Достижение цели

ГЛАВА I.
ДОМ: И ДАЛЕЕ?

«Земля, где я родилась! О, если бы я могла однажды показать, как ты мне дорога!» Это было заветным желанием Дженни Линд, пока она трудилась в Париже. И, казалось, судьба была на стороне ее желания. В конце концов, ей предстояло вернуться на родные подмостки — снова надеть старое ярмо. Эта великая итальянская опера со знаменитыми певицами-героинями должна была остаться лишь воспоминанием о том, что происходило в большом мире за пределами театра. Ей еще предстояло выйти на эту великолепную сцену. Ей было достаточно поддерживать связь с театром, который был ее в своем питомнике и в своем доме в любимом Стокгольме, на скромную зарплату в 1800 ринггитов. т. е. 150 фунтов в год. К счастью, насколько мы можем судить, она взялась за работу. Хотя в глубине души она осознавала, что с тех пор, как она снова начала заниматься с Гарсией «в начале начал» и поняла, что такое «искусство», ее знания и силы значительно возросли. Она приехала в Лондон в августе 1842 года и сняла комнаты для себя и своей служанки Аннет на верхнем этаже того же дворца Бонде, где все еще жили Линдблады. С ними она чувствовала себя как дома, ощущала всю прелесть домашней обстановки и семейной любви. Но в следующем году она решила обосноваться в Она заняла независимую позицию и сняла комнаты в другом доме, куда пригласила свою старую подругу Луизу Йоханссон, чтобы та составила ей компанию.
10 октября она дебютировала в театре, исполнив партию 92 в «Норме» — той самой опере, которой она завершила свои выступления 19 июня 1841 года. Должно быть, это был прямой вызов критикам Стокгольма, призванный продемонстрировать произошедшие за это время перемены. О том, что это была за перемена, мы узнаем из отзыва, любезно предоставленного нам одним из самых компетентных и рассудительных критиков, музыкантом, который часто пел с ней как до, так и после ее визита в Париж. Приводим его собственные слова:
«Когда в 1838, 1839 и 1840 годах Дженни Линд приводила в восторг публику в Стокгольме своей интерпретацией партий Агаты, Паулины, Алисы, Нормы и Лючии, она делала это исключительно благодаря своей врожденной способности привносить в свое исполнение, как музыкальное, так и драматическое, правдивость, теплоту и поэтичность».
Однако голос и его техническое исполнение не вполне соответствовали ее замыслу.
«В подтверждение этого было замечено, что артистка не всегда могла без заметных затруднений удерживать ноты в верхнем регистре — например, ля-бемоль над нотным станом в каватине Агаты ‘Und ob die Wolke’ — и что ей часто приходилось упрощать фиоритуру и каденции, которыми изобилуют такие витиеватые партии, как в «Норме» и «Лючии».
«Нет! — нашлись и такие, кто, хотя и слышал ее в ролях, не более сложных, чем роль Эмилии в «Швейцарской семье» Вайгля — роли, которую она во многих отношениях исполнила с большим мастерством, — доходили до того, что сомневались в возможности обучить ее пению с закрытым ртом и слабым голосом в более широком смысле».
«Тем не менее, несмотря на это, Дженни Линд, вернувшись к своей деятельности в Стокгольмском театре, доказала, что не только обладает сопрано с великолепным звучанием и диапазоном, способным с лёгкостью передавать все оттенки эмоций, но и овладела им в совершенстве, что делает её уникальной в истории музыкального мира. Её messa di voce[25] не имела себе равных.
«Подобным образом, своей манерой исполнения, гаммами, легато и стаккато она вызывала удивление и восхищение не только у компетентных судей, но и у широкой публики. Тем более что было очевидно, что, проявляя мудрую рассудительность, певица использовала эти украшения лишь 93 в той мере, в какой они соответствовали внутреннему смыслу музыки».
«Невероятно быстрое развитие голоса и техники Дженни Линд заставило многих усомниться в ценности обучения, которое она получила изначально. Однако подобные сомнения следует отвергнуть как необоснованные. Истинная причина, по которой нельзя было сказать, что пение Дженни Линд до ее отъезда за границу было на пути к совершенству, несомненно, кроется в том, что она была так называемой театральной певицей.— ученица, получившая образование за счет дирекции самого театра, — и, как следствие, не могла избежать необходимости выступать на публике до завершения подготовительного обучения, что было столь же губительно для ученицы, как и противоречило здравому смыслу педагога».
Вот какая трансформация произошла с ее исполнением «Нормы». Неудивительно, что Стокгольм был вне себя от восторга.
Она исполнила семь партий в «Норме» и шесть в «Лючии» , а также несколько сцен из «Семирамиды» Россини и в январе 1843 года трижды или четырежды повторила свою любимую «Алису».
Она исполнила несколько новых ролей: «Амазили» в опере Спонтини «Фердинанд Кортес», второй акт которой был показан восемь раз за весну; «Валентина» в «Гугенотах»; «Минетта» в «Сороке-воровке»; «Графиня» в «Свадьбе Фигаро» Моцарта; и, конечно, «Амина» в «Сомнамбуле»— одно из ее выступлений которое впоследствии стало таким знаменитым и которое она впервые исполнила 1 марта 1843 года. В общей сложности, за девять месяцев гастролей, с 10 октября 1842 года по 21 июня 1843 года, она дала сто шесть представлений в тринадцати разных городах.
Но помимо обычной работы, эти девять месяцев запомнились ей двумя главными событиями: одно из них было личным и семейным, а другое — общенациональным и драматичным.
Это событие стало последним кризисом в ее отношениях с семьей. Эти отношения по-прежнему были напряженными, ведь мы не должны забывать, что она так и не отказалась от своего первоначального решения покинуть родительский дом, из-за чего и попала в семью Линдбладов. Она по-прежнему живет отдельно от них, и это тем более заметно, что теперь она независима от Линдбладов и живет в съемной квартире, где ее сопровождает лишь 94верная Луиза. По шведским законам того времени женщина должна была находиться под опекой до замужества. Но, должно быть, ей, как и всегда, было тяжело оставаться под опекой родителей, которые, конечно, заботились о ней и высоко ценили ее, но при этом не могли понять ее мотивов и целей, которые были не по карману ни добродушному отцу, ни вспыльчивой матери. Достаточно вспомнить о ее глубоком и своеобразном чувстве долга, которое она испытывала, посвящая свое искусство и его плоды служение Богу и людям, чтобы увидеть, насколько трудным испытанием окажется это желание для герра Линда, который никогда не относился к жизни слишком серьезно, и для фру Линд, которая упорно боролась с уродливым бременем бедности и не видела причин быть слишком нежной с миром, который обошелся с ней сурово.
Столкнувшись с этой непреодолимой трудностью, Дженни Линд сделала шаг, который с присущей ей щедростью положил конец этой долгой и запутанной истории. На свои скудные заработки она смогла снять небольшой дом за городом, где поселила отца и мать. А затем она добилась их согласия на передачу опеки, которую они не могли осуществлять на расстоянии, официальному опекуну, назначенному в соответствии с законом, которому они передавали все родительские обязанности. Так они и поступили; и эта передача стала поворотным моментом в ее жизни. Не только и делал, она тем самым положить конец всем бытовых неприятностей которые так потемнели ее молодости; она не только установить бесплатно ее естественное влечение к своей матери, освободив его от всех обострение режет слух воли; но и она сделала что-то к обеспечение безопасности для себя, что она, как всегда, наиболее остро нужны—нужны, действительно, все самые сокровенные потребности она—сильная а личностное влияние на ее жизнь, успокоить ее агитаций, чтобы контролировать ее неопределенности, соблюдать постоянной на протяжении ее реакции, чтобы исправить ее неверия в себя, чтобы рассеять ее подозрения, чтобы привести в порядок свои чувства, успокоить совесть. В ней было столько пылкости и порывов, взлетов и падений, присущих драматическому гению; и, каким бы твердым и высоким ни был ее нравственный идеал, сама его сила приводила к тому, что он вступал в противоречие с запутанными обстоятельствами, и это могло как сбивать ее с толку и расстраивать, так и воодушевлять. Рядом с ней должен был быть кто-то, от кого она могла бы получить глубокую уверенность в том, что «все будет хорошо». 95Хорошо, что ее вера в добро не обманула ее. Вот чего, к сожалению, не дали ей в родительском доме, и эту потерю ничто не могло компенсировать. Но, по крайней мере, в такой напряженной ситуации она обрела опекуна, чье присутствие было с ней до самой его смерти в 1880 году, как постоянное напоминание обо всем мудром, добром, прекрасном и достойном. Господин Хенрик М. Мунте, судья суда второй инстанции, был избранным опекуном. Это был человек с высокими моральными качествами и занимавший выдающееся положение в обществе; она могла ему довериться Она могла положиться на его мнение с полной уверенностью, а также на его высокую оценку ее творчества, поскольку он сам был образованным музыкантом и играл в лучшем любительском квартете в Стокгольме. На его портрете изображен добродушный и благожелательный «Теккерей» — лицо, полное отеческой заботы и мягкого юмора, но при этом сдержанное и мудрое, как у человека, знающего закон. И действительно, с проницательностью советника он сочетал искреннее сочувствие со всем тем, что было глубоко укоренилось в ее сердце. Она писала ему постоянно и без стеснения и находила В нем она нашла человека, способного понять ее даже в тех вопросах, в которых законный опекун, скорее всего, потерпел бы неудачу. Ведь именно он, пока длилась его опека, распоряжался и управлял ее многочисленными благотворительными проектами, которыми она одаривала свой родной Стокгольм. Она могла делиться с ним своими мыслями, будучи уверенной, что он ее поймет. О том, что он открыто признавал ее идеи, свидетельствует тот факт, что он хранил ее письма к нему и после своей смерти оставил их с такой надписью: «Зеркало благородной души». Хотя, согласно По ее собственным словам, адресованным сыну, эти письма почти полностью были посвящены распределению ее благотворительных пожертвований. Она пишет об этом в письме, отправленном в июне 1880 года Карлу Х. Мунте, сыну судьи, после того как узнала от него о существовании этих писем. Письмо было написано после смерти отца в апреле 1880 года. Письмо проливает такой свет на ее характер, что мы приводим его целиком.
Это письмо Карлу Мунте представляет интерес и с точки зрения настоящих мемуаров, поскольку в нем она упоминает о своем намерении написать автобиографию и, прежде всего, описать свой творческий опыт. Хотя от этой цели она полностью отказалась (или, скорее, так и не приступила к ее реализации), ее слова подтверждают правомерность предпринятых в этом томе усилий по описанию ее творческого пути.96какие-то сведения о ее карьере художницы. В последние годы жизни она была склонна оправдывать отказ от работы над автобиографией возмущением по поводу того, что публика безнадежно не понимает «Воспоминания» Карлейля. Пережив жестокое разочарование из-за того, с какой глупостью можно было обойтись с таким выдающимся человеком, как Карлейль, и как его можно было неверно истолковать, она окончательно отказалась от этой идеи. «Если они так обошлись с ним, с таким великим человеком, то какое уважение они окажут мне? — сказала она. — Нет! Пусть волны забвения поглотят мою бедную маленькую жизнь!»
Но мы должны вернуться к нашему письму: вот оно:
Выдержка из письма фру Дженни Линд-Гольдшмидт гофраттсоветнику Карлу Мунте.
«Мортон-Гарденс, 1», 15 июня 1880 года.
«Письма, которые я оставил на ваше попечение, мои дорогие братья и моя сестра Эмма, могут содержать только распоряжения о выплате пенсий и пособий разным людям. Какой смысл демонстрировать эти письма публике спустя много лет после того, как их автор состарится и будет забыт? На мой взгляд, самым правильным решением было бы сжечь эти письма после того, как вас всех не станет». За всю свою жизнь я больше всего презирал восхваление за помощь, которую мне посчастливилось, по милости Божьей, оказать другим. Я делал все, что было в моих силах, и никогда не считал заслугой отдавать то, что было дано нам. Таковы мои взгляды, и, если я не сильно ошибаюсь в тебе, брат Карл, ты согласишься, что я прав.
«Кроме того, я намерен написать автобиографию. Моя жизнь — особенно как художника — дала столько материала для биографии, что я почти считаю своим долгом написать что-то в этом роде, прежде чем покинуть мир, в котором я принимал столь активное участие». То, что в этой биографии, написанной мной, мой любимый опекун занял заслуженное место, вполне естественно. То, что помощь, которую он оказал мне в распространении моих скромных даров на родине, имела огромное значение для тех, кто их получил, — это факт, с которым никто не станет спорить. Я не могу с этим спорить, и, следовательно, его роль в этой главе моей жизни должна быть ясной и недвусмысленной. Увы! В моих письмах к нему он ни в коем случае не занимает того места, на которое имеет право, следовательно, они могут быть истолкованы только в мою пользу; и все же, если бы он возражал против моих срочных распоряжений — а он был слишком благороден и сдержан, чтобы это сделать, — я бы, скорее всего, прислушался к его возражениям.
97Такова была добрая и отеческая опека, которую она обеспечила для себя, получив официальное разрешение от Его Величества Нижнего городского суда 30 января 1843 года под председательством супрефекта, камергера и кавалера ордена Королевской Северной Звезды М. Куйленстьерны, когда была подана следующая просьба:
«Решив навсегда покинуть Стокгольм и, следовательно, не имея возможности уделять должное внимание опеке над моей дорогой дочерью, придворной певицей Дженни Линд, я прошу, чтобы меня освободили от этой обязанности, а на мое место назначили господина Х. М. Мунте, судью Верховного суда».
Подпись: Н. Й. Линд. После того как герр Мунте официально выразил свое согласие, Королевский двор согласился удовлетворить просьбу, и судья Х. М. Мунте «настоящим назначается опекуном придворной певицы Дженни Линд в соответствии с положениями, предусмотренными законом».
Так счастливо завершилась долгая и непростая глава семейной истории. Родители с удовольствием наслаждаются плодами щедрости своей дочери. Их невзгоды и тревоги остались позади. Кажется, они очень любили друг друга, и с тех пор в их доме воцарились покой и умиротворение, в которых естественным образом проявилась их взаимная привязанность.
Вторым важным событием той весны стал Национальный юбилей, приуроченный к 25-летию правления короля Карла Юхана. Королевской семье Бернадотов, несмотря на их внезапное появление в стране, удалось привлечь на свою сторону национальные ассоциации. Юбилей должен был отмечаться с привлечением всего, что было исконным, народным и шведским. Королевский театр поставил перед собой задачу создать «Национальное дивертисмент» — попурри из национальных сцен со словами и танцами в исполнении Бёттигера, зятя Тегнера. и сам был поэтом; а музыку написал Бервальд, дирижер Королевского театра. В этой опере Дженни Линд исполнила партию крестьянской девушки из Вермланда. Пьеса шла двадцать семь вечеров, весь февраль, март и апрель; в мае за ней последовала другая Пьеса по случаю, того же жанра, с национальными мелодиями и танцами, под названием «Майский день в Вэренде» — полная шведских обычаев, мелодий и нарядов; в 98В ней она исполнила партию Марты, героини, которая в одной из сцен выезжает на сцену верхом на лошади и поет во время езды. Спектакль шел пятнадцать вечеров, пока не закончился июнь. Ее великолепно поддерживал баритон Беллетти в роли странствующего итальянца. Можно себе представить, как бы забурлила в ней шведская кровь, когда бы она всем сердцем отдалась радости воссоздания родной крестьянской жизни, которая была ей так дорога и которую она так инстинктивно понимала. Она бы излила душу в мелодиях, которые затрагивали бы самые сокровенные струны ее существа, как Они говорили с ней о звуках и образах, которые делают Швецию такой, какой она является в сердцах шведов. Должно быть, она почувствовала, что настал момент проявить все новые силы, которые она обрела за границей, чтобы доказать своему народу, как он ей дорог.
Мы видим, что с этого времени двор начал с удовольствием оказывать ей знаки внимания и дружбы. Особенно добра к ней была королева Дезидерия, жена Бернадота. Нам позволено использовать интересные записи из дневника фрейлины королевы Дезидерии, относящиеся к этому и последующим годам. Эта дама, фрёкен Мари фон Стедингк, еще в самом начале карьеры Дженни Линд предсказала ей великое будущее, когда узнала о ее потрясающем драматическом таланте, когда девочке было одиннадцать или двенадцать лет. И теперь, после возвращения из Парижа, это было «ее величайшим удовольствием» стать свидетельницей исполнения ее пророчества и услышать «нашего соловья, очаровательную Дженни Линд» Дивертисмент Национальный, а также в своих главных партиях в операх «Норма», «Сомнамбула» и т. д. Кроме того, «она часто имела возможность выступать зимой в частных домах, где все относились к ней с почтением. Ее поведение и репутация безупречны, манеры приятны и скромны. Она не красавица, но у нее выражение чистоты и гениальности, которое в сочетании с ее молодостью и очаровательной фигурой делает ее невероятно привлекательной». Мы еще не раз услышим об этом дневнике в 1844 и 1845 годах.
Так закончился первый год ее семейной жизни — благополучный, счастливый, безопасный. Но возможно ли было, чтобы этот великий дар остался ее личным достоянием и сокровищем в ее шведском доме? Могло ли это быть так сокрыто? Не поползли ли слухи об этом странном пении среди северных морей? Не поймали ли «Соловья» и не посадили ли в клетку навеки?
Этого не могло быть, и теперь нам предстоит следить за ее первыми полетами 99за пределами родного дома, и наблюдать за тем, как она открывает для себя, что в ее голосе есть то, что способно преодолеть все барьеры, воздвигнутые между людьми, и обратиться к душам тех, чей язык ей незнаком, чьи глаза никогда не видели лесов и вод Швеции. Сначала, летом 1843 года, в Финляндии был проведен небольшой эксперимент, который вызвал огромный отклик. Изящное и трогательное описание этого визита мы находим в стихах престарелого финского поэта Топелиуса, написанных для фестиваля в 1888 году в связи с известием о смерти Дженни Линд. Старый поэт мысленно возвращается в те дни, когда он впервые услышал ее пение. И мы осмелимся привести в вольном переводе несколько вступительных строк, которые с тонкой точностью описывают то впечатление, которое она производила на всех — впечатление человека, который, используя все тончайшие средства, данные ему мастерством и подготовкой, все равно говорил прямо, от души к душе, с той естественной непринужденностью, с какой птица поет от всего сердца, в простоте и радости:
«Однажды я увидел тебя, такую юную и прекрасную,
В твои прекрасные весенние дни, давным-давно;
Венок из мирры был в твоих волосах,
И роза расцвела у твоей груди.
       ·       ·       ·       ·       ·
«Беден был твой кошелек, но богат твой дар;
Все золотые дары музыки принадлежали тебе:
И все же, несмотря на все богатство искусства,
Это твоя душа пела в унисон с моей!
«Да! — пел так, как никто другой не пел,
Такое тонкое мастерство, такая безупречная игра!
Так блестяще! И в то же время так чисто и искренне
Как птицы, поющие в лесу!
Значит, в Финляндии все прошло хорошо.
Но тем летом ей предстояло сделать еще один шаг навстречу — шаг в страну, которая была достаточно близкой, чтобы казаться знакомой, и в то же время достаточно далекой, чтобы казаться почти чужой. Однажды, в 1840 году, она ненадолго заглянула в Копенгаген в середине своего турне по провинции, а теперь вернулась туда. Это было связано с очередным турне по провинции, о котором сохранились приятные воспоминания музыканта Якоба Акселя Йозефсона.
Это имя так тесно связано с годами жизни Дженни Линд, что мы не можем не упомянуть его, прежде чем продолжить нашу историю. Йозефсон был шведским композитором, родившимся в 1818 году и умершим в 1880-м. Его песни стали широко известны в Швеции. 100Важным событием в его жизни стала поездка в Германию и Италию для изучения искусства. Именно она позволила ему в полной мере приобщиться к классической музыкальной культуре. Как мы увидим, эта поездка была очень важна для Дженни Линд. Он вернулся из поездки в 1847 году, а в 1849-м был назначен музыкальным руководителем Уппсальского университета. Он с неутомимым упорством посвящал себя исполнению великих произведений великих мастеров, особенно ораторий Генделя, Гайдна и Мендельсона. Благодаря этим усилиям, а также Своими лекциями по «Истории музыки», которые он читал в Уппсальском университете, он во многом способствовал тому, чтобы музыка зажигала и очищала умы нынешнего поколения в Швеции.
В 1843 году Джозефсон находился на переломном этапе своего музыкального образования. Он мечтал уехать за границу, но у него не было достаточных средств. Дженни Линд прекрасно понимала его положение, ведь сама когда-то была в такой же ситуации. Скоро мы увидим, как она с ней справилась. Они встретились в августе этого года в городе Линчёпинг, куда Йозефсон приехал по случаю ежегодного концерта под руководством концертмейстера Рандела в поддержку фонда помощи вдовам и сиротам. Это был самый приятный сюрприз, как он пишет в своем Дневнике[26]. чтобы встретиться со многими старыми знакомыми и друзьями, в том числе с Дженни Линд и Гюнтером, которые приехали дать собственный концерт и присоединились к этому предварительному мероприятию. Народу собралось со всей страны, отчасти из-за присутствия членов королевской семьи. Жара и давка в церкви, где проходил концерт, были невыносимыми, и он не получил такого удовольствия, как ожидал. «Даже Дженни Линд выступила не так успешно, как обычно». Это произошло 18 августа, но на ее собственном концерте вечером того же дня На следующий день она была в ударе, и он был в восторге: «Она пела непревзойденно. Какая блестящая манера исполнения! Какое величие, столь характерное для нее! Какая энергия и пафос даже в самом fioriture! Какая классическая завершенность в ее каденциях!» Вечером ей исполнили серенаду. А на следующий день на концерте, который давали она и господин Гюнтер, он услышал, как она в костюме исполняет сцену из «Вольных стрелков.» «Она бесподобна!» — таков его вердикт. «Прекрасное спокойствие в первой части сцены; ее прекрасное 101Ее движения, полные чувства, когда она прислушивается к звучанию валторн; ее восторг и пылкая молитва в честь предполагаемой победы ее возлюбленного — все это так великолепно, так правдиво, так чарующе, что на самом деле ничего не хочется говорить, а переполненное чувствами сердце тем более не нуждается в словах». На этом концерте она исполнила одну из собственных песен Йозефсона — «Не верь в радость!». После этого музыкального праздника в Линчёпинге друзья расстались. Джозефсон и Гюнтер отправились в собственное турне, давая музыкальные вечера, а Дженни Линд воспользовалась возможностью съездить в Копенгаген. Когда мы снова встретимся, мы узнаем, что с ней там случилось. Она собиралась всего лишь нанести визит, но в Копенгагене у нее был настойчивый и восторженный друг, которому она не могла отказать. Это был мистер А. А. Бурнонвиль, о котором мы уже упоминали. Он был в восторге от оперного пения Дженни Линд еще в 1839 году, когда возмущался тем, за гроши она оказывала такие великолепные услуги Королевскому театру. Он был выдающимся композитором и балетмейстером как в Копенгагене, так и в Стокгольме. Он был удостоен рыцарского ордена Данеброг в Он был членом Датского королевского общества и Шведского королевского общества, его очень уважали и любили. Именно в его доме обычно останавливалась Дженни Линд, когда приезжала в Копенгаген. Он настойчиво просил ее подарить им «свою несравненную Алису» в Роберто; и предложил ей спеть свою партию на шведском, а остальные — на датском, поскольку эти языки очень похожи.
«Весь театр был настроен очень благосклонно, — пишет он в своих мемуарах о театральной жизни. — Единственным препятствием был страх самой Дженни Линд; она боялась выходить на чужую сцену. И когда она увидела фру Хейберг в роли Сына пустыни Она испытывала такое восхищение по отношению к ней и в то же время такую подавленность по отношению к себе, что со слезами на глазах умоляла меня избавить ее от мучений, связанных с демонстрацией своей ничтожной личности и таланта на сцене, где блистали гений и красота Фру Хейберг. Кроме того, мои контраргументы так разволновали ее, что она начала упрекать меня в том, что я расставил для нее ловушку. Это одновременно напугало и ранило меня; и я пообещал все отменить. Но тут на первый план вышла «женщина». Как только я начал сомневаться, она стала непреклонна».
Восхитительный эпизод, столь же забавный, сколь и естественный! Пока это только ее собственные сомнения, они вызваны лишь нервозностью, какой бы искренней ни была ее тревога. Но если кто-то другой усомнится в ее способностях, это будет 102Нападение, вызов — и «художница», как и «женщина», готова дать отпор. Бурнонвиль, похоже, понял, как извлечь выгоду из такого способа ведения спора с ней. Должно быть, он усилил свои сомнения до такой степени, что она окончательно поверила в его правоту. Он, несомненно, добился ее согласия. Она пела, и успех был оглушительным, ошеломляющим. «В Дании Дженни Линд обрела вторую родину», — пишет Бурнонвиль. И, посетовав на нерасторопность, из-за которой Датской опере не удалось заполучить ее услуги, он многозначительно произносит: Достаточно того, какое впечатление произвело на нее это событие — какое открытие она сделала для себя. «Лед тронулся. Дженни Линд поняла, что может зарабатывать на жизнь за пределами Швеции; а еще она поняла, что художник на самом деле не должен оседать на родной земле, а, подобно перелетной птице, должен возвращаться туда только в поисках покоя». Эти слова принадлежат театральному мастеру, для которого театр — целый мир. Они совершенно не похожи на то, что она использовала бы в любое другое время. Но они могут описывать, выражаясь его языком, эффект, который действительно имел место внутри своего тайного «я». Должно быть, она почувствовала, что двери распахиваются и что она может пройти сквозь них, если захочет. Теперь она точно знала, что существует мир, находящийся далеко за пределами дома, где ее силы будут востребованы, ее дары — приняты, а ее гениальность — встречена с теплотой и сочувствием. Должно быть, это и впрямь стало чем-то вроде откровения для человека, который, как мы только что видели в сцене с Бурнонвилем, был крайне подвержен сомнениям в себе. Нет никаких сомнений в том, что Копенгаген стал поворотным моментом в её судьбе.
Она пела только дважды в театре, 10 и 13 сентября: и в одном концерте, в большом зале отеля "Англетер", 16 сентября. Оперы, в каждом случае, был Роберто. Следующие слова от истории датского Драматического искусства, по ГО. Overskou, форма замечательным комментарий:—
«О Дженни Линд говорили, что в ней есть все, что нужно для идеальной драматической певицы: чистый, полный, звучный голос большого диапазона; легкая и очаровательная манера пения, которую она никогда не перегружает неуместными украшениями; стиль, в высшей степени выразительный и чарующий; и необыкновенный драматический талант. Кроме того, во всей личности этой восхитительной артистки чувствуется 103Своеобразный шарм, редкий для театральной сцены натурализм, который сразу располагает к себе зрителей. И, в конце концов, эта хвалебная речь, какой бы подробной и правдивой она ни была, может дать лишь неполное представление о дарованиях, благодаря которым она, не ослепляя своей красотой, очаровывает всех своей внешностью, пением и речью. Ее сила проистекает из совершенно характерной и индивидуальной красоты, которую невозможно описать, которая отбрасывает все отвлекающие факторы и собирает воедино все ее редкие и драгоценные достоинства, создавая Непреодолимое впечатление от изящества и чистоты души».
И дело было не только в возможности выступать перед более широкой публикой, которая открылась перед ней в Копенгагене. Она также обнаружила, что здесь, как и в Стокгольме, она странным образом снискала восхищение и дружбу выдающихся людей, таких как художники Йенсен и Мельбю, поэт Эленшлегер и, прежде всего, Ганс Христиан Андерсен, который был от нее в полном восторге и еще долгое время относился к ней с преданностью, в которой было все то восхитительное сочетание простоты и ребячества, столь характерное для него. В своей «Истории моей жизни» он прекрасными словами описывает, как жил. Бурнонвиль пригласил ее, чтобы убедить спеть.
“За исключением Швеции, - сказала она, - я никогда не появлялась на публике” . В моей родной стране все так добры и нежны по отношению ко мне. и если бы я появилась в Копенгагене, и меня освистали! Я не могу так рисковать!” “Когда она появилась в "Алисе", — пишет он, — это было как новое откровение в области искусства. Свежий молодой голос проникал прямо в сердца слушателей. В нем были правда и естественность. Все было ясно и осмысленно. На своих концертах Дженни Линд пела шведские песни. В них было какое-то особое, чарующее очарование: все воспоминания о концертном зале исчезали, когда звучали эти популярные мелодии, напеваемые чистым голосом с бессмертным гением произношения. Весь Копенгаген был в восторге. Дженни Линд стала первой артисткой, которой студенты устроили серенаду: вокруг вспыхнули факелы на гостеприимной вилле, где звучала песня. Она выразила свою благодарность еще несколькими шведскими песнями, а потом я увидел, как она забежала в самый темный угол и дала волю слезам. «Да, да, — сказала она, — я буду стараться, я буду прилагать усилия, я буду работать усерднее, чем сейчас, когда снова приеду в Копенгаген!»
Это замечательная черта ее характера — такая естественная, но в то же время такая 104редкая, что каждый триумф, вместо того чтобы приносить ей удовлетворение от ее мастерства, побуждает ее к дальнейшим усилиям быть более достойной этой радости. Ганс Андерсен продолжает:—
«На сцене она была великой артисткой, возвышавшейся над всеми вокруг; дома, в своей комнате, она была нежной юной девушкой с простодушием и набожностью ребенка... Зритель смеется и плачет, пока она играет: это зрелище идет ему на пользу: он чувствует себя лучше, ощущает, что в искусстве есть что-то божественное. Когда она появляется на сцене, кажется, что священный напиток льется из чистого сосуда».
Мы завершим наш рассказ о визите в Копенгаген изящными и трогательными словами, которыми г-н Бурнонвиль описал случай, который, по его мнению, раскрывал секрет значимости Дженни Линд в то время. Переводя эти слова с родного для них французского языка, мы, к сожалению, лишаем их половины очарования: но вот они:
«Снова и снова красота природы, величие искусства, воодушевление истинным и прекрасным вдохновляли меня на попытки сочинять стихи. Как же вышло, что сегодня прекрасное пение Дженни Линд заставило мою лиру замолчать? Как вышло, что я не могу найти в себе даже эха, которое передало бы вдаль звуки той музыки, что открыла моей душе мир, доселе неведомый? Увы!» Передать словами интонации голоса, пронизанного всей нежностью человеческого сердца, так же тщетно, как искать тени во тьме! Более того, Мой голос потонул бы в грохоте народной похвалы. Маленький цветок, который я мог бы подарить художнице в разгар ее триумфа, был бы раздавлен толпой, окружившей ее. Нет! Лучше я сохраню в своем доме память о ее дарах и ее истории. И пусть в наследство тем, кто придет после меня, останется одна черта ее жизни, которая послужит ей славой в тот день, когда стихнут громкие аплодисменты и поэты начнут воспевать другие, более новые имена.
«У меня был друг, который наслаждался всеми благами счастливой жизни: уважением общества, утонченным вкусом, любовью семьи, любовью своей прекрасной молодой жены. Жестокая болезнь ослабила его настолько, что он был на волосок от смерти, но по милости Божьей он был спасен. Он лежал в постели, еще слабый и изможденный, когда волнение, вызванное выступлением Дженни Линд в Копенгагене, докатилось даже до его больничной палаты. 105молодая жена сокрушалась из-за того, что больной лишился того, что доставило бы ему такое удовольствие. Дженни узнала о ее желании и тут же предложила спеть для больного. И вот, в самый разгар своих триумфальных выступлений, когда двор и город с нетерпением ждали, смогут ли они удержать ее еще на один день, она нашла время, чтобы своим божественным голосом покорить сердца двух молодых людей. Это случилось в воскресенье, 16-го числа сентября 1843 года, в час, когда все церкви были наполнены хвалебными песнопениями в честь Господа, когда Дженни, не Этот акт милосердия остался незамеченным публикой. И слезы благодарности, которые текли из глаз Моцарта и Матильды Вааге Петерсен, стали тем источником, в котором они окрестили ее именем «Ангел». Волнение и радость от этого визита способствовали выздоровлению моего друга.
«Да благословит Господь Дженни Линд!»
«Да воздастся ей за ее милосердие, если однажды она выйдет замуж!»
«И если Бог дарует ей детей, пусть они узнают об этом поступке своей матери».
Как мы увидим, эта доброта не осталась незамеченной, когда она вернулась в Копенгаген примерно два года спустя. На обратной стороне подаренной ей картины — изображении белых роз работы Йенсена — написаны имена этой счастливой пары: Моцарт и Матильда.
Так закончился первый полет за пределы дома, первый краткий акт достижения за пределами ее родной сцены. Она вернулась в Швецию, чтобы продолжить серию концертов; и по достижении Вестервик, примерно 25 сентября, на пароходе “Скандия", она снова оказалась в компании Гюнтер и Джозефсон, которые задержались в городе после успешного музыкального вечера. Друзья собрались вместе в отеле вечером. «Я очень обрадовался, — пишет Джозефсон, — снова встретившись с ней после блестящих триумфов, которых она добилась в Копенгагене».
«Ее добродушная скромность ничуть не пострадала от успеха. Ее характер становится все более гармоничным, и, как следствие, в ее нраве и дружелюбии стало больше невозмутимости, чем до ее отъезда за границу».
Джозефсон как раз расставался с Гюнтером в конце их тура, поэтому Гюнтер сразу отправился домой в Стокгольм, а Джозефсон поехал в Нью-Йорк. 106Йозефсон решил присоединиться к Дженни Линд и ее спутнику, которые направлялись на концерт в Норрчёпинг, где он мог бы им помочь. Итак, 28-го числа он отправился за ними налегке, догнал их карету в Виде и с тех пор попеременно ехал то в своей повозке, то на козлах ее кареты, пока она читала ему вслух стихи Ганса Андерсена из книги, подаренной ей самим Гансом. В деревенской гостинице они устроили импровизированный ужин, который дополнили звуками старого шарманки, случайно обнаруженного на в поместье. В ту ночь они прибыли в Норрчёпинг и провели следующий день за приготовлениями и репетициями, а вечером Дженни исполнила серенаду в сопровождении певцов из Уппсалы.
30 сентября она дала концерт, исполнив арии из «Фигаро», «Нормы», «Роберто» и «Ниобы». В тот же вечер за ужином у генерала Кронхельма ей снова устроили серенаду, а на следующее утро она отправилась в Стокгольм.
Она вернулась на работу еще на год с прежним окладом. За это время, с 4 октября 1843 года по 5 июля 1844 года, она сыграла в шестидесяти шести спектаклях в шестнадцати разных образах, шесть из которых были совершенно новыми. Она сыграла свой шестидесятый спектакль в «Алисе», сорок девятый в «Лючии», тридцать шестой в «Агате», двадцать шестой в «Норме»; восемнадцатый в «Сомнамбуле». Юбилейный спектакль «Майский день в Вэренде» был показан за несколько дней до общенационального траура по королю Карлу Юхану, из-за смерти которого театр был закрыт с 4 марта по 2 мая. Среди ее новых ролей была Армида из оперы ГлюкаО чем она написала характерную записку судье Мунте 17 февраля 1844 года:
«Я посылаю вам несколько билетов на мой «бенефис» 19-го числа в «Армиде» Глюка. Я уверен, что вы получите огромное удовольствие от музыки. И музыка, и пьеса настолько грандиозны, что моя скромность выступит в истинном свете. Но я так воодушевлен возвышенным духом музыки, что готов рискнуть своей индивидуальностью».
В начале этого, 1844 года, она вместе с Гюнтером живо интересовалась судьбой Джозефсона. Гюнтер начал строить планы на его зарубежное турне еще во время их совместной осенней поездки. В ноябре он уже писал ему о предложении дать концерт в 107собрать средства на это в Стокгольме. «Дженни Линд, — писал он тогда, — знает все. Кроме того, она получила анонимное письмо из Уппсалы по этому поводу». 12 января 1844 года Йозефсон с радостью получил доброе письмо от Дженни Линд, в котором она сообщала о концерте, который они с Гюнтером должны были дать в его поддержку.[27] 6 марта он провел утро, обсуждая с ними детали. Но ближе к концу апреля концерт, к его великой радости, перенесли из Стокгольма в Уппсалу и назначили на Пасхальный понедельник. Концерт превзошел все ожидания. «Все откликнулись с самой щедрой и искренней готовностью, и, по милости Божьей, все сложилось наилучшим образом. Теперь мое путешествие обеспечено». Итак, 30 мая он пишет: «Если до сих пор я занимался искусством в частном порядке, то теперь передо мной стоит задача работать более масштабно на благо святого дела. Этот подарок от моих друзей Должно быть, это принесет мне удачу на моем пути, ведь их сочувствие сыграло самую большую роль в том, что произошло. Я со всех сторон окружен добротой. Как же мне оставаться верным и благодарным![28] Она так преданно и самоотверженно трудилась, чтобы осуществить мечту другого человека, разделявшего ее глубокое стремление к высшему идеалу и сталкивавшегося с теми же препятствиями. Два долгих года Джозефсон ждал этой возможности, и вот она ему представилась. Это была хорошая работа, которая хорошо себя оправдала.
Что касается сезона, то он, должно быть, прошел почти как обычно. Она написала Гансу Христиану Андерсену во время национального траура:
«Стокгольм, 19 марта 1844 года.
«Мой добрый брат,
«Мистер Бурнонвиль в своем последнем письме упомянул, что вы проливали слезы из-за моего молчания. Это, конечно, я считаю чепухой, но, поскольку совесть моя упрекает меня за то, как я обошелся с вами, мой добрый брат, я спешу напомнить вам о себе и прошу моего друга и брата не сердиться на меня, а поскорее дать мне понять, что я не утратил права на его дружбу и расположение». Тысячу, тысячу раз спасибо за прекрасные сказки! Я нахожу их божественно прекрасными и даже верю, что они правдивы. Величайшие и прекраснейшие строки, когда-либо исходившие из-под твоего пера. Я даже не знаю, кому из них отдать пальму первенства, но... 108размышлений, и я считаю, что «Гадкий утёнок» — самая красивая сказка. — О, какой это великий дар — облекать в слова свои самые возвышенные мысли, с помощью клочка бумаги так ясно показывать людям, как часто самое благородное скрыто под покровом убожества и нищеты, пока не наступит час преображения и не озарит фигуру божественным светом! Спасибо, от всего сердца спасибо за все это — столь же трогательное, сколь и поучительное. Я с нетерпением жду момента, когда мне позволят передать моему дорогому брату, что я горжусь нашей дружбой, и сделать это с помощью моего Lieder выражает — пусть даже в незначительной степени — мою благодарность! Только ты, брат мой, лучше всех способен понять нашу шведскую пословицу: «Каждая птица поет в меру своего клюва».
«Эта страна сейчас в трауре — покойся с миром, кто ушел! В конце концов, лучше всего, когда тебя не трогают. Наш театр закрыт на семь или восемь недель, и это неприятно, но мы заняты изучением новых вещей». Должен сказать тебе, мой добрый брат, что у меня здесь довольно уютный домик: светлые, залитые солнцем комнаты, соловей и зеленушка. Правда, зеленушка как художник намного превосходит своего знаменитого собрата, потому что, в то время как первый сидит на жердочке, ворчливый и угрюмый, второй прыгает по клетке. Он выглядит таким радостным и добродушным, как будто вовсе не ревнует, а, напротив, считает, что создан лишь для того, чтобы подбадривать своего молчаливого друга! А потом он затягивает песню — такую высокую, такую глубокую, такую чарующую и такую звонкую, что я сажусь рядом с ним и мысленно возношу безмолвную хвалебную песнь Тому, чья «сила совершенствуется в немощи». Ах! Как же это божественно — чувствовать себя по-настоящему хорошо. Мой дорогой друг! Я так счастлива сейчас. Мне кажется, что я перебралась из бурного моря в тихий домик. Много трудностей осталось позади Успокоившись, я многое обдумала, многое прояснилось, многие звезды снова засияли. Я преклоняю колени перед Престолом Благодати и восклицаю: «Да будет воля Твоя». Прощайте! Да благословит и защитит Господь моего брата — таково искреннее желание его любящей сестры.
“Дженни”.
Этот покой в «уютном домике» скоро будет нарушен. Теперь ей предстоит отправиться в заграничное турне, которое занесет ее дальше, чем в Финляндию или Копенгаген. Не кто иной, как Берлин, обратил внимание на это чудесное пение и готовится заполучить его для себя. Мейербер работает над произведением, которое 109Он хочет прославить все достижения Прусского королевства и стремится привлечь все доступные ему таланты. Как мы знаем, он слышал ее пение в Париже и тогда почувствовал, что Берлин — ее родная стихия. Теперь же его память и рвение вновь разгораются благодаря энтузиазму недюжинного артиста, приехавшего в Берлин из Стокгольма с восторгом от увиденного и услышанного. Этим артистом был господин Поль Тальони, брат знаменитой танцовщицы, потомок шведского драматурга Карстена по материнской линии, был хорошо известен как в Париже, так и в Берлине не только как грациозный танцор, но и как искусный балетмейстер, а также как проницательный и компетентный критик. Именно его докладу мадам Гольдшмидт всегда приписывала явное стремление Мейербера привлечь ее к работе. Берлин, чтобы она могла исполнить главную партию в новой опере — «Полевой лагерь в Силезии» — которую он сочинял к открытию нового Королевского оперного театра в столице Пруссии.
Записи о предложениях Мейербера не сохранились, но где-то летом того же года они стали достаточно конкретными, чтобы побудить ее принять решение о поездке в Дрезден в июле. Это было необходимо, чтобы она подтянула свой немецкий до уровня, требуемого для выступления в Берлинском оперном театре по такому историческому поводу. Она решительно отправилась в Дрезден, как только закончился ее сезон, завершившийся 5 июля восемью представлениями «Турка в Италии». — почти забытая опера Россини, в которой она исполнила партию Фиориллы. Фрейлейн фон Стедингк рассказывает, как она тайком пробралась в театр инкогнито, поскольку двор все еще был в трауре, и услышала ее в этой опере, в которой, по ее словам, «даже неприятная роль Фиориллы была исполнена грациозно и женственно. Но я предпочитаю «Норму», которая стала ее величайшим триумфом».
Ее энтузиазм проявляется в описании чаепития, которое она устроила «в честь Дженни Линд перед ее отъездом в Германию. Другими гостями были Карл и Шарлотта[29]». Для меня было невыразимым наслаждением, когда она села за мое пианино и запела для нас. С этого момента моя маленькая комната стала для меня еще дороже и уютнее, чем когда-либо».
«Вдовствующая королева была очень любезна с Дженни на прощальной аудиенции, подарив ей свои портретные медали 110 и покойного короля, а также часы, которые, по ее словам, «напомнят вам о времени вашего возвращения к нам».»
Так пришло время для нового начинания. Она думала, что сбежала «в тихий уголок из бурного моря». Так она написала Гансу Христиану Андерсену в марте. Но теперь ей предстоит более масштабное путешествие в бескрайнее море. Поднялся ветер, паруса надуты, она должна идти. Первая нота, которую она споет в Берлине, решит ее судьбу. После этого пути назад не будет. Сильные течения унесут ее в глубины. Великий европейский мир, его народы, его короли, его музыканты, его герои сомкнутся вокруг нее — и Он будет требовать ее с неумолимой настойчивостью. Ее визиты в Стокгольм — ее «любимый Стокгольм» — будут становиться все реже и реже: в конце концов она будет приезжать только для того, чтобы сделать пожертвования и сказать ему «прощай»!
111
КНИГА IV.