергом из Военного министерства. Под их подписями мать Дженни заявляет, что согласна с предложенными условиями.
Эта связь впечатляет, во-первых, тем, что требует «полного образования для образованной женщины». В этой фразе заключен четкий идеал. Это подразумевает, что драматургия — не узкая, специализированная функция простого эксперта, а дело, в котором задействован весь ум и характер художника, так что театр вполне может тратить деньги не только на техническое и профессиональное обучение, но и на то, чтобы развить и обогатить интеллект ученика, приведя его в соответствие со средним уровнем культуры того времени.
И опять же, стоит обратить внимание на полноту профессиональной подготовки. Ораторское искусство, танцы, игра на фортепиано — все это необходимо для совершенствования драматического пения. Воспоминания об этом всестороннем подходе к театральному образованию оставили неизгладимый след в душе Дженни Линд. Она чувствовала, что многим обязана этому подходу, который способствовал раскрытию и обогащению ее музыкального дара. Особенно она ценила отточенное мастерство выразительных и красивых движений, приобретенное в танцевальной школе при Королевском театре. Она двигалась изящно. Ее безупречная походка, Ее величественная осанка, поразительная прямота в движениях были характерны для нее до самого последнего дня. Никто не может забыть, как она стояла до и во время пения. Ее грация, легкость движений были тем более заметны на фоне довольно угловатой худощавости ее фигуры. Нет никаких сомнений в том, что они придавали ее игре поистине завораживающее очарование.
Трудно точно определить, в какой степени она получила полноценное образование образованной женщины. Такой выдающийся музыкальный дар, как у нее, сам по себе является показателем культуры. Кроме того, всю свою последующую жизнь она наслаждалась обществом самых образованных мужчин Европы. Поэтому, судя по тому, что мы знаем о ней в последние годы ее жизни, трудно сказать, насколько она преуспела в формальных науках, которые изучала в детстве. Но, естественно, они могли быть только элементарными и поверхностными.
Тем не менее список общеобразовательных предметов, составленный директорами, не был чисто формальным; к его составлению подошли со всей ответственностью; были даны соответствующие указания. Религия, несмотря на враждебное соседство французского языка, с одной стороны, и фортепиано — с другой, не осталась без внимания. 19до; и свидетельство о конфирмации, выданное ей 10 мая 1836 года, с подписью ректора прихода Святого Иакова, господина Абрахама Петтерссона, о том, что она сдала государственный экзамен по христианскому учению о спасении «с отличием».
Что касается французского языка, то она, вероятно, посещала занятия у месье Террада, преподавателя Королевского театра. Обучение было поверхностным, но в то время в Стокгольме свободно говорили по-французски, и это было обычным делом в театральных кругах. Тем не менее перед поездкой в Париж в 1841 году она сочла необходимым брать специальные уроки. Как мы увидим, в Париже ей пришлось зубрить грамматику, так что ее ранние познания в этой области были весьма поверхностными.
Что касается фортепиано, то в какой-то момент в начале своей карьеры она, несомненно, в совершенстве овладела этим инструментом, что сослужило ей хорошую службу и приносило огромное удовольствие в последующие годы. Правда, в юности она повредила левую руку, когда чиркала кремнем по труту, и это в какой-то степени ограничило ее возможности. Кроме того, она боялась переутомлять и напрягать голосовые связки, подолгу играя на фортепиано. Но, несмотря на это, она обращалась с ним свободно и искусно; ей нравилось импровизировать, и она делала это с неподдельным талантом. И отчасти очарование ее северных песен, когда она их пела, исходило от ее восхитительной игры на фортепиано. Нет никаких сомнений в том, что с ранних лет, особенно примерно с шестнадцати лет, она легко и непринужденно играла на этом инструменте. Еще в школе она «разучивала» с другими девочками музыкальные партии из спектаклей, сама аккомпанируя себе на фортепиано.
Она с большим энтузиазмом относилась к родной литературе; но, без сомнения, во многом это было связано с влиянием стокгольмского литературного мира, который радушно принял ее после первых успехов.
У нас сохранился образец ее рисунка — несколько нарисованных цветов, выполненных в строгой и формальной манере того времени, но свидетельствующих о том, что она брала уроки живописи. Вероятно, она переняла эту манеру у своей матери, которая оставила после себя рисунки того же типа.
С особой гордостью следует упомянуть об одном ее таланте — шитье. Она работала великолепно. «Мадам никогда не ошибалась в швах», — свидетельствовала ее служанка о ее 20 способностях. Она любила доводить дело до конца, сама придумывала фасон и воплощала его в жизнь со скрупулезностью профессионала.
К немецкому языку, который она впоследствии полюбила и который прекрасно знала, она приступила только после того, как ей исполнилось двадцать четыре года.
Английский давался ей с трудом, даже после визитов в Англию. В то время в этой стране она обычно говорила по-французски.
Вот вам и все ее образование и достижения. Но мы опережаем ход нашей истории, к которой сейчас вернемся.
Итак, весной 1833 года маленькая девочка отправилась в путь, как могло показаться, с большими надеждами. Ее карьера была определена; если бы все пошло по плану, она была бы обеспечена на долгие годы; она должна была получить хорошее образование, и ей была обеспечена будущая должность. А пока ее должна была навещать и заботиться о ней родная мать в счастливом обществе других девочек.
Мадам Баяр, директриса школы, была очень уважаемым человеком, и ученицы были уверены, что она окружит их заботой и вниманием. Дженни, похоже, была очень счастлива и с ней, и с другими девочками, но, увы! беда пришла оттуда, откуда ее меньше всего можно было ожидать, — от ее матери. Может быть, ее сильный и решительный характер был сломлен ранним разочарованием? Или ранний брак с Капитан Родберг в свои восемнадцать лет, быстро разочаровавшись, нанес серьезный удар по своему нраву и характеру? Безусловно, мир обошелся с ней сурово. Ей пришлось пробивать себе дорогу самой. Под бременем стесненных обстоятельств. И она была несколько гордой, упрямой и своевольной. Она, вероятно, переживала из-за ощущения, что находится ниже условий, которые ее бюргерская кровь могла ожидать и оправдывать. Из отрывков в ее письмах мы увидим, что она быстро обижалась на пренебрежение и ее было трудно успокоить. В целом, судя по ее словам и выражениям, можно почувствовать, что она была из тех, у кого все не всегда шло гладко. Она была склонна к противоречиям, жестокая, грубая — и не только по отношению к другим, но и к своему ребенку.
Прежде чем перейти к печальной истории о суровом детстве, стоит вспомнить, что воспоминания дочери о матери были не только мрачными и жестокими. Вероятно, у них было много общего: сила характера, решительность и упорство матери. 21Надменная настойчивость матери в какой-то степени проявилась и в характере Дженни Линд. Она тоже не была склонна относиться к жизни легкомысленно. И, опять же, она с теплотой осознавала, что в столь юном возрасте многим обязана талантам, решительности и упорству своей матери. Несмотря на все различия, их связывала глубокая привязанность. На самом деле их отношения были несчастливыми; они были омрачены жестокостью, ограниченностью и подозрительностью, которые наложили отпечаток на всю жизнь ребенка. Но в них было и что-то такое, что при более благоприятных обстоятельствах могло бы перерасти в нежность и нежность, которой достойна мать, когда первые трудности остаются позади.
Но именно об этих плохих днях мы и хотим рассказать. Судя по всему, ученики сочли обращение с ними со стороны мадам слишком суровым и жестоким, и вскоре их перевели в комнаты на верхнем этаже самого театра, под присмотр мадам Баяр. Там они прекрасно себя чувствовали и были очень счастливы. Дженни, которая осталась у матери, навещала их там. Именно тогда она подружилась с одной из учениц, Миной Фандин, которая стала ее любимой подружкой и с которой она сохранила теплые отношения на всю жизнь. отношения. Эта дама жива до сих пор и живет в Стокгольме. Казалось бы, контраст между суровой уединенностью дома и оживленным обществом в театральных залах был слишком велик для Дженни. В конце концов, после нескольких случаев жестокого обращения, 30 октября 1834 года она взяла дело в свои руки и сбежала к мадам Баяр. Дирекция оценила ее поступок и позволила ей остаться. Но ее мать была не из тех, кто смирится с таким положением дел. В результате разгорелся долгий спор с театром о возвращении ребенка. Сейчас нет смысла продолжать эту неприятную перепалку. Достаточно сказать, что мать не успокоилась, пока не надавила на директоров театра с помощью закона. Сначала она опиралась только на договорные обязательства с театром, но, когда это не помогло, в январе 1835 года она взялась за дело с удвоенной решимостью. Мистер Линд, который до этого держался в тени, вышел на первый план, чтобы принять участие в борьбе. Вместе они отстаивали родительские права на своего ребенка. Такое утверждение, однажды Формально принятое и вступившее в силу решение было непреклонным; и театру пришлось окончательно отказаться от «Дженни». 22по решению Королевского городского суда от 23 июня 1836 года было предписано признать существующий договор от 1833 года действительным и выплатить родителям оговоренную сумму на содержание Дженни за период с 1 января 1835 года по 1 апреля 1836 года, а также оплатить услуги адвоката и т. д. На этом ссора закончилась. 6 июня театр уведомил родителей, что Дженни вернется в их дом 1 июля и будет жить с ними на прежних условиях. И мистер Линд, и его жена поставили свои подписи под уведомлением.
Приятно думать, что, несмотря на все эти крайне неприятные обстоятельства, маленькое существо, из-за которого так яростно сражались дом и театр, проводило самое счастливое время у мадам Баяр. Приятно читать ее восторженное письмо, которое она написала в разгар конфликта в августе 1835 года, — это самое первое слово, которое мы можем прочесть ее рукой. Это письмо написано из Скиттехольма, расположенного на одном из внутренних озер, которые в Швеции носят приятное название «Сладкие воды». Сюда учеников привозили на летние каникулы. праздники. Письмо адресовано матери ее маленькой подруги по играм, Мины Фандин — той самой Мины, о которой говорится в письме и которая приняла столь отчаянные решения, от которых ее спасает только состояние ее нервной системы и материнство «рассудительной старушки». С матерью Мины Дженни, очевидно, в самых теплых и дружеских отношениях. Вот это письмо:
«Скиттехольм, 5 августа 1835 года».
“Моя дорогая тётушка,
«Простите, что беру на себя смелость писать вам, но... я правда не знаю, о чем писать! Да, знаю! Я надеюсь, что моя маленькая тетя и Лотта в порядке; мы все процветаем!»
— Ах! слава богу! скоро мы вернемся в город. Я ужасно скучаю по нему, потому что здесь больше нет никаких развлечений. Не волнуйтесь, тетушка, что Мина может утопиться, она еще этого не сделала, потому что слишком нервничает, чтобы даже подойти к воде. О да! — иногда она рискует, но я присмотрю за ней — я, благоразумная пожилая женщина.
«Мы едим фрукты в таких количествах, что иногда не можем ходить. Но мы не можем съесть слишком много по той простой причине, что спелых фруктов так мало. Мы едим только смородину, а она очень полезная, правда?»
«Прощай, милая тётушка! Не сердитесь, что я так плохо написал. 23 В другой раз я напишу лучше. Смею надеяться на дружбу с вами, тётушка».
— С почтением,
«Дженни Линд».
«О! Как красиво написано!»
Аплодисменты в конце фразы относятся к подписи, которая начертана энергичным росчерком. Тон письма восхитительный — простой, веселый и нежный. Должно быть, это были светлые дни, в которые были написаны эти слова, и, к сожалению, приходится признать, что часть этого света, вероятно, осталась позади, когда она вернулась в дом своей матери 1 июля. Во-первых, возвращение вряд ли было бы благоприятным, а во-вторых, она лишилась части своих веселых спутников. Однако мы слышали о Ничто не указывает на то, что все прошло гладко.
А тем временем к ней приходит успех, и он постоянно растет, оживляя и радуя ее. Какие бы трудности и испытания ни выпадали на ее долю, она была абсолютно свободна от одного горя, которое часто омрачает жизнь молодых художников. Ее никогда не беспокоило отсутствие признания. С самого раннего детства ее дарования считались выдающимися, и это чувство никогда не ослабевало. С самого начала и до конца своей драматической карьеры она была триумфатором. Ей посчастливилось найти свое призвание Она раскрыла свой талант перед сочувствующей публикой, как только у нее появилась такая возможность. В следующей главе мы расскажем, как это произошло и в каком направлении развивался ее успех. Мы увидим, что риск, на который пошел Королевский театр и который мы осмелились горячо одобрить, оправдал себя практически сразу. Театр едва успел посеять, как начал пожинать плоды. Ребенок, которого граф Пук считал более взрослым для ясли, чем Королевский театр, уже были, еще до того, как она стала подростком , добавляя зерна на королевскую мельницу.
24
ГЛАВА IV.
КАРЬЕРА.

Мы увидели, что это был детский музыкальный спектакль Талант, который сначала вызывал удивление у соседей. Оцепенение бабушки, услышавшей, как малышка играет на пианино; изумление прохожих, когда она пела для терпеливой и благодарной кошки; слезы, навернувшиеся на глаза Кролиуса, — вот первые признаки ее удивительного дара. Но теперь мы должны обратить внимание на новую черту, которая была почти такой же феноменальной, как ее пение. Действительно, можно усомниться в том, что за первые десять лет работы в Королевском театре ее голос не затмил все остальное. в ней чувствовался уникальный гений. Это была она драматическая сила. Каким бы не по годам развитым и необыкновенным ни был ее детский голос, как по разносторонности, так и по нежности, ее ранний женский голос поначалу не проявлял и не развивал свой последующий дар — высокую звучность. Он все еще был тонким и приглушенным. Скорее, в то время секрет ее успеха заключался в том, что она полностью отождествляла себя, свой голос и все остальное со своей ролью, что является высшим проявлением драматического гения.
В последующие годы те, кто слышал ее оперное пение, часто говорили, что если бы она не была величайшей певицей в мире, то стала бы величайшей актрисой. И мы убедимся в справедливости этого предположения, если обратимся к ранним записям ее выступлений в театре. Мы также поймем, благодаря какому богатому опыту она в совершенстве овладела всеми тонкостями сценического искусства, что сделало ее игру такой безупречной.
Длинный список ее выступлений, хранящийся в архивах Королевского театра, показывает, что уже в первый год своего обучения, в возрасте десяти лет, она вышла на сцену 29 ноября 1830 года 25 в пьесе под названием «Польская шахта», описанная как «Драма с танцем»; в ней она исполнила роль «Анжелы». «Анжела» — маленькая семилетняя девочка, которую лорд-тиран увез в дикий замок в горах, чтобы развлекать и веселить ее мать, которую он схватил и заточил в темницу. Девочка должна была развлекать гостей на грандиозном празднике в замке и импровизируя, сумела выразить в танце свою любовь и заботу о матери. Но, узнав среди гостей своего отца, переодетый в женское платье, он бросается за женой, и из его груди вырывается крик удивления. Отец разоблачен, и все трое — отец, мать и Ребенок попадает в тюрьму в «Шахте». Там маленькой Анжеле удается стащить ключ у надзирателя, пока тот разговаривает с ее матерью, и открыть дверь, не будучи замеченной. Таким образом, отец и мать могут встретиться и сбежать из польской «Шахты» вместе с ребенком. После череды захватывающих приключений им удается осуществить свой план. Все налаживается. Эта пьеса изобилует сценами с участием блистательной маленькой танцовщицы, чья изобретательность и мастерство являются ключом к сюжету. Пьеса повторилась пять раз в декабре и еще дважды в В январе следующего года. 18 марта 1831 года она впервые вышла на сцену в пьесе, о которой упоминается в процитированной ниже газетной заметке. Пьеса называлась ««Завещание», драма, в которой она исполнила роль «Иоганны». В этом образе она появилась в третий раз 14 апреля 1832 года, а 4 апреля 1832 года в журнале о литературе и искусстве Heimdall было опубликовано следующее объявление о ее выступлении.Статья начинается с извинений за то, что не так давно мы не упомянули о чуде, которое уже некоторое время будоражило умы. «Мы пользуемся этой возможностью, — пишет автор, — чтобы исполнить давно забытую обязанность — привлечь внимание к юной ученице театра, Дженни Линд, которой всего десять или одиннадцать лет и которая несколько раз появлялась в пьесе Testamentet, предшествовавшей «Фиделио». В своей игре она демонстрирует остроту восприятия, пылкость и чувственность, далеко превосходящие ее годы, что, по-видимому, указывает на необычайную склонность к театру».
Эта пьеса, «Воля», — очаровательная работа Коцебу; а роль, которую играет Дженни, дает ей восхитительные возможности проявить свою лукавую и подкупающую грацию. Невозможно, читая эту роль, не представить себе каждый ее взгляд и жест, настолько они соответствуют ее качествам, которые ярко проявлялись в 26В самом конце. Мы рискнем привести отрывок из него. Сюжет основан на истории старого полковника, раненого на войне, которого неведомым для него самого образом доставили в дом дочери, с которой он порвал из-за брака, который не одобрял. Он полон благодарности за заботу, с которой его выхаживали. Его сердце переполняет тоска по дому: он хочет оставить свое состояние добрым няням, но дочь, которая его узнала, постоянно скрывается из виду, и он видит только двоих ее детей, Генриетту и Йоханну. Генриетта, Старшая девочка, узнав от матери, кто этот старик, спела ему песню, которую он любил в давние времена: «О, милая и святая природа!» Он не смог сдержать слез, вызванных горькими воспоминаниями, и был вынужден умолять ее перестать петь и прислать к нему младшую сестру, потому что «милое дитя так хорошо умеет прогонять всякую горечь». После печального монолога, в котором он сетует на одиночество, в котором он приближается к последнему часу, когда уже никто не произнесет над его могилой: «Здесь покоится храбрый человек!» в комнату врывается Йоханна (Дженни) и восклицает:
— Доброе утро, дорогой старый полковник! — «Мистер полковник», — надо было сказать. Мама ругает меня, когда я так не говорю!
“Полк. Доброе утро, малыш Джеки! Иди сюда, повеселимся вместе! Покажи мне свои забавные трюки, которые ты так любишь! И называй меня просто «полковник», пожалуйста! Или, может, ты хочешь называть меня «папой»?”
— Джо. Папа? О! Я бы ни за что не смогла! Мой папа на картине наверху, он такой красивый, молодой и добрый…
— Полковник. Что ж, признаюсь, я не молода и не прекрасна, но добры ко мне! Так и есть! Неужели вы не верите?
— Джо. О да! Очень часто так и бывает!
«Полковник. Вы должны помнить, каким больным я был: больные люди не могут быть очень добры к окружающим. Но теперь вы всегда будете видеть меня веселым и добрым, пока я не уйду».
— Джо. Что? Ты должен уйти от нас?
— Полковник. Конечно, через несколько дней.
— Джо. Ты серьезно?
— Полковник Я действительно такой.
“Джо. О! Не уходи от нас! Мы все так тебя любим! Милый!
«Полковник. Вы меня любите?»
27“Джо. О! да! Сначала, знаешь ли, я тебя очень боялась, но теперь — ни капельки!
— Полковник. И как же вы справились со своим страхом?
— Джо. Почему? Потому что, когда ты был таким добрым, никто не мог не проникнуться к тебе симпатией. А когда ты был скучным и раздражительным, я просто держалась от тебя подальше.
— Полковник. Ах! Значит, сегодня моя Джеки не уедет, да?
“Джо. Да, я так и сделаю, если ты еще хоть раз назовешь меня Джеки! Это ужасное имя!
— Полковник. Почему ужасно?
— Джо. Я не знаю. Но в книгах, которые читает моя сестра, есть такие милые имена, особенно английские, такие как Лидди, Бетти и Арабелла! О! Если бы меня спросили до крещения, я бы выбрала самое милое из них!
— Полковник, очень жаль, что они вас не позвали.
“Джо. Моя мама говорит, что у нее было только два имени для дочерей, потому что у моего дедушки было только два имени: Джон и Генри!
— Полковник Джон Генри! Да ведь это и мои имена тоже!
“Джо. Однажды я расплакалась из-за дурацкого имени Джеки. Но потом моя мама тоже расплакалась и сказала: «Милое дитя, твое имя напоминает мне о благородном человеке!» Я вообще не понимаю, почему я должна напоминать ей о нем. Но потом мама расплакалась, так что, видите ли, с тех пор я не обращаю на это внимания!
— Полковник. Что ж, давайте я попробую объяснить вам, почему у вас такое имя. Вы говорите, что я слишком стар, чтобы быть вашим отцом, так что попробуйте представить, что я ваш дорогой старый дедушка, Джон Генри.
“Джо. Да! Хорошо! Но тогда, знаешь, ты никогда не должен уходить!
— Полковник Или вы пойдете со мной, когда я уйду?
“Джо. Вдали от матери? О! Какой ужас!
— Полковник Ну, однажды тебе придется ее бросить, когда ты женишься.
— Джо. Ах! да! когда я женюсь! Я говорю! у тебя есть сын?
— Полковник. Почему?
“Джо. Почему? Потому что, если он хороший, я выйду за него замуж, и тогда мы все сможем остановиться.
— Полковник. Нет, Джеки! У меня нет сына — вообще нет детей!
— Джо. Бедный старик!
— Полковник (вздыхает). Да, конечно!
— Джо. Какой позор! Ужасный позор! Я должна была быть так рада, что вышла замуж за вашего сына!
28“Полковник. Чему вы так радуетесь?
— Джо. Ну, потому что ты богат, а значит, и я буду богат. И я смогу помочь своей сестре!
— Полковник. Что ей нужно?
— Джо. Я тебе расскажу. Только пообещай, что никогда меня не предашь!
— Полковник, я даю вам честное слово.
“Джо. Ну, знаешь, она любит главного лесничего, а главный лесничий любит ее. И моя мама говорит, что это нормально: она часто повторяет: “Это было бы радостью для меня на старости лет!” Но у него ничего нет, и у нас ничего нет, так что ничего не поделаешь.
— Полковник. Боже мой! Так вот оно что!
“Джо. Ах! Если бы только я мог сделать так, чтобы мама могла сказать мне: “Ты — радость моей старости!” Это было бы чудесно! Я заявляю, что если бы только я мог это сделать, то не постеснялся бы называть всех своих детей “Джеки!”.
— Полковник. Послушай меня, дитя моё! У меня есть идея. Если бы в твоей власти было сделать так, чтобы твоя сестра разбогатела и вышла замуж за главного рейнджера, разве ты бы этого не сделал?
— Джо. Конечно, стоит!
— Полковник. Что ж, тогда вы можете это сделать.
— Джо. Ты просто смеешься надо мной?
— Полковник. Нет! Я вам обещаю! Пойдемте со мной, будьте моей маленькой дочкой, и я дам вашей матери столько денег, что она сможет купить себе эту радость на старость лет!
— Джо. О! Это очень сложно! Куда нам идти?
— Полковник далеко, очень далеко отсюда.
“Джо. О боже! Неужели я больше никогда не увижу свою маму?
— Полковник. О да! Я подарю тебе красивую карету с четырьмя прекрасными лошадьми, и ты запрыгнешь в нее и закричишь: «Кучер, скорее вези меня к маме!»
— Джо. Ты правда мне это дашь?
— Полковник. Я вам обещаю.
“Джо. И тогда я порадую свою престарелую мать!
— Полковник. Да, только вы! Сами по себе!
— Джо. Пойдемте, дорогой полковник, я буду вашей дочерью.
— Полковник. Пойдем, мой Джеки! Подожди минутку! Мне нужно кое-что уладить. (Уходит.)
“Джо. (в одиночестве). О! Как будет счастлива мама! И моя дорогая сестра! И главный лесничий! И свадьба будет роскошная! И у нас будут музыканты! О да! 29Нам нужны музыканты! Мой старик не должен мне в этом отказывать, иначе я не поеду с ним! О боже! Лучше бы я не ехала! Я буду так плакать, и остальные тоже будут плакать, потому что все они меня любят! — Ах! Но потом я думаю о том, что будет, когда я вернусь в этой прекрасной карете, запряженной четверкой лошадей, и скажу: «Кучер, вези меня домой!» — и мы помчимся по камням и бревнам, пока не подъедем к нашему дому, цок-цок-цок! — и мама не высунет голову из окна и не закричит: «Джеки вернулся! Джеки вернулся!»
Такова была восхитительная роль, сыгранная крошечной девочкой десяти лет от роду. Каждое слово в ней подходило ей — веселая резвость ребенка, внезапные переходы от веселья к слезам и снова к веселью, таинственным откровениям, лепету невинность, переполняющая привязанность. Неудивительно, что Хеймдалль был очарован.
В 1831 году, за год до этого, она в течение трех вечеров играла в спектакле, который назывался «исторической драмой» — «Жанна де Монфокон», где исполняла роль «Отто». Кроме того, она пять раз выходила на сцену в роли «Жанетты» в «Комедии с танцами» под названием «Паша Сюренский». В следующем, 1833 году, она сыграла в двадцати двух спектаклях. Ее новыми ролями стали «Луиза» в одноактной пьесе-балетах «Студенты Смоланда» и «Жоржетта» в пятиактной драме «Тридцать лет из жизни игрока», которая шла в течение десяти вечеров в ноябре и декабре и постоянно ставилась в 1834 году. Это раннее дарование, по-видимому, достигло своего апогея в 1834 году, когда 24 июня того же года газета The Daily Allehanda была ошеломлена необычайными способностями ребенка. «В пьесе, известной во французской версии как La fausse Agn;s” (так там написано) “есть детская партия, которую Дженни Линд исполняет с почти непостижимой, совершенно неестественной ловкостью”. Эта ловкость, должно быть, и впрямь была почти непостижима: ведь она заставила критика с тревогой отметить, что “темперамент маленькой девочки, кажется, склонен ко всему, что не носит серьезного характера”. Вот насколько она вжилась в роль! Вся эта глубокая, впечатляющая серьезность была самой сокровенной нотой Она полностью исчезла из поля зрения, и газета испугалась ее легкомысленности! Тем не менее, как и всегда, 30 наставникам и опекунам Дженни следует позаботиться о том, чтобы предотвратить опасность и чтобы «ее счастливые природные дары, какими бы сильными они ни были, использовались бережно и разумно», — Daily Allehanda Это свидетельствовало о нежной и благородной заботе о нравственном воспитании ребенка. И это было еще не все. Далее в письме говорится о безнравственном характере пьесы, в которой она была задействована. В нем подчеркивается глубокое моральное разложение общества, которое она изображала, и ответственность тех, кто позволил ребенку проявить свои способности в роли, полной «кокетства, дерзости и бессердечия». Для стокгольмской прессы большая честь, что она выступила с этим протестом. Читая его, мы содрогаемся от ужаса перед теми опасностями, которые... Она роилась вокруг ребенка. Это был случай, когда сама невинность зла в столь нежном возрасте позволила ей упиваться весельем и дерзостью такого персонажа, не испытывая при этом никаких угрызений совести, которые ее чистый разум подсказал бы ей, если бы она знала, что это за злодейство. Сама ее невинность побуждала ее отдаваться безудержному веселью скандальной пьесы. Таков был ее опасный путь! И все же она идет по нему, непорочная и невредимая, в безопасности, в чистоте сердца, с такой же уверенностью, как и тогда, когда она ступает на На картине Рафаэля святая Маргарита без труда и страха, с девичьей грацией, проходит над извивающимся драконом и через врата ада.
В 1834 году она выходила на сцену в общей сложности 22 раза, а в 1835-м — 26 раз. Главным новым персонажем стала «Пьеретта» из французской драмы в трёх актах под названием «Приёмный сын», которая шла в течение года 13 вечеров. Также она сыграла «Леонору» в водевиле на музыку Бервальда под названием «Новый гарнизон».
В нескольких из этих пьес, кажется, звучала музыка и танцы; возможно, также звучало пение Дженни. Во всяком случае, она публично пел На каких-то концертах, в театре, во время этих лет; участие в дуэте из Ла-Straniera с ее мастер Герр Берг, 24 ноября 1832 года; и в составе трио, 28 ноября 1835 года. И задолго до этого, судя по всему, господин Берг давал представления в частных домах, демонстрируя свой феноменальный талант, о котором ходили слухи по всей округе: в Heimdall, журнале, из которого 31Мы уже приводили описание ее игры. Вот что говорится в номере от 24 апреля 1832 года:
«Ее (то есть Дженни) выдающийся музыкальный дар и его раннее развитие произвели настоящий фурор в том кругу, где она выступала под руководством своего учителя, господина Берга. Ее память столь же совершенна, сколь и надежна, а восприимчивость столь же быстра, сколь и глубока. Все поражены и тронуты ее пением. Она может пройти любое испытание, даже самое сложное сольфеджио и самые замысловатые фразы, не сбиваясь с ритма; и какой бы поворот ни принимала «импровизация» ее учителя, она с живейшим вниманием следует его указаниям, как будто они ее собственные. Нет ничего интереснее, чем слушать господина Берга в присутствии этой маленькой ученицы. Так и хочется поверить в магнетическую «связь» между ними, в то, что они — одна душа и одно сердце.
«Если эта юная гения не созреет слишком рано, есть все основания полагать, что в ней — хотя, увы! — в далеком будущем проявится оперная артистка высокого уровня».
Это очаровательный образ двенадцатилетней девочки, погруженной в работу с учителем, чудесным образом интерпретирующей и воспроизводящей его идеи. Ее врожденная самобытность нисколько не мешала ей быстро усваивать материал. Музыкальный гений позволял ей с необычайной быстротой проникать в самую суть того, что ей давали. Мы увидим много подобных примеров. И здесь мы на несколько мгновений задержимся на имени ее первого учителя.
Берг сменил Кроэлия на посту директора Школы пения примерно через год после ее прихода в театр. Уже в апреле 1832 года он полностью подчинил себе юное дарование, как описано в журнале. Кроэлий первым поверил в нее, но именно Бергу принадлежит заслуга ее подготовки к выступлениям на шведской сцене. Он, очевидно, с самого начала проникся к ней самым искренним и преданным интересом, и она стала близкой подругой его семьи. Он был умным и образованным музыкантом, уверенным в себе, жизнерадостным и энергичным. так считали в стокгольмском обществе. Ее собственные чувства к первому учителю лучше всего выражены в словах, которые она много лет спустя написала своему опекуну, судье Мунте, в ноябре 1849 года. «Герр Берг приехал так неожиданно! Я была рада его видеть! О! Боже! Эти воспоминания о детстве! 32 При этой неожиданной встрече с ним в моей душе пробудились всевозможные воспоминания о моих ранних годах! У всех нас, конечно, есть свои недостатки, поэтому давайте закроем на них глаза! Господин Берг — один из моих самых близких друзей, а благодарность — это чувство, которое я люблю и хочу развивать в себе... И старый друг Берг неразрывно связан с историей всей моей жизни.
Таким, значит, был ее учитель: внимательный, разговорчивый, уверенный в себе, с быстрым взглядом, чем-то похожий на Шуберта. Возможно, он был слишком настойчив в своем стремлении помочь ученице и не понимал, что она перегружает себя. Эта перегрузка, несомненно, была вызвана театральными требованиями, но пресса того времени постоянно обращала на это внимание и боялась, что это может плохо кончиться.
В 1836 году нет никаких упоминаний о том, что Дженни Линд выступала на каком-либо концерте. Однако она продолжала участвовать в драматических постановках, в том числе с музыкальным сопровождением и пением. Особенно стоит отметить ее первую попытку выступить в опере в феврале, когда она четыре вечера играла «Жоржетту» в «большой опере» Линдблада под названием «Фрондеры».
В остальном этот год ничем не запомнился. Она выходила на сцену гораздо реже, всего восемнадцать раз за год. Ее новыми ролями стали «Эмилия» в комедии с песнями на немецком языке под названием «Новый Синяя Борода» и «Каролина» в большой пятиактной драме Коцебу «Неизвестный сын». В конце декабря она исполнила роль девушки в опере Саккини «Эдип в Афинах».
1 января 1837 года ознаменовалось новым событием. Согласно контракту 1833 года, заключенному с матерью, дирекция должна была решить, с какого момента Дженни Линд будет получать фиксированную зарплату в качестве актрисы Королевского театра. До сих пор деньги, которые ей платили, были просто платой за ее проживание. Она выступала от их имени по этому договору сто одиннадцать раз, не считая выступлений на концертах. Теперь считается, что пришло время предложить ей постоянную должность с окладом, после чего она, согласно первоначальному контракту, по-прежнему будет обязана Она будет служить директорам десять лет, если они того потребуют. Ее зарплата составляет 700 реалов, или около 60 фунтов стерлингов в год.[5] И, конечно, ей предстояло проделать большую работу в течение 33года, выполняя свои обязательства по контракту. Она вышла на сцену девяносто два раза в двенадцати новых образах. Четыре пьесы были впервые поставлены в Стокгольме. Роли сильно различались по характеру: «Бетти» в драме с музыкой, хором и танцами под названием «Дженни» Мортимер; «Зоя» в одноименной комедии Скриба; и «Мари» в другой его комедии под названием «Адель де Сенанж»; «Жюстина» в пятиактной стихотворной комедии по мотивам французской пьесы «Ревнивая жена»; “Луиза” в бурлеск-комедии с песнями, Николо Изуара, называется “Нелепая встреча”; "Роза", в двухактной комедии принцессы Амелии Саксонской под названием "Столичная невеста", "Эрик", роль мальчика в драме, с музыкой. “Столичная невеста” и танцы под названием “Рыбак”; "Лаура" в "Страже", комическая опера Рифо; “Фанни” в "Марии де Сиври", драма в трех действиях. Здесь было много ярких и забавных номеров; а кроме того, были и более серьезные постановки: «Эмма» — трехактная трагедия в стихах Делавенья под названием «Сыновья короля Эдуарда»; «Клара» в Невеста из гробницы, историческая драма драма в пяти действиях, которая шла восемь вечеров подряд; “Дафна”, в “Анджело Малипьери" Виктора Гюго; и "Фройляйн Нойбрунн”, в "Смерти Валленштейна". Было дано два представления “Волшебной флейты" Моцарта, в которой она исполнила партию "Второго гения”.
Очевидно, что она обладала широким спектром актерских способностей и, должно быть, накопила огромный драматический опыт. Следует отметить, что все это произошло в период с шестнадцати до семнадцати лет. Это опровергает распространенный слух о том, что в это время у нее полностью пропал голос и ей пришлось замолчать. В ее творчестве не было продолжительной паузы. 1836 год, без сомнения, был наименее продуктивным в ее карьере, но именно в этом году она впервые исполнила арию в большой опере. 1837 год, как мы видим, был временем роста и неустанного труда, и это был первый год ее официальной помолвка. Слух возник из-за ее собственного категорического мнения о том, что в этот период голос девушки просто обязан отдыхать. К такому выводу она пришла после горького опыта, когда отсутствие необходимого отдыха нанесло вред ее голосовым органам. Ей следовало бы дать возможность спокойно и упорядоченно развиваться, в чем нуждаются все, но ей этого не позволили.
Перед закрытием 1837 года произошло заметное событие, полное пророческого значения для нашей героини. Новое имя становится 34важное в оперном мире имя Мейербера; его слава высоко стоит в Берлине и Париже; и Королевский театр стремится проверить перспективы его популярности в Стокгольме. Итак, устраивается концерт, в котором звучит часть четвертого акта Роберта Нормандского следует дать в предварительном порядке. Как ни странно, для эксперимента была выбрана та часть оперы, которая обычно не исполняется целиком. Это сцена, в которой после хора женщин принцесса Изабелла узнает в вошедшей девушке Алису ту, кого она привезла Роберто от его матери, и узнает от нее то, что она должна была сообщить Роберто. В ходе эксперимента было дано четыре представления этого отрывка. В декабре была выбрана Дженни Линд, чтобы спеть короткий отрывок, в котором появляется «Алиса». Там есть мелодичная фраза, которая повторяется дважды повторяется в речитативе, а в конце звучит патетическая каденция. До сих пор жива традиция, связанная с мгновенным эффектом, который она производила на тех, кто ее слышал. Это был короткий полет; она просто почувствовала, что у нее есть крылья; ей предстояло еще не раз услышать Мейербера и «Алису». На какое-то время все снова затихло. Это всего лишь временное испытание. Нам нужно подождать еще немного.
35
ГЛАВА V.
ОТКРЫТИЕ.

Но ждать осталось совсем недолго, ведь мы приближаемся к году, который стал для нее эпохой, поворотным моментом в карьере. Он начался с грандиозного успеха французской двухактной мелодрамы «Американская обезьяна», в которой она сыграла «Гиацинта». Затем последовали три представления серьезной трагедии в стихах «Сыны короля Эдуарда»А потом, в ночь на 7 марта, наступил момент истины. «В то утро я встала другим человеком, — часто говорила она сама. — Я легла в постель другим человеком. Я обрела свою силу!» И всю свою жизнь она с благоговением отмечала 7 марта. Она просила, чтобы в этот день ее вспоминали молитвами, и относилась к этому дню как ко второму дню рождения. И это было правильно, потому что в тот день она пришла в себя. Она ожила как творческая личность, почувствовала вдохновение и обрела власть, которую, как она теперь знала, ей даровано и которой она должна владеть.
Она воплотила этот образ в роли Агаты в опере Вебера «Вольный стрелок». «Вольный стрелок».
Она часто рассказывала, как изучала эту роль, готовясь к своему дебютуОднажды, когда они с мадам Эриксон, одной из главных руководительниц и преподавателей школы, к которой она очень привязалась и которая много для нее сделала, остались наедине, она, охваченная желанием угодить своей учительнице, вложила всю душу и силу в изображение персонажа, но в ответ услышала гробовое молчание. «Неужели я такая неспособная и глупая?» — подумала она, пока не увидела слезы, катящиеся по лицу учительницы. И все, что могла сказать мадам Эриксон, было: «Дитя мое, мне нечему тебя учить. Делай так, как велит тебе природа!»
День ее дебюта был мучителен, но, сыграв свою первую ноту, она почувствовала, как страх и нервозность улетучились. Она открыла для себя 36Она сама это поняла, и, конечно, это открытие было абсолютным. Опыт той ночи стал для нее определяющим. «Она обрела свою силу». Это ее собственные воспоминания о том вечере. Она, привыкшая к публичным выступлениям и аплодисментам, все же чувствовала, что весь этот успех не дает ей ощутить всю ту мощь, которая в ней заложена. И все же для нее то 7 марта стало откровением, прорывом, чем-то новым. Это было не столько улучшенное издание того, что было до него. Это был шаг в новый мир господства. Наконец-то она поняла, где находится и что ей предстоит делать на земле. Она узнала кое-что о своей миссии. Для ее религиозного сознания открытие дара было открытием миссии. Она осознала ответственность, которая легла на ее плечи из-за того, что она обладала такой властью над людьми. Певица с даром от Бога — вот кем она стала в ту ночь. «Она легла спать другим человеком».
Память об этом знаменательном событии навсегда осталась в виде двух серебряных подсвечников, подаренных ей директорами Королевского театра «в память о 7 марта», как гласила надпись. Это был первый из множества даров, преподнесенных ей за всю жизнь, и поэтому он имел особую ценность, которой не мог сравниться ни один другой подарок. Она с особой нежностью хранила эти серебряные подсвечники и после смерти оставила их своей дочери.
В течение 1838 года «Вольный стрелок» ставился девять раз; но большую часть года она возвращалась к своим старым ролям, которые уже играла, выступая в мелодрамах, комедиях и бурлесках. В общей сложности за свой гонорар в 60 фунтов она сыграла 73 раза.
В 1839 году ее успех привел к повышению жалованья до 900 реалов. В течение года она выходила на сцену всего 53 раза, но, возможно, это связано с растущей значимостью ее оперных партий и постепенным отказом от ролей в легких комедиях, в которых она выступала до сих пор. Она исполнила партию Лауры в опере под названием Le Замок Монтенеро, автор — Даларак. Она четыре раза повторила «Агата». Она сыграла роль, которая ей очень нравилась и которую она впоследствии часто исполняла, — роль Джулии в «Весталке» Спонтини.
Но главным событием года стало ее появление в традиционной для нее роли 37 Алисы в опере «Роберто», благодаря которой она добилась самых запоминающихся триумфов. В этой роли ее великолепная драматическая сила слилась с вокальным талантом, оставив неизгладимое впечатление силы и красоты в воображении тех, кто ее видел и слышал. Это была роль, в которой она раскрывала свою яркую индивидуальность, силу своей веры, ужас перед грехом, страстную и рыцарскую чистоту.
В этой части она дебютировала 10 мая и, судя по всему, произвела ошеломляющий эффект, ведь ей пришлось сыграть ее двадцать три раза до конца года и еще двадцать три раза — в следующем. Именно «Алисой» интересуются в стокгольмских салонах, когда объявляют, что в гости придет Дженни Линд. Ей придется спеть эту партию шестьдесят раз на тех же подмостках, прежде чем она закончит, — с 10 мая, когда она впервые исполнила ее, по 30 декабря 1843 года, когда она в последний раз исполнила ее в Королевском театре.
Бурнонвиль, выдающийся композитор, автор опер и балетов, в Копенгагене, о котором мы еще не раз услышим, пишет в своей «Театральной жизни» об этом спектакле:
«Когда я впервые услышал ее, ей было всего восемнадцать, но она уже обладала таким выдающимся талантом, что ее исполнение «Алисы в Стране чудес» можно было сравнить с лучшими выступлениями, которые я видел и слышал в Париже. Хотя ее голос еще не достиг того высокого уровня, на котором он впоследствии остановился, он уже тогда обладал той же выразительностью, той же электрической силой, которые делают его таким неотразимым. Ей поклонялись».
1839 год ознаменовался несколькими выступлениями на концертах в Королевском театре, а 12 мая она дала свой первый большой сольный концерт. На нем она исполнила речитатив с арией из «Анны Болейн» и дуэт из оперы Меркаданте: а также сцену из второго акта «Вольного стрелка».
Она пела не только в Стокгольме. Мы застаем ее в Уппсале 19 июня, где она дает концерт от своего имени в связи с грандиозными торжествами в честь Троицы, которые ежегодно проходят в этом университетском городе. Здесь она впервые с триумфом возвращается домой в сопровождении студентов. И здесь же впервые звучит тревожная нота, связанная с нагрузкой на ее голос. Очевидно, что ее 38Ее внутренний гений уже бьется о прутья решетки ее технических навыков. В своем «стремлении к совершенству» она пытается выразить больше, чем позволяют ее нынешние знания и подготовка. Она «превосходит границы», которые, согласно статье, «установила природа», хотя на самом деле эти границы установила не «природа», а недостаток знаний. Примерно в это же время, в мае 1840 года, знаменитый шведский историк Гейер, который был ее большим поклонником, заметил «некоторое несоответствие в ее игре» в роли Лючии. чего ей пока не хватало для полноценного развития. Вот интересный отрывок из Correspondenten — журнал о политике и литературе, в котором так изящно звучит предостерегающий или тревожный тон.
«Вряд ли можно назвать какое-либо музыкальное представление в Уппсале, которое было бы встречено с таким же восторгом, как концерт фрекен Дженни Линд в прошлое воскресенье... Скромность, которая так заметна в этой одаренной певице, в немалой степени способствует тому, что ее всегда будет встречать с энтузиазмом беспристрастная публика». Но ей самой, а также тем, кто так или иначе распоряжается ее талантами, следует помнить, что стремление художника к совершенству в случае хрупкого телосложения может легко обернуться одержимостью. огонь. Возможно, мы ошибаемся в своих предположениях, но, похоже, есть основания опасаться, что этот чарующий голос нередко выходит за рамки, установленные самой природой. Отсюда Фрекен Линд, по слухам, отправилась в Гётеборг, пообещав, однако, вернуться к нам позже.
В Гётеборге Дженни Линд чудесно отдохнула этим летом. Она провела там весь июль, время от времени выступая на концертах, но без какой-либо серьёзной работы, наслаждаясь прелестями загородной жизни на свежем воздухе, которая была так близка её сердцу. С ней была её мать, которая 20 июля написала мистеру Линду: 12 декабря 1839 года — яркий рассказ о приятных днях, в котором мы можем почувствовать, какое волнение царит вокруг Дженни, которая «ежедневно принимает множество посетителей — как профессиональных художников, так и любителей».
«В своем последнем письме я рассказал вам о нашем приятном путешествии и т. д. Сейчас мы временно остановились в очаровательном местечке под названием Губберо, принадлежащем русскому консулу Лангу, чье главное поместье отделено от нашего только садом 39из нашего дома, состоящего из трех меблированных комнат с прихожей. Наша Дженни каждый день набирается сил: то в стогах сена, то на берегу моря, то качаясь на качелях, в полном спокойствии, в то время как горожане, по слухам, с нетерпением ждут ее концерта и гадают, когда же он состоится. Пару раз она исполняла божественный арию «Изабель» из «Роберта-Дьявола». Почти все плакали — одна дама впала в настоящую истерику от восторга; это уже перешло все границы. Да, mon petit vieuxОна очаровывает всех, всех без исключения! Большое счастье — быть матерью в таких условиях. Она шлет самые нежные приветы папе и от всего сердца желает, чтобы вы были в добром здравии. Примерно 20-го числа Дженни даст свой первый концерт — все говорят, что ей стоит поднять цену.
Последнее прикосновение так же характерно для фру Линд, как и то, что отличает ее от дочери. Мы снова встречаем ту же ноту в забавном отрывке с разочарованной жалобой, которым она завершает прекрасный рассказ о сюрпризе, который они получили в начале года. Мы приводим этот рассказ не только как наглядное свидетельство того, как Дженни реагировала на волну народного энтузиазма, которая уже начала захлестывать ее, но и как иллюстрацию того, на что обращает внимание фру Линд, — способности Дженни вызывать слезы радости своим пением. Сочувственная вибрация, от которой наворачиваются слезы. Так было во время ее первого разговора со стариной Кролиусом, когда ей было девять лет, так происходит и сейчас, когда ей почти девятнадцать, со старым бароном.
«Знаете ли вы, — пишет мать из Стокгольма вечером 22 февраля 1839 года, — что на днях к нам был любопытный гость? Некий барон де Г——, старый джентльмен, проделавший долгий путь из своего поместья в надежде увидеть и услышать Дженни в «Фрейшюце», но он был разочарован из-за того, что представление отменили из-за недомогания Альмлёфа. Рандель[6] (чьим покровителем является этот человек) взялся самым деликатным образом передать мне и нашей Дженни его просьбу о том, чтобы он мог навестить нас и хоть немного услышать голос обожаемой им особы, о которой так много говорят в его краях. Дженни согласилась, и они пришли — Рэндел, барон де Г——, и его сын. Маленькая Дженни была либеральна, благородный облик старика расположил ее в его пользу, она спела обе свои величественные песни. Старик был в восторге, и это было хорошо видно, потому что он не мог сдержать слез. Наш маленький дом выглядел особенно 40Все было очень мило, подали шоколад, и они расстались с нами, совершенно очарованные. Но, наверное, на этом все и заканчивается! Кто вознаграждает за талант в нашей стране, даже если люди очень богаты? И «что, — спрашивает она в том же письме, — получила эта добрая, несравненная Дженни за свой тяжкий труд? Даже не возможность удовлетворить свои насущные потребности, не влезая в долги!» Но я, как и ты, говорю: «Будет день — будет и совет»; посмотрим.
Эти характерные отрывки, которые мы процитировали, чтобы проиллюстрировать волну славы, захлестнувшую дочь композитора, хорошо подойдут для объяснения семейного кризиса, к которому мы приближаемся, — кризиса, исход которого во многом повлиял на творческое развитие Дженни Линд. Ведь, читая их, мы не можем не думать о том, что эта мать, хоть и гордится своим чудесным ребенком и радуется его успехам, все же допускает выражения, которые показывают, насколько разными могут быть их характеры. Каждый, кто читает эти строки, может понять почему. Дело в том, что, несмотря на приятное и трогательное общение во время летних каникул в Гётеборге, было кое-что, из-за чего мать и дочь не могли быть по-настоящему близки. Этот практичный и решительный ум, нацеленный на получение справедливой прибыли от публики, которая с таким восторгом отзывалась о «нашей несравненной Дженни», должно быть, оскорблял самые сокровенные чувства самой художницы! Как она могла терпеть этот назойливый голос в своей голове, который постоянно твердил, как легко было бы родить? цена билетов; в то время как она, с другой стороны, постепенно приходила к осознанию того, что ее дар — это поручение от Бога, которое она должна использовать на Его службе, на благо человечества? Между ними могла быть сильная душевная привязанность, но дружбы не могло быть. У них были противоположные взгляды на жизнь, и ни один из них не был из тех, кто легко уступает. В этом самом письме, из которого мы приводим цитаты, приведен наиболее характерный пример того нрава, о котором мы говорим, — нрава, который не мог не наполнить дом Шум ссор и столкновений был бы мучителен для той, кто нуждался в уюте, мягкости, защите, спокойствии и мире в своем доме. Вот эта история:
“Я должна сказать вам, - пишет она, - что я только что вернулась из театра с довольно вытянутым лицом, обнаружив, что свободных мест нет 41предоставлено матери Дженни, хотя свободные места еще оставались, и, кроме того, представление уже началось. М., со своей вкрадчивой улыбкой, попросил меня подождать, вдруг найдется место после того, как начнется вторая часть. Но я ответил: ‘Поскольку мне не выделено никакого места, я обойдусь совсем без него", и поэтому я ушел. Z - всегда властный и грубый. Это благодарность, которую мы получаем за наше снисхождение к этим людям. Дженни, узнав об этом несчастье, сразу же подошла к З—— и дала ему понять, что недовольна тем, что у меня нет места. Он ответил, что там не хватило бы места для всех матушек, — он был в своем репертуаре; но замечание Дженни немного его осадило; был отправлен посыльный, чтобы предложить мне место на первом ярусе; но, к удивлению Дженни, мамы там не оказалось — и так было даже лучше!
Этот эпизод довольно забавен, и, кроме того, никто из тех, кто знал дочь, не усомнится в том, что в ней есть черты, живо напоминающие мать в этой самой характерной сцене. Конечно, они были похожи друг на друга. Но это только усугубило бы ситуацию. Неудивительно, если такая атмосфера стала невыносимой и дело дошло до взрывов.
Так получилось, что в конце 1839 года Дженни сделала решительный шаг, который окончательно оторвал ее от реальной семейной жизни. Это произошло с некоторой долей юмора. За некоторое время до этого она надавила на свою старую подругу Луизу Йоханссон, которая теперь работала в модном журнале, чтобы снять свободную комнату, которую сдавали в доме Линдов. Это обеспечило ей общение, которое она очень ценила и благодаря которому жизнь казалась сносной. Через год фру Линд предложила повысить плату, и, когда мадемуазель Луиза не согласилась, она вышла из себя и заявила, что и Дженни, и она сама могут убираться восвояси.
Об этом рассказали состоятельной родственнице, госпоже Аполлонии Линдског, которую Дженни называла «тетя Лона». Она жила с сестрой отца мистера Линда, фру Стрёмберг, которая после смерти отца мистера Линда усыновила его и которую Дженни называла «бабушкой». Эти две дамы согласились принять изгнанников, но как им было организовать переезд? Вот так. Дженни собрала все свои вещи в большую корзину для белья, сославшись на то, что их нужно отнести к портнихе. Затем она пригласила своих родителей на представление Роберто, в котором она сыграла «Алису»: за это время Луиза собрала свои вещи и отправила их госпоже Линдског. На следующее утро за завтраком Луиза объявила, что хочет 42покинуть свое нынешнее жилище. Фру Линд с жаром вспомнила свою старую поговорку и заявила, что в таком случае она может забрать с собой Дженни. Дженни поверила ей на слово и ушла из дома, сначала к господину Бергу, а затем к Луизе к госпоже Линдског. Там появились ее родители, чтобы забрать ее, но обнаружили, что не в силах выгнать девятнадцатилетнюю девушку из дома ее столь близкого родственника. Однако Дженни, опасаясь, что им все же удастся это сделать, вскоре после этого в воскресенье вышла из дома в сопровождении своей служанки Аннет и направилась к дворцу Бонде, расположенному неподалеку. в театре, с видом на Норрстрём, где жил знаменитый музыкант Адольф Фредерик Линдблад, глава шведских авторов песен, ее горячий поклонник и друг. Она была принята в его семью. Мадам Линдблад стала для нее второй матерью, а сам господин Линдблад и общество, в которое он ее ввел, оказали влияние на все ее развитие — творческое, интеллектуальное и нравственное. Об этом мы подробнее расскажем в следующей главе. В его доме она оставалась до своего последнего отъезда в Париж в июле 1841 года. Назад В этот дом она вернулась по возвращении в Стокгольм в 1842 году. Здесь был ее дом. Здесь она могла спокойно отдыхать. Здесь она находила сочувствие, понимание и вдохновение, в которых так нуждалась ее натура. Несмотря на то, что в некоторых вопросах она проявляла «финское» упрямство, в других она была на удивление недоверчива к себе, неуверенна и легко выводима из равновесия. Ей очень нужна была атмосфера любви, которая придала бы ей уверенности и защищенности. Она была страстной домохозяйкой; ей нужна была любовь, чтобы чувствовать себя в безопасности и не страдать. подозрительность и недоверие, в которые так легко впадал ее возвышенный идеализм. Не то чтобы она не любила своих родителей: напротив, они были очень дороги ее сердцу. Но они не могли понять ее мотивов и целей.
Так и случилось: теперь Дженни наконец могла собрать свою жизнь воедино. Ее повседневное окружение больше не противоречило ее творческому вдохновению. Напротив, оно помогало, питало, поддерживало его. Ее дух дышал родным и бодрящим воздухом, а сердце находило тепло и поддержку в заботливой доброте семьи. Должно быть, этот год был счастливым. Он был полон успехов. В январе она дебютировала с блестящим продолжением своей «Алисы», которое будет показано повторно 43в апреле и весь ноябрь. Она снова пела свои прежние партии: «Агату», «Эврианту», «Памину», «Юлию» (Весталку), а также «Мари» в одноименной оперной драме Герольда. Теперь все — опера: она не играет ни одной из своих старых комедийных партий. Она добавляет к своему репертуару два важных персонажа — «Донну Анна» в «Дон Жуане»; и «Лючия» в «Лючии ди Ламмермур». Эта последняя роль — одна из самых известных ролейпроизвела фурор. Она представила его в Стокгольме 16 мая и играла его двадцать восемь вечеров в году. Это произошло после ее тринадцатого представления «Лючии», 19 июня 1840 года. Несколько актеров вместе с музыкантами оркестра и хористами собрались перед ее гримеркой и устроили ей серенаду. По возвращении домой ей подарили серебряный сервиз для чая и кофе, который она очень ценила и завещала по особому указанию в завещании своему старшему сыну. Доноры были в парадных костюмах, среди них был и его превосходительство Граф Ж. Г. де ла Гарди, граф Карл де Гир, граф Карл Аксель Лёвенхельм, граф Густав Тролле Бонде и т. д. и т. п. Старшая дочь Линдблада, ныне госпожа Лоттен фон Фейлитцен, хорошо помнит, как после получения подарка Дженни Линд подошла к окну, чтобы помахать платком толпе, собравшейся на улице. Всего она дала 69 представлений.
Наконец, можно отметить два особых события. Во-первых, она снова отправляется в Уппсалу на Троицу. У нас есть письмо Гейера, написанное в то время, в котором он рассказывает о том, с каким интересом Линдблад относится к его работе.
«Линдблад, который, как и все остальные, был очарован мадемуазель Линд, тоже был здесь и гостил у нас. Он уехал сегодня утром, и теперь Уппсалу можно сравнить с бочонком, из которого вынули дно, так что все содержимое вытекло».
А в нашей старой газете Correspondenten есть несколько изящных слов, которые мы не можем не процитировать, потому что, помимо теплого и искреннего восхищения, газета использует символ соловья, который впоследствии стал ее фамильярным прозвищем.
«Но, помимо прекрасных певчих птиц, созданных природой, в канун Троицы прилетал туда более благородный соловей — 44Знаменитая Дженни Линд, чьего приезда с нетерпением ждали многие. И действительно, она была объектом такого поклонения, какое в его истинном виде может быть только в культурном и молодом городе. Конечно, в первую очередь мы восхищаемся ее выдающимся, необыкновенным талантом, но насколько же бесконечно возрастает ценность этого художественного дара в сочетании с непритязательной, скромной, очаровательной манерой, в которой он предстает перед восхищенным слушателем! С ней все кажется таким простым и прекрасным, что забываешь, какое огромное влияние оказывает на нас искусство. ее развитие. Именно благодаря этому гармоничному сочетанию благородной натуры и искусства фрекен Дженни Линд во всех отношениях выделяется исключительной и безупречной красотой».
Таков вердикт Швеции. Он в точности отражает неизменное впечатление, которое она из года в год производит в далеких странах. Так или иначе, куда бы она ни отправилась и каких бы успехов ни добилась в Дании, Германии, Англии и Америке, никому не удастся описать свой опыт, не придя к тому же выводу, к которому пришло издание из Уппсалы. Он всегда находит нужным сказать, что «каким бы великим и необыкновенным ни был талант, которым она восхищает, ценность этого художественного дара бесконечно возрастает благодаря скромным и очаровательным манерам». в котором оно предстает перед восхищенным слушателем!» Вот и все. Это то, что чувствуют все и что все пытаются выразить. Именно этому особому свойству ее пения мы и предлагаем посвятить следующую главу. Здесь мы ненадолго прервем наше повествование о ее ранней драматической карьере и подведем итоги. Мы прошли вместе с ней путь от самой нижней ступеньки лестницы — крошечного шажка в театральной школе, где она совершала свои первые чудесные подвиги, — до высокой платформы, на которую она поднялась, завоевав безоговорочное превосходство на родной сцене. Ничто не прерывало и не нарушало этот уверенный прогресс. Это было неуклонное движение вверх, ведущее к финальному ошеломляющему триумфу. В детстве она восхищалась своей актерской игрой, а как певица — своим первым выступлением. Дебют стал для нее мгновенным и безошибочным подтверждением ее высочайшего таланта. Ее народ встретил ее бурными овациями. Их восторг от ее голоса может сравниться разве что с их восторгом от нее самой. Так оно и есть, если оглянуться на пройденный ею путь. Все ее проблемы были связаны с личной жизнью. Как артистка, она не знала преград на своем пути. Она вполне могла считать, что в свои двадцать 45 уже достигла вершины. Весь мир вокруг нее был готов заверить ее в этом. Но мы скоро увидим, насколько мало она сама в это верила.
Но прежде чем сделать это, мы должны остановиться и проанализировать личность, сформировавшуюся в таких условиях. Что за человек был эта Дженни Линд, о которой теперь говорила вся Швеция? 46 ГЛАВА VI.
***