Книга iv. мастерство

ГЛАВА I.
В Дрезденском королевском дворце.

И вот уже во второй раз мы видим, как мадемуазель Линд покидает дом и друзей, чтобы попытать счастья в совершенно незнакомой ей стране.
Это была прекрасная возможность, которая могла бы соблазнить любого начинающего художника, но она требовала тщательной подготовки.
Мадемуазель Линд никогда не полагалась только на свой талант. Она прекрасно знала, что результатов можно добиться, только соединив талант с упорным трудом. Как образованная музыкантша, певица и актриса, она ничему новому не училась. Ей даже не требовался опыт, потому что, выработав свой метод в Париже, она уже имела достаточно возможностей проверить его эффективность на практике. Но для того, чтобы обеспечить себе успех в Берлине, ей нужно было в дополнение к этим высоким профессиональным качествам завязать тесные отношения с по крайней мере, в произношении немецкого языка, если не в полном владении его грамматическими конструкциями; и, вместо того чтобы пытаться обойти эту трудность, она нашла наилучший способ ее преодолеть. Она решила выделить достаточно времени для спокойного и регулярного обучения, но не в Берлине, а в Дрездене, где она не только без труда могла бы получить самое лучшее образование, но и с пользой для себя могла бы дополнить его посещением лучших спектаклей. Оперные театры в Германии. И здесь тоже Мейербер постарался встретиться с ней, чтобы обсудить основную часть важной работы...«Полевой лагерь в 112Силезии» — картина, которую он готовил к открытию Большого Оперного театра в Берлине.
Итак, она отправилась в Дрезден в сопровождении своей тети, фрекен Аполлонии Линдског, которую родственники называли тетушкой Лоной. Они прибыли туда 25 июля 1844 года, всего через три недели после ее последнего выступления в Стокгольме.
По счастливейшему стечению обстоятельств в тот самый момент, когда она прибыла в саксонскую столицу, ее встретил верный и дорогой друг. Господин Якоб Аксель Йозефсон, который в то время, благодаря ее щедрой помощи, продолжал свое обучение в Германии, случайно пересекая Альте-Брюкке (большой старинный мост через Эльбу), увидел толпу экипажей, везущих пассажиров в город с конечной станции Лейпцигской железной дороги, и, заглянув в один из них, увидел мадемуазель Линд с тетушкой Лоной.
«Я тут же окликнул кучера, — пишет он в своем дневнике. — Карета остановилась; я засвидетельствовал свое почтение путешественникам; договорился, что позже в тот же день заеду к ним в гостиницу, и оставил их продолжать путь».[30]
Навестив ее и убедившись, что она «счастлива и довольна», он продолжает:
«На самом деле именно Дженни помогла мне найти средства, чтобы приехать сюда. Поэтому мне было что ей сказать, но между старыми друзьями много слов не требуется».
Вечер был приятно проведен за прогулкой по Брюльской террасе при лунном свете, за которой последовал дружеский ужин в отеле. На следующее утро, посвятив его тщательному осмотру города в поисках отдельных апартаментов для дам, рояля для мадемуазель Линд и еще одного для господина Йозефсона, трое друзей в шесть часов вечера отправились в прекрасный старый В Оперном театре[31] можно было послушать «Риенци» Вагнера, который был с большим успехом поставлен там в 1842 году и стал первой ступенькой к последующей славе композитора.
Разумеется, понятно, что, приехав в Дрезден только с целью учебы, мадемуазель Линд вела довольно уединенный образ жизни. Однако ей, как и следовало ожидать, предоставили рекомендательные письма к шведскому консулу герру Карлу 113Каскель — близкий друг Мейербера — и господин Джозефсон, сочувствующий Мейерберу, снабдили нас рассказом о ее появлении на званом вечере, устроенном в последнюю неделю июля в загородном доме отца этого джентльмена.
«Вечер начался, как обычно, с разговоров, — пишет он в своем дневнике, — потому что саксонские дамы — гостеприимные хозяйки. Но вскоре они попросили Дженни Линд спеть, и она, сев за фортепиано, начала с «Фьеррана в лесу» Берга. Едва она закончила, как по комнате прокатился одобрительный возглас. Она повторила песню, а затем Тро, не радуйся, спела «Фьерран в лесу» в третий раз и закончила романсом из оперы Винтера «Прерванное жертвоприношение». Позже она исполнила арию из оперы Пачини «Ниоба» Когда она исполнила свой грандиозный сольный номер и украсила его своей самой прекрасной фиоритурой, всеобщее восторженное одобрение вылилось в бурные аплодисменты, и до конца вечера все были просто очарованы. Одному Богу известно, сколько времени прошло с тех пор, как кто-либо слышал нечто подобное.
«Для нас, шведов, эта встреча стала поистине блестящим дебютом Дженни в Германии, и особенно радостным событием, пусть и в таком маленьком доме. Мы с удовольствием отметили, с каким нетерпением добрые немцы ждали ее выступления на сцене или в концертном зале».
Помимо сенсации, которую она произвела по этому поводу, Мадемуазель. Линд жила в обществе фрекен Аполлонии в строжайшем уединении. все время, пока она оставалась в Дрездене. Она была действительно, но мало времени, разрешенных к ней, даже на консультацию с Мейербера или на учебу; на 28 августа—один месяц и три дня после ее прибытия на станции железной дороги Лейпциг—она была отозвана в Стокгольм, чтобы выступить в роли «придворной певицы» на торжествах по случаю коронации короля Оскара I.
Часы королевы Дезидерии[32] уже отсчитывали время возвращения странника, хотя в этот раз его визит должен был быть очень коротким.
Двор вышел из траура, и весь Стокгольм был облачен в праздничные наряды в честь приближающейся церемонии. К сожалению, фрекен Мари фон Стедингк, находившаяся в свите вдовствующей королевы, не смогла присутствовать на представлениях в Королевском театре из-за строгих требований придворного этикета. 114Поэтому в ее дневнике нет упоминаний о выступлениях госпожи Линд. Но мы знаем из архивов театра, что их было десять, а именно трое из Лос-Анджелеса "Сомнамбула"; три из "Нормы"; одна из "Армиды" Глюка; и три вводных отдельных акта из "Der Freisch;tz", Норма, Лючия ди Ламмермур и Анна Болена.
Шведы были настолько хорошо подготовлены к тому, чтобы по достоинству оценить свою талантливую соотечественницу, что не могли смириться с мыслью о ее отъезде. В надежде помешать ей выступать в Германии граф Гамильтон, тогдашний директор Королевского театра, предложил ей должность ведущей певицы на восемь лет с годовым окладом в пять тысяч долларов[33]. Это предложение должно было стать пожизненной пенсией для нее после расторжения контракта. Она была очень склонна согласиться, хотя ее лучшие друзья изо всех сил старались убедить ее, что в таком случае она лишит остальную Европу всех преимуществ, которые дает ее исключительный талант. Долгое время ее решение оставалось неизменным. Но однажды один доверенный друг придумал любопытный способ убеждения, который мог прийти в голову только тому, кто досконально разбирался в ее характере. Покинув ее, он, как и опасался, В тот момент, когда он собирался подписать опасный контракт, он встретил на улице некоего генерального консула, который гордился своим глубоким знанием всего, что связано с музыкой. Этому джентльмену он рассказал о сложившейся ситуации, выразив сожаление по поводу того, как разворачиваются события. Но, к его большому удивлению, генеральный консул придерживался противоположного мнения, утверждая, что, несмотря на успехи артистки на родине, она сама должна была понимать, что ее способностей недостаточно для того, чтобы добиться такого же успеха в более широкой сфере. Прекрасно понимая, какое впечатление это абсурдное искажение фактов не могло не произвести на Дженни, ее друг не стал медлить и рассказал ей обо всем. И тут же с удовлетворением увидел, как она рвет роковой контракт и тем самым навсегда прекращает разговор.
Отступать было некуда, и, как только стало возможным после последнего представления «Нормы» 9 октября 1844 года, она распрощалась с друзьями и отправилась в трудное путешествие, которое было еще тяжелее из-за страха перед неизвестным будущим, от которого она не могла избавиться из-за своей природной нерешительности.
115
ГЛАВА II.
ПРИ БЕРЛИНСКОМ ДВОРЕ.

Несмотря на временное прекращение занятий лингвистикой в Дрездене, мадемуазель Линд была вполне готова к предстоящему суду, когда назначенное время подошло.
Трудно было бы составить преувеличенное представление о суровости этого испытания и тяжести его неизбежных, хотя и совершенно неопределенных последствий. Успехи, достигнутые молодой художницей в ее собственной стране, ничего не значили по сравнению с испытанием, которое ждало ее в Германии. Что касается ее европейской репутации, то в Берлине ей предстояло по-настоящему дебютировать. в великом мире искусства; хотя ее появлению там предшествовали слухи, которые вынуждали ее предстать не в образе неизвестной дебютантки, а в образе опытной художницы, о которой будут судить не по ее собственным заслугам, а по достижениям величайших примадонн которые предстали перед миром с начала века. Ведь в Берлине были критики, знакомые с выступлениями мадам Малибран и Пасты, Зонтаг и Шредер-Девриент, и даже самой знаменитой мадам Каталани, не говоря уже о мадам Гризи, Персиани и других блистательных звездах оперного небосклона того времени. И было совершенно очевидно, что выступления мадам Линд будут безжалостно сравниваться с выступлениями этих ярких светил прошлого и настоящего. И все же она это сделала Она не уклонялась от испытаний и, когда пришло время суда, была готова к нему.
После своего последнего выступления в Стокгольме 9 октября она сразу же начала готовиться к отъезду и в сопровождении мадемуазель Луизы Йоханссон в третьей декаде октября прибыла в Берлин, где договорилась о 116 проживании на зиму в доме мадам Рейер, сестры баронессы фон Риддерстолпе, номер 43, на Францёзишештрассе.
Готовясь к своему первому выступлению на сцене, она полностью отстранилась от общественной жизни, но круг близких друзей, с которыми ее познакомили, принял ее очень тепло. Мейербер, разумеется, не ослаблял своего внимания к ней. Его отношение к ней было почти болезненно ответственным. Он один нес ответственность за ее появление в прусской столице, и ее успех или неудача были для него не менее важны, чем для нее самой. Его вкус, его опыт, его художественное чутье были... Он сделал ставку на то, что она сможет удержаться на той позиции, на которую он ее выдвинул. Благодаря ему она была представлена королевской семье, члены которой, и особенно королева Елизавета, приняли ее с изяществом и учтивостью, которые во многом способствовали тому, что ее визит оказался более приятным, чем обычно. Однажды — это был первый случай, когда ей пришлось продемонстрировать свой талант перед двором, — ее пригласили на прием, устроенный принцессой Прусской.[34] однажды вечером в последнюю неделю ноября. По этому поводу она написала своему опекуну, судье Мунте:
«Берлин, 2 декабря 1844 года.
«Я пела при дворе, и мне так повезло, что я всем очень понравилась. Это может показаться несколько самонадеянным, но я не имела в виду ничего подобного. Присутствовала графиня Росси (Зонтаг), и моя скромность не позволяет мне рассказать вам, что, по слухам, она сказала. Я повсюду встречаю необычайный успех. Я много вращаюсь в светском обществе, потому что это первый шаг к миру искусства, и — знаете что?— Обо мне уже знает весь Берлин, и люди говорят обо мне с таким живым и лестным для меня интересом, что я начинаю думать, будто я в Стокгольме!
«Простите меня! Уважаемый господин Мунте, за то, что я так откровенно говорю о происходящем. Я обещаю не гордиться и не зазнаваться; я буду рад и счастлив, когда все идет хорошо».
Среди гостей, присутствовавших на приеме, о котором так игриво рассказывается, были покойные граф и графиня Уэстморленд. Лорд Уэстморленд в то время был послом Англии в 117при прусском дворе; и благодаря доброте одного из членов семьи Его Превосходительства мы можем представить нашим читателям яркую картину того, какое впечатление произвело пение мадемуазель Линд на графиню Уэстморленд, которая, следует напомнить, была не просто непросвещенной или неопытной слушательницей, ведь лорд Уэстморленд сам был страстным любителем музыки, превосходным скрипачом и автором не менее одного английского и шести Итальянский оперный композитор, основатель Королевской академии музыки в Лондоне. После освобождения от политических обязанностей жил в Атмосфера искусства; и свидетельство леди Уэстморленд тем более ценно, что она постоянно слушала дома лучшую музыку того времени. Дама, которой мы обязаны этой информацией, пишет следующее:
«По-моему, в 1844 году Мейербер привез Дженни Линд в Берлин, чтобы она выступила в новом оперном театре в роли, которую он написал для нее в своей опере «Полевой лагерь в Силезии».
Он рассказал всем своим друзьям (среди которых были мои родители[35]) об этом чудесном голосе и предсказал, что она станет величайшей певицей-исполнительницей своего времени. Она вызывала всеобщее любопытство, и Мейербер называл ее un vrai diamant de g;nie.
«Перед тем как она вышла на сцену, его попросили привести ее, чтобы она спела на небольшом музыкальном вечере, устроенном принцессой Прусской (покойной вдовствующей императрицей Августой) специально для этой цели. По каким-то причинам мой отец не смог пойти, и мама отправилась одна. Она вошла, сгорая от любопытства, и увидела у рояля худенькую, бледную, невзрачную девушку, которая выглядела неуклюжей и нервной, как очень застенчивая деревенская школьница». Она не могла поверить своим глазам и сказала, что она и ее соседи, среди которых была графиня Росси (Генриетта Зонтаг), прославившаяся как певица, и красавица, которая тогда была еще совсем юной, начала гадать, не Мейербер решил над ними подшутить. Когда он подошел к ним, чтобы поговорить, моя мать спросила его, действительно ли он на полном серьезе собирается вывести на сцену этого испуганного ребенка в своей опере. Он ответил лишь: «Attendez, Miladi.’
«Когда наступало время ее песни — не знаю, что это было, — моя мать говорила, что это было самое необыкновенное переживание в ее жизни. Звучали чудесные ноты, но помимо них была еще удивительная ПРЕОБРАЖЕННОСТЬ — другого слова и не подберешь, — которая 118охватывала все ее лицо и фигуру, озаряя их огнем и величием ее гения». Впечатление, которое это произвело на всю аудиторию, было просто потрясающим. Моя мать до последнего дня своей жизни живо вспоминала этот момент и то, как он на нее подействовал.
Когда она вернулась домой, отец спросил её...
«Ну и что ты думаешь о чуде Мейербера?»
Она ответила—
«Она просто ангел».
«Неужели она такая красивая?»
«Когда я вошел, я увидел простую девушку, но когда она начала петь, ее лицо буквально засияло, как у ангела». Я никогда не видел ничего подобного и не слышал ничего подобного».
«Этот первый эффект не исчез, когда она вышла на сцену. Моя мать говорила, что, по ее мнению, ее драматический талант был ничуть не меньше ее музыкального гения, и что, если бы у нее не было голоса, она все равно могла бы стать величайшей актрисой из ныне живущих. В ее игре была одна особенность: она была неотделима от нее самой. Казалось, что она не столько вживалась в роль, сколько на мгновение становилась тем, что должна была выразить. По этой причине ее игра была неравномерной. Она не могла сыграть ничего, в чем была бы предложение, противоречащее ее возвышенной натуре. Но в той части, которая ей подходила, — например, Сомнамбула — она идеально передавала все переживания своего персонажа, потому что действительно их испытывала. По той же причине она никогда не играла одну и ту же сцену дважды абсолютно одинаково, как и в реальной жизни, когда никто не делает одно и то же дважды абсолютно одинаково. В ее жестах и интонациях были едва заметные бессознательные вариации, которые часто сбивали с толку тех, кто играл с ней и выдерживал свою роль с механической точностью.
«В те ранние годы она была очень небрежна в вопросах внешнего вида — ее искусство поглощало все ее силы и не оставляло времени на то, чтобы думать о себе. Она не любила искусственные украшения в виде румян и тому подобного, которые необходимы на сцене, и поэтому часто одевалась неподобающе. Сама моя мать и ее подруга Мадам Вихман сделала ей замечание по этому поводу и заставила обратить внимание на эти детали. В конце концов она научилась одеваться для своих ролей подобающим образом, изящно, но без излишней вычурности.
Оглядываясь назад, я не могу не поразиться одному обстоятельству. Мои родители вращались в музыкальном и театральном кругах. С самого раннего детства я помню, как они говорили о музыкантах и актерах и часто хвалили их. Но даже совсем маленькой девочкой, в Берлине, задолго до того, как я стала достаточно взрослой, чтобы что-то об этом знать или даже ходить в оперу, я могла 119Я отчетливо помню, что у меня сложилось впечатление, будто Дженни Линд была совсем не похожа на обычных людей, о которых я слышал. И в том, как они говорили о ней, всегда было какое-то благоговение — так, как говорили бы об очень красивой и священной картине или поэме. Полагаю, дело было в глубокой чистоте ее натуры, которая делала ее игру религиозной. Я не могу точно выразить это словами, но отчетливо помню, как в детстве связывал ее имя с каким-то таинственным благоговением. И даже сейчас меня не покидает то детское чувство. меня, смешанную с воспоминаниями о страстной любви моей матери к ней.[36]
Эти интересные воспоминания убедительно доказывают, что еще до своего первого появления на публике мадемуазель Линд покорила сердца блестящего и влиятельного круга близких друзей, многие из которых сохраняли с ней теплые отношения до последнего дня ее жизни. Их искреннее сочувствие, должно быть, придавало ей решимости и стойкости, которых так требовало предстоящее испытание. Несмотря на всю ее решимость, когда наступил кризис, время ожидания всегда было наполнено страхом и подавленностью.
В этот период произошло событие, которое оказало заметное влияние на творческую составляющую ее профессиональной карьеры, хотя, возможно, не столько на сцене, сколько в концертном зале.
21 октября она была приглашена на вечерний прием в доме профессора Вихмана на Хазенхегерштрассе. В самом начале вечера к ней зашел Мейербер, и, поскольку у него, несомненно, было много важных вопросов, которые он хотел с ней обсудить, он пробыл у нее так долго, что она пришла на вечер в сопровождении мадам фон Риддерстольпе на несколько часов позже назначенного времени. Однако, несмотря на задержку, она все же приехала и в письме от 22 октября так описывает это знаменательное событие: «Вечером произошло нечто невероятное:
«Вчера вечером меня пригласили в очень приятный и элегантно обставленный дом, где я встретился и поговорил с Мендельсоном Бартольди. Он был невероятно дружелюбен и вежлив и сказал, что я «очень талантлив». Я был немного удивлен и спросил, почему он так считает. ‘Что ж! ’ сказал он, ‘ по этой причине все, кто вас слышал, придерживаются только одного мнения, и 120это настолько редкая вещь, что ее вполне достаточно, чтобы доказать мне такой, какая ты есть”.
Эта первая встреча двух великих художников стала памятной для них обоих и положила начало дружбе, которая прекратилась только со смертью любимого композитора в 1847 году.
То, что мадемуазель Линд остро нуждалась во всей той помощи и утешении, которые могла предложить ей дружба, в период неопределенности, предшествовавший ее выходу на широкую публику, очевидно из ее личных писем, в которых она выражает почти безнадежное уныние по поводу своей способности оправдать возложенные на нее ожидания. Ее тревога на самом деле стала почти невыносимой — настолько сильной, что побудила ее с мучительным упорством писать друзьям в Швецию, еще до того, как у нее появились какие-то достоверные сведения. Они могут быть как добрыми, так и злыми.
В том, что наши читатели уже давно предвидели истинную природу разведданных, которые она действительно оправданно отправляла, мы не можем сомневаться. Но, несмотря на то, что грядущий триумф казался неизбежным, путь к успеху не был усыпан розами.
121
ГЛАВА III.
ДЕБЮТ В НОВОМ ОПЕРНОМ ТЕАТРЕ.

Прежде чем рассказать о событиях, связанных с первым выступлением мадемуазель Линд в Придворном театре в Берлине, хотелось бы сказать несколько слов о необычайном интересе, который вызвало повторное открытие этого великолепного Оперного театра, столь известного в истории искусства и тесно связанного с династией Гогенцоллернов.
Одним из первых деяний короля Фридриха Великого после его восшествия на престол Пруссии 30 мая 1740 года стало основание оперного театра, спроектированного с размахом, способным затмить великолепие любого другого театра в Европе.
Строительство было завершено зимой 1742 года, и 7 декабря состоялось торжественное открытие. Оно было отмечено с необычайной пышностью великолепным представлением оперы Глюка «Цезарь и Клеопатра». , на котором присутствовали король и весь двор . Фитнес театра на высокие цели, для которых он был разработан, был вынесен на тех, кто лучше способен формировать решение суда на эту тему, чтобы быть совершенным; и, к счастью для Искусство, здание простояло почти нетронутым более ста лет . Но над театрами нависла судьба, от которой, кажется, невозможно уклониться. В ночь с 18 на 19 августа 1843 года он был сожжен дотла, на сто втором году своего существования. Следуя примеру своего прославленного предка, король Фридрих Вильгельм IV приказал: Немедленная реконструкция, почти полностью повторяющая первоначальный проект.
Строительство нового театра было завершено к концу 1844 года. Он открылся в присутствии двора вечером 7 декабря.
Естественно было ожидать, что по такому важному случаю, столь 122интересному для представителей дома Гогенцоллернов, будет представлено произведение, соответствующее духу фестиваля. С этой целью Мейерберу, как мы уже видели, было поручено написать музыку для оперы, либретто которой было основано на эпизоде из истории короля Фридриха Великого, и организовать встречу с госпожой. Линд, в Дрездене, с целью адаптировать основную партию к стилю своего исполнения. Произведение должно было называться «Полевой лагерь в Силезии»,[37] и либретто, тщательно подготовленное Л. Рельштабом, привлекли внимание к одному из эпизодов знаменитой Силезской кампании, благодаря которому мир впервые по достоинству оценил военный гений непреклонного «отца Фрица». Это была хорошая опера, полная драматических ситуаций, но при этом совершенно лишённая жестокости и преувеличений. Музыка Мейербера была его лучшей работой. Вдохновленный великолепием этой возможности, он вложил в работу всю свою душу, и именно в ответ на его желание главная роль досталась ему. должна быть исполнена самым искусным музыкантом, которого удастся уговорить взяться за эту работу. Мадемуазель Линд была приглашена в Берлин.
Но закулисные интриги непостижимы и непредсказуемы даже для самых опытных режиссеров. Заветному проекту Мейербера противостояли местные интересы.
Фройляйн Тучек, которая много лет пела в театре в качестве примадонны, заявила о своем праве исполнять главную партию на открытии театра, на том основании, что она, будучи постоянным членом труппы, пользовалась привилегиями, которых было бы несправедливо лишать ее в пользу незнакомки, приглашенной только для «гастролей»;[38] и, возможно, по еще более веской причине: когда возникли сомнения в том, что мадемуазель Линд, отозванная в Стокгольм для участия в коронации короля Оскара, успеет приехать в Берлин и исполнить свою партию, ее саму попросили разучить эту партию.
123Дело было не из простых. Обе стороны демонстрировали справедливое отношение к противоречивым претензиям; и, даже пока эти претензии находились на рассмотрении, в газеты уже просочилась ложная информация об обстоятельствах. Чтобы исправить ситуацию, мадемуазель Линд написала следующее письмо своему другу, господину Ларсу Хиерте, в Стокгольм:
«Берлин, 25 ноября 1844 года.
«Господин королевский секретарь,
«Прошу меня извинить, если на несколько минут я отниму у вас драгоценное время.
«Прочитав в статье в газете «Афтонбладет», перепечатанной из «Франкфуртер обер-постамт-цайтунг», что мои друзья в Стокгольме неверно осведомлены о моем положении в Берлине, я осмелюсь, господин королевский секретарь, обратить ваше внимание на следующие строки.
«Я приехал в Берлин с мыслью о том, что главная роль в новой опере[39] Эта партия была написана специально для меня; но я узнал, что ее также дали для разучивания мадемуазель Тучек, опасаясь, что из-за моего пребывания в Швеции придется отложить открытие нового оперного театра. Однако по прибытии в Берлин Мейербер счел само собой разумеющимся, что я, для кого он написал эту партию, должен исполнить ее на первом представлении. Поэтому он отправился к мадемуазель Тюссек и — возможно, не без раздражения — сообщил ей, что я уже здесь, что роль досталась мне и что, следовательно, я должен петь. Я вижу его впервые.
«Мадемуазель Тучек, которая очень нервничала, была сама не своя и написала королю прошение, умоляя Его Величество позволить ей выступить на открытии нового театра».
«Когда я узнал об этом, то был крайне удивлен, потому что не слышал об этом ни слова и даже не знал, что роль досталась мадемуазель Тучек. И как Я не люблю ссор и совершенно не разбираюсь в интригах. Я с радостью уступил свое место — тем более охотно, что считал, что мадемуазель Тучек права, ведь она уже какое-то время играла эту роль и, кроме того, пользовалась большой популярностью у публики, в то время как я совсем неизвестен и к тому же иностранец.
«Вдобавок ко всему остается вопрос об иностранном языке. При 124 таких обстоятельствах для меня было бы крайне нежелательно впервые появиться на сцене в связи с диалогом и мелодрамой!»
— Значит, это я все уладил, и мадемуазель Тучек, похоже, мной вполне довольна.
“Я надеюсь, герр Кениглихер Секретарша, что вы смогли понять мои бессвязные фразы и что вы будете хорошо себя вести достаточно сказать несколько слов от моего имени в вашей газете, чтобы мои друзья в Стокгольме могли быть осведомлены об истинном положении дела, а также о том, что, хотя я плохой сенситивист одинокая девушка, в чужой стране, окруженная заговорами и интригами, я, тем не менее, обладаю сердцем, которое учащенно бьется при мысли о Швеции, и, следовательно, не всегда нахожусь в веселое настроение; и это я знаю, что удовольствие, которое я получил Я был бы рад дать своим соотечественникам — возможно, в те моменты, когда я был особенно подавлен, — то, что они хотели бы услышать. Но, без сомнения, обо мне бы забыли, если бы я хоть раз выступил здесь без успеха, даже если бы мой талант не угас. Но я бы скорее отказался от всего, чем стал бы ввязываться в судебные тяжбы. Пока у меня есть две руки, которыми я могу работать, я лучше буду зарабатывать на жизнь вне сцены.
«Прошу вас передать мои наилучшие пожелания вашей жене и другим членам вашей семьи. Имею честь подписаться,
«Ваш покорный слуга,
«Дженни Линд».
Как, без сомнения, уже догадался читатель, вмешательство мадемуазель Линд на стороне простой справедливости вызвало бурную реакцию в пользу фройляйн Тучек. К большому разочарованию Мейербера, роль Вельки в новой опере была официально отдана привилегированной приме-балерине.
Торжественное открытие нового Придворного театра состоялось 7 декабря с максимальным размахом в присутствии королевской семьи, иностранных послов и блестящей публики, представлявшей весь высший свет Берлина. Общий успех фестиваля, разумеется, был обеспечен заранее; Но хотя в опере «Полевой лагерь в Силезии» была представлена одна из лучших и наиболее привлекательных музыкальных композиций Мейербера, было очевидно, что она не произвела должного впечатления на публику — по той простой причине, что главная роль не подходила по стилю исполнителю, который взялся ее интерпретировать. Она изобиловала трудностями, с которыми справились бы лишь немногие из лучших певцов того времени; 125Музыка, написанная специально для мадемуазель Линд, была настолько точно подобрана под ее голос и манеру исполнения, что неизбежно утратила бы свое очарование, если бы ее исполняла кто-то другой, даже очень талантливая певица. В таком виде новое произведение едва ли можно было назвать чем-то большим, чем неудачей; и Мейербер был очень огорчен холодным приемом своего долго лелеемого детища. Это была досадная ошибка, и тем более досадная, что она произошла с действительно умным человеком Певица и актриса — а мадемуазель Тучек, несомненно, была и тем, и другим, — оказалась в крайне двусмысленном положении.
Тем временем, поскольку мадемуазель Линд по независящим от нее обстоятельствам не смогла принять активное участие в фестивале, посвященном открытию нового оперного театра, у нее не было причин не выступить перед немецкой публикой в одной из своих любимых партий. Она сама считала, что для этого случая идеально подойдет итальянская опера.
Ее выбор пал на «Норму», в которой она уже добилась огромного успеха, несмотря на общеизвестный факт — или, возможно, благодаря ему, — что ее интерпретация роли отличалась по всем самым ярким характеристикам от того, как ее исполняли все известные примадонны, пытавшиеся сыграть несчастную жрицу, в честь которой шедевр Беллини получил свое ныне известное название. И хотя мадемуазель Линд выбрала эту оперу для своего дебютаНе помышляя о конструктивном соперничестве, она своим смелым и, как оказалось, самым удачным выбором неосознанно бросила вызов всем примадоннам, которые очаровывали публику, от мадам Паста, для которой эта партия была написана в 1832 году, до мадам Гризи, которая в том же 1844 году исполняла ее в Лондоне и Париже.
Премьера была назначена на воскресенье, 15 декабря, и ее успех превзошел самые смелые ожидания всех причастных. Публика была в восторге, критики были обескуражены. Героини прошлого и настоящего были забыты. Новая трактовка роли пришлась по душе всем. Мадам Паста исполняла эту роль с благородной энергией, пламенной силой, достойной восхищения, хотя, надо признать, она была более примечательна своей энергичностью, чем женской нежностью. Мадам Гризи, унаследовавшая роль непосредственно от своей великой предшественницы, вместе с которой она 126В первоначальном составе она играла второстепенную роль Адалгизы — мадам Гризи, с еще меньшей нежностью и еще большей преувеличенной энергичностью, изображала пифию, в которую вполне мог бы влюбиться галльский варвар. Но Поллион не был «галльским варваром». Он был настоящим римлянином, сладострастным, непостоянным, готовым без угрызений совести отдаться в объятия новой любовницы, когда его страсть к первой inamorata начала угасать, но не способным поддаться насилию со стороны M;nad. Возможно, он влюбился бы в Норму мадам Пасты.Но не с мадам Гризи.
На этих двух основных интерпретациях роли основывались все последующие, пока впервые в истории Мдль. Линд не представила миру страстную друидессу в образе настоящей женщины. Берлинские критики, знакомые со всеми театральными традициями, приняли новый идеал как высшую степень воплощения образа Нормы, который до сих пор был представлен публике. Один из них[40] В своей статье, опубликованной в ведущем журнале того времени, он рассказывает о том, какое впечатление произвела на него опера как с музыкальной, так и с драматической точки зрения. После нескольких предварительных замечаний, не представляющих особого интереса, он начинает свою рецензию с описания самой артистки:
«Ее голос, — говорит он, — не лишен звучности, но скорее приятен, чем силен, звучит с очаровательной легкостью и уверенностью; хотя средний регистр иногда окутан легкой вуалью, которая служит для того, чтобы верхние ноты звучали наиболее чисто и серебристо. Этот прекрасный природный дар дополняется основательной подготовкой. Ее произношение — хотя немецкий язык ей не знаком — приятное, ясное и отчетливое». Она обладает той силой звучания, которая в лучших образцах итальянской школы придает музыке особую нежность. колориту речитатива. Но высочайший уровень ее исполнительского мастерства наиболее ярко проявляется в чистоте и жемчужной ровности ее пассажей. Мы слышали, как такие пассажи исполнялись с большей скоростью, но никогда — с таким совершенством.
Вот вам и «Певец».
«И актриса — особенно в том, что касается пластичности ее движений, — не уступает ему ни в чем».
«Во всех ее движениях есть женское очарование, которое придает 127красивое звучание ее голосу, но в то же время в нем нет недостатка в характере, энергии или величии».
«По этим общим чертам портрета нашей художницы можно было бы естественно предположить, что Норма, по крайней мере, управляемая демонами тьмы, доставила бы ей немало хлопот. Но именно в этом образе ее концепция примиряет нас с этим страшным персонажем. Она строит его на элементе любви, которая однажды превращает эту гордую жрицу в смиренную рабыню. Паста представляет «Норму» перед которой наша художница — «Норма» с перед которым мы трепещем. Искусство одного шире, поразительнее, искусство другого — милее и чарующе. От этих существенных особенностей зависит кульминационный момент пьесы.
«До сих пор ни один певец не исполнял эту каватину. Casta Diva», как, по нашему мнению, и следует ее исполнять. Она окутывает мелодию тем бледным романтическим лунным светом, под влиянием которого она была задумана, и так хорошо умеет сохранять эту окраску на протяжении всех сложных механических пассажей, что наивысшего триумфа ее захватывающей манеры исполнения достигает в четком исполнении хроматических пассажей. Певица получила здесь знак признания, какого еще не было ни у кого из нас: арию исполнили на бис, и артистку вызвали на бис прямо в середине выступления!
«Выход певца на поклон перед занавесом после первого акта и в конце представления — это театральный аксессуар, который говорит сам за себя. В зале не было ни одного недовольного: публика искренне благодарила за полученный подарок».
Как бы ни была трогательна эта хвалебная речь, те, кому посчастливилось вспомнить, как Линд исполняла партию Нормы, признаются, что это ни в коей мере не преувеличение. «Норма», безусловно, была одним из ее самых совершенных творений, сравнимым разве что с ее ролями Алисы в «Роберте-Дьяволе» и Амины в «Сомнамбуле». Даже в шедеврах Моцарта ее вокальные данные едва ли были столь же впечатляющими. Как актриса она не могла бы добиться более высокой и чистой похвалы даже в классической трагедии.
С момента этого первого выступления ее репутация, уже завоеванная в Стокгольме, была более чем подтверждена, а положение в Берлине — упрочено. Она с одинаковым успехом исполнила «Норму» во второй и третий раз. Затем последовали несколько дней, когда она отдохнула от суеты, связанной с публичными выступлениями.128 Об этом периоде мы располагаем интересным рассказом из сочувственных уст.
23 декабря ее молодой друг, герр Йозефсон, приехал в Берлин по приглашению, чтобы провести с ней Рождество. После встречи с ней у мадам Рейер он пишет в своем дневнике:
«Я весело провел канун шведского Рождества с Дженни и Рейерами. Там была баронесса Риддерстолпе, а несколько шведских дам, приехавших в гости, помогали нашей хозяйке все подготовить по-шведски. Среди радостных дружеских лиц, веселых возгласов, красивых подарков и множества огней царила гармония, несмотря на то, что на небосклоне шведов то и дело появлялись тучи, когда они вспоминали о своих близких, оставшихся дома. Если бы мы были так далеко от дома, мы бы не пожелали себе ничего лучшего и более счастливого!
Этот уютный шведский фестиваль напоминает аналогичный, который проходил в Париже в 1841 году в доме мадам дю Пюже.
Но как же изменились обстоятельства. Тогда мадемуазель Линд стремилась приобрести технические знания и исполнительские навыки, с помощью которых она надеялась однажды совершить нечто достойное высокой миссии, в глубине души она была уверена, что ей доверено. Теперь она этого добилась. Правда, впереди ее ждала тяжелая работа, но она не привыкла пренебрегать тем, что считала своим долгом. Тем не менее это была знакомая работа, и в ее результатах не могло быть никаких разумных сомнений.
129
ГЛАВА IV.
«ПОХОДНЫЙ ЛАГЕРЬ В ШЛЕЗИИ»

С момента триумфа мадемуазель Линд прошло всего несколько дней, когда она начала посвящать себя безграничному служению милосердию. На протяжении всей своей жизни она проявляла к нему гораздо больший интерес, чем к собственному продвижению по карьерной лестнице.
В воскресенье, 29 декабря, герр Йозефсон, который рано утром читал ей одну из проповедей пастора Линдгрена в доме мадам Рейер, позже в тот же день проводил ее до дома мадам Берч- Пфайффер, под руководством которой она возобновила изучение немецкого языка, столь несвоевременно прерванное в Дрездене.
«Она только что вернулась, — пишет герр Йозефсон в своем дневнике, — от интенданта театра, герра фон Кюстнера, который предложил ей контракт на шесть месяцев с гонораром в шесть тысяч талеров и премией.[41] Она, конечно, еще не дала ответа, но была благодарна и рада, что ей предложили такую сумму без ее участия».
«Я чувствую себя обязанной, — сказала она, — так или иначе, на деле выразить свою благодарность Богу, который даровал мне столько благополучия. Помните — разве нет? — то, о чем я однажды говорила вам, когда мы были в Дрездене? У меня есть все основания об этом помнить, ведь теперь вы сможете поехать в Италию, когда захотите».[42]
Нам нужно было пройти совсем немного. Времени на долгие объяснения не было. Поэтому я лишь ответил, что, по моему мнению, еще слишком рано об этом думать и что, более того, приняв 130 ее предложение, я всегда буду считать себя ее должником, даже если в будущем мне удастся добиться большего успеха.
«Каждый день я открываю в ней что-то новое, и я не знаю, что сильнее — моя благодарность ей или мое восхищение ею. С каждым днем я все больше сближаюсь с ней, мы становимся все ближе друг к другу, как брат и сестра, и поэтому я с радостью и благодарностью принимаю от нее то, что от многих других я не принял бы без некоторой доли скептицизма. Я могу только молиться о том, чтобы однажды в ее беспокойной жизни воцарился покой».
О результатах этого разговора нам придется рассказать более подробно. А пока мы должны последовать за мадемуазель Линд в ее стремлении к успеху.
Она уже считалась величайшей певицей и актрисой своего времени. Мейербер был от нее в восторге, и его желание, чтобы главная роль в его новой опере досталась ей, с каждым днем становилось все сильнее. Несмотря на то, что он не хотел этого делать, позволил фройляйн Тучек выступить в ней на премьере, но так и не отказался от своего давнего замысла. Он написал партию Вельки специально для фройляйн Линд и был совершенно уверен, что именно ей следует поручить ее исполнение в соответствии с его замыслом. Именно из-за его художественной позиции фройляйн Тучек должна была передать в более опытные руки обязанности, которые она так опрометчиво взвалила на себя и выполняла настолько неудовлетворительно, что успех оперы оказался под угрозой из-за неподходящей роли для нее. На этот компромисс мадемуазель Линд была вполне согласна, но потребовалось немного времени и очень усердная подготовка, чтобы идеально сыграть роль. Ведь в отличие от традиционного немецкого Schauspiel новый Вместо классического речитатива в опере были длинные отрывки с диалогами. Именно ради того, чтобы добиться более совершенного произношения, она возобновила занятия немецким языком под руководством мадам Берч-Пфайффер.
Она едва ли могла сделать выбор лучше или удачнее. Эта дама — о которой нам еще предстоит поговорить более подробно — сама была известной умной и талантливой актрисой и под своей девичьей фамилией Шарлотта Пфайффер с успехом выступала на сцене в Мюнхене, Вене, Берлине и многих других крупных городах Германии.
131Под руководством этой дамы мадемуазель Линд так быстро овладела немецким языком, что менее чем через две недели после своего третьего выступления в «Норме» была готова к новой роли.
Талантливый композитор был в восторге от ее интерпретации его музыки, которую он, по своему обыкновению, изменял, переписывал, улучшал и нередко портил, уделяя пристальное внимание каждой мельчайшей детали до самого последнего момента. Господин Йозефсон присутствовал на двух последних репетициях, 3 и 4 января, которые он так описывает в своем дневнике:
«3 января 1845 года Мейербер был в полном восторге от пения Дженни и обнял ее в конце репетиции. Прежде чем приступить к постановке оперы, он, насколько я могу судить, обращался к ней по меньшей мере сотню раз, чтобы посоветоваться по тому или иному поводу. Он постоянно что-то меняет, что-то подрезает, что-то подклеивает, и таким образом своим рвением и беспокойством препятствует естественному развитию произведения, придавая его красоте фрагментарный характер».
В этом щепетильном стремлении добиться идеальной отделки в каждой незначительной детали Мейербер лишь следовал своему неизменному правилу. В конце концов, его запоздалых мыслей было не больше, чем тех, что преследовали Бетховена до тех пор, пока его произведения не были опубликованы. Однако в конце концов он остался доволен; «Полевой лагерь в Силезии» был благополучно поставлен с участием М. Линд исполнил главную партию, и его выступление произвело на публику еще большее впечатление, чем великолепное исполнение Нормы ровно три недели назад.
Самый влиятельный журнал того времени дал столь же восторженную оценку представлению, как и после первой постановки «Нормы».
«Своей второй ролью — Вельки в «Лагерном романе» — г-жа Линд доказала, — пишет критик, — что ее талант соответствует высочайшим требованиям не только в одном, но и во многих направлениях».
«Наша задача никогда бы не была выполнена, если бы мы обращали внимание на каждую поразительную деталь, каждое искреннее очарование, с которыми она на протяжении всей роли передавала свои образы. Ее внешнее выражение передавало каждое внутреннее чувство с точностью зеркального отражения. Страх, любовь, надежда, радость — все это с одинаковой легкостью и естественностью отражалось в каждом жесте и каждом значимом движении. Она представляла перед нами искренность, трагизм, 132радостные, живые сюрпризы в бесконечном разнообразии. Мы помним, например, как она произносила маленькую фразу «Он спасен! Он спрятан!» в финале первого акта; как в третьем акте она подвела Конрада к письменному столу и — что самое прекрасное — как она исполнила небольшой речитатив в конце, отступая из королевского кабинета.
«Но неужели мы будем заниматься только актерским мастерством? Неужели нам нечего сказать о певце?»
«Да, действительно! Повторим все, что мы говорили после ее первого выступления. Певица здесь точно такая же, какой была тогда. Мягкий тембр голоса, чистота отточенных пассажей, окрашенность тонов благодаря их постоянно меняющейся интонации — все это здесь, как и везде, очевидно. В множестве пикантных каденций, введенных композитором, не меньше, чем в дуэте с двумя флейтами в третьем акте,[43] Искусство певца проявляется в своей самой мощной форме. Таким образом, перед нами предстает картина, которая не только благодаря романтическому замыслу, но и очарованию многочисленных деталей, оставляет неизгладимый след в душе».
По всей вероятности, именно эту хвалебную рецензию мадемуазель Линд отправила своей подруге фру Линдблад в письме от 8 января 1845 года, из которого мы приводим следующий отрывок:
«Кажется, все идет как по маслу. Невозможно представить себе больший успех, чем тот, которого я добился здесь, в Берлине. Даже у Зонтаг не было такого блистательного триумфа. В прошлое воскресенье, 5-го числа, я выступил в новой опере Мейербера и прилагаю к письму свою рецензию».
“Я действительно так счастлив от того, что Мейербер чрезвычайно доволен. И я чувствую себя легче на душе из-за того, что смог лучше передать его Оперу; благодаря Мадемуазель. Неравноправный Тучец исполнение моей роли едва не привело к провалу. Я почти думаю, что Я добился большего триумфа, чем в Норме.
«Вчера вечером мы с Джозефсоном были у фрау Беттины Арним, и я не могу понять, как время пролетело так быстро. Мы вернулись только после полуночи! Старушка порой ведет себя как дитя. Когда она в своей стихии и развалилась в кресле, а вокруг нее на полу сидят все эти милые девушки, можно только завидовать их беззаботности и независимости от узкого мирского мнения».
133 «В последнее время мир оказывает на меня очень сильное влияние, и сейчас я не могу сказать, что ползание — мое главное удовольствие. Однако, похоже, однажды я смогу стать независимым. Меня пригласили в Лондон, и будет любопытно посмотреть, к чему это приведет. Сегодня вечером меня ждут у Тика».
Продолжение от 9 января 1845 года:
«Вчерашний вечер был полон приятных впечатлений. Талантливый старик[44] с его хрупким телом был очень трогателен. Я имел честь выступать с ним по очереди: когда он читал стихотворение, я пел песню. Так вечер пролетел незаметно».
Несмотря на то, что она так скромно говорила о возможности того, что однажды она «станет независимой», было очевидно, что ее будущее обеспечено. Демонстрация, сопровождавшая ее первое появление в «Дас Фельдлагере в Шлезии», оказалась не мимолетным всплеском энтузиазма. Каждое ее выступление было настоящим триумфом, и публика была настолько предана ей, что после четвертого представления «Полевой лагерь в Силезии» 21 января ее публично приветствовали серенадой. Вот как это описано в журнале, выдержки из которого мы уже приводили:
«После оперы, в которой, как всегда, Линд добилась блестящего успеха, несколько певцов и молодых музыкантов устроили артистке вокальную серенаду в ее резиденции. Четыре стихотворения, написанные господами Фёрстером, Копишем, Шнакенбургом и Рельштабом, были положены на музыку господами Рунгенхагеном, Коммерсом, Лурсом и Вихманном». Художница приняла это выражение почтения к ее таланту со скромностью, которая так сильно подчеркивает ценность ее художественного дара, и, казалось, была глубоко тронута этим признанием. Стихи были Ей принесли изображение, напечатанное на белой атласной ленте, и преподнесли его вместе с лавровым венком на атласной подушке».
Белое атласное покрывало сохранила мадам Гольдшмидт. Ее семья до сих пор бережно хранит эту драгоценную реликвию.
134
ГЛАВА V.
Контракт с Банном.

В первой главе мы обратили внимание на тот факт, что, несмотря на широко распространенное мнение, артистическая карьера мадемуазель Линд не ограничивалась и даже не начиналась в стране, где она в конце концов обосновалась, — в Англии.
И это не было исключительной особенностью Германии, хотя для всего мира она, безусловно, зародилась именно там.
Не успела она пять раз выступить на берлинской сцене, как слухи о ней распространились так широко, что ее попытались пригласить в Лондон.
Как мы уже видели, она намекает на это в письме к фру Линдблад, написанном через два дня после ее первого появления в роли «Вельки».
Дело было так.
Мистер Альфред Банн, тогдашний арендатор театра "Друри Лейн", отправился в Берлин в надежде заполучить Мадемуазель Линд. Линд готовился к приближающемуся сезону английской оперы. Он был опытным руководителем, и достиг, по многолетним опытом, силой предсказания, с абсолютной точностью, будет ли или не художник, скорее всего, найти прочный пользу с общественной. Его визит в Берлин пришелся как нельзя кстати. Ему посчастливилось услышать Мадемуазель. Линд, и таким образом получить возможность самому убедиться, насколько обоснованны слухи, которые до него доходили. Для человека с его богатым опытом это Одного слуха было более чем достаточно, чтобы решить вопрос. Он с первого взгляда понял, что, если бы ему удалось заполучить ее в свою труппу в театре «Друри-Лейн», он бы разбогател. И, будучи человеком решительным, он, не теряя времени, сделал предложение, которое для молодой певицы показалось вполне щедрым. Но как она могла составить о нем объективное мнение? Ведь она совершенно не разбиралась во всем, что связано со сценой, за исключением ее художественной стороны. Он настаивал на немедленном ответе. Разумеется, она колебалась. Он был срочно. Было очевидно, что в его интересах дать ей как можно меньше 135У него не было времени на размышления, а тем более на то, чтобы прислушиваться к советам; вмешательство совершенно незаинтересованного и делового друга могло все испортить — для него. С деловой точки зрения к его позиции не придраться. Он был совершенно прав, стремясь заручиться услугами самого выдающегося драматического артиста, с которым ему доводилось встречаться, на самых невыгодных условиях. Но это было тяжело для артистки, которая, вероятно, была менее способна трезво оценить свою значимость на театральном рынке, чем кто-либо в Берлине. Она знала Она знала, чего стоит для Арта, но только управляющий знал, чего она стоит для него. И, будучи деловым человеком, он, конечно, не собирался посвящать ее в то, что ее интересы диаметрально противоположны его собственным. Опасность заключалась в том, что кто-то другой мог проговориться ей в любой момент. И чтобы этого не произошло, он сделал ей предложение с максимально возможной настойчивостью. Было бы несправедливо винить его за это. Любой другой менеджер, несомненно, поступил бы так же. И все же наши читатели наверняка разделят наше мнение о том, что ей пришлось очень нелегко.
10 января ситуация достигла критической точки.
В тот вечер мадемуазель Линд должна была во второй раз исполнить партию Вильки. Объявление о предстоящем событии вызвало такой ажиотаж, что господин фон Кюстнер, интендант Оперного театра, не смог удовлетворить спрос на билеты и решил поднять цены. По мере приближения сезона спрос на билеты вырос до «необычайных и непривычных масштабов». Количество заявок часто в два, а то и в три раза превышало количество мест, доступных для продажи. Королевский интендант счел необходимым издать подробные инструкции о том, в какой форме следует подавать предварительную заявку на получение билетов. Даже с учетом этих мер предосторожности количество разочарований в конце сезона было огромным. Нагрузка была настолько велика, что не менее четырех клерков постоянно отвечали на письма с заявками в порядке их поступления.
В самый разгар этого волнения г-Банн повезло получить место в ложе посла Великобритании. У нас есть уже был случай, в одной из предыдущих глав, чтобы говорить о Господе Глубокий интерес Уэстморленда ко всему, что связано с Искусством, которым он занимался на протяжении всей своей долгой и полезной жизни 136Он был столь щедрым и великодушным покровителем. Он с не меньшим энтузиазмом восхищался талантом мадемуазель Линд, чем леди Уэстморленд, чье мнение на этот счет мы уже знаем. Его личная привязанность к ней была искренней и прочной — настолько прочной, что он оставался ее другом до конца своих дней. Ему сообщили, что ему предложили выступить в Лондоне. Он беспокоился о том, чтобы столь великого артиста услышали и по достоинству оценили в его стране. Более чем вероятно, что до этого она уже выступала в Лондоне. Она спросила его совета по этому поводу, но что он мог сказать? Он был так же несведущ в административных делах и терминах, как и она, и совершенно не разбирался в хитросплетениях, которые, похоже, неотделимы от судьбы «ребенка драмы». Ему предложение показалось выгодным, и, судя по всему, он сказал ей об этом.
Наши сведения о событиях того памятного вечера весьма неполны. В последующие годы мадам Гольдшмидт редко заговаривала об этом событии, о катастрофических последствиях которого она не могла вспоминать без боли.
При наличии этого элемента сомнения вполне естественно предположить, что его превосходительство вполне мог высказать свое мнение по этому вопросу, не прибегая к прямому убеждению. Теперь мы с полной уверенностью можем сказать, что сначала он был склонен отнестись к этому предложению благосклонно, но потом полностью изменил свое мнение и очень обрадовался, что оно так и не было реализовано.
Переходя от обсуждения сопутствующих обстоятельств к рассмотрению самого дела, мы предоставляем нашим читателям дословный перевод знаменитого «Баннского договора», текст которого изначально был составлен на французском языке со следующим смыслом:
«Мистер Банн, директор лондонского театра «Друри-Лейн», делает следующие предложения госпоже Дженни Линд и обязуется выполнить их на свой страх и риск, если госпожа Линд их примет:
«(1) Мистер Банн приглашает м-ль Линд выступить двадцать раз в театре «Друри-Лейн» либо с 15 июня по 31 июля 1845 года, либо с 30 сентября по 15 ноября 1845 года. М-ль Линд сама решает, какой из этих двух периодов ей удобнее, но она обязуется сообщить об этом 137она сообщит о своем выборе мистеру Банну не позднее конца марта.
«(2) Мистер Банн обязуется выплатить мадемуазель Линд сумму в пятьдесят золотых [45] франков за каждое из этих двадцати представлений, а также выплатить ей половину выручки (валового дохода)».
«(3) Мистер Банн обязуется выплатить мадемуазель Линд оговоренную сумму в размере пятидесяти луидоров в течение двадцати четырех часов после каждого представления».
«(4) М-ль Линд будет петь три раза в неделю, не чаще, за исключением последней недели. Она никогда не будет петь два дня подряд, и мистер Банн обязуется делать перерыв не менее чем в один день между представлениями.
“(5) Мадемуазель. Линд дебютирует в партии Виелки в опере Мейербера "Фельдлягер в Шлезиене", и она впоследствии споет также роль Амины в "Сомнамбуле" Беллини, если этого потребует мистер Банн. Понятно, что Мадемуазель. Линд будет петь только в двух ролях на протяжении всего своего выступления. представления.
«(6) Мистер Банн за свой счет подготовит костюмы для двух ролей мадемуазель Линд.
«(7) Мадемуазель Линд принимает эти условия, но, поскольку у нее не было времени как следует изучить контракт, который мистер Банн представил ей сегодня, и поскольку мистер Банн должен уехать завтра, она оставляет за собой право внести дополнения и изменения в этот контракт, если сочтет это необходимым, но она должна сообщить о них мистеру Банну не позднее 1 марта. При этом подразумевается, что дополнения и изменения, которые внесет мадемуазель, будут иметь силу». Линд может внести изменения, но они ни в коем случае не должны касаться первой или второй статей, которые должны остаться без изменений.
«Стороны также соглашаются, что, если изменения и дополнения не устроят мистера Банна, он будет вправе их отклонить. В этом случае договор будет расторгнут и признан недействительным.
«Исполнено в двух экземплярах в Берлине 10 января 1845 года».
Именно на таких условиях был должным образом подписан и ратифицирован контракт между госпожой Дженни Линд и мистером Альфредом Банном в присутствии британского посла, в ложе Его Превосходительства в Берлинском оперном театре — и, следовательно, в политическом смысле этого слова, на территории Великобритании — 10 января 1845 года. То есть «должным образом подписан» госпожой Линд; но, как мы впоследствии сможем доказать, «дубликат», который ей дали, не был подписан мистером Банном. У нее не было никаких юридических доказательств того, что она имеет право на эту собственность.
138
ГЛАВА VI.
ПОСВЯЩЕНИЕ ВЕБЕРУ.

После семи выступлений в «Норме» и пяти в «Дас Фельдлагере в Шлезии» было объявлено, что во вторник, 7 февраля, Мдль. Линд выступит в «Эврианте» по более чем обычному интересному поводу.
Карл Мария фон Вебер умер в Лондоне, в доме своего друга сэра Джорджа Смарта на Грейт-Портленд-стрит, в ночь с 4 на 5 июня 1826 года. Его похоронили 21 июня вдали от дома и друзей, в склепе под полом часовни Святой Марии в Мурфилдсе. Но осенью 1844 года оставшиеся в живых члены его семьи при поддержке нескольких преданных друзей и почитателей — в первую очередь его ученика мистера (впоследствии сэра Джулиуса) Бенедикта[46] — и тогда еще почти никому не известный Рихард Вагнер — приложили все усилия, чтобы воздать ему почести, которых он был лишен при жизни со стороны неблагодарных сограждан. На их средства его останки были эксгумированы, перевезены в Дрезден и в ночь на 14 декабря помещены в склеп на Фридрихштадтском кладбище, где всего за две недели до этого был похоронен его сын Александр. Его вдова и оставшиеся в живых дети при поддержке мадам Шредер-Девриент и толпы сочувствующих коллег-художников покрыли его гроб лавровыми венками. цветы, и было предложено воздвигнуть над ним памятник, достойный его славы. Были предприняты огромные усилия, чтобы собрать достаточно средств для реализации этого проекта, и состоялось грандиозное представление «Эврианту» обещали поставить в Берлинской опере в помощь благочестивому делу.
Именно по этому торжественному случаю мадемуазель Линд впервые исполнила партию «Эврианты» на языке оригинала.
139 Пролог, написанный по этому случаю господином Рельштабом, был произнесен фройляйн Шарлоттой фон Хаген, и все было сделано для того, чтобы представление соответствовало высокому замыслу. Весь музыкальный мир живо интересовался происходящим. Дрезден благородно искупил свою вину за долгий период забвения, который так печально и трагически закончился восемнадцать лет назад. И вот теперь Берлин взялся за благое дело от имени и с полного согласия всего Отечества.
Задача, возложенная на нее в связи с этим торжественным праздником, была, вне всякого сомнения, самой сложной из всех, что когда-либо возлагались на нее или могли быть возложены за всю ее творческую карьеру. И эту сложность она унаследовала от самого Вебера.
С самого начала и до конца «Эврианту» не понимали ни критики, ни публика. Масштаб и цель ее замысла ускользали от них.
Когда в 1823 году опера впервые была поставлена в Вене, она возвышалась над головами зрителей так высоко, что безмозглые шутники того времени прозвали ее L’Ennuyante, и эта глупая шутка была воспринята как чудо esprit. Когда мадам Шредер- Девриент впоследствии взялась за исполнение главной ролиОна великолепно исполнила музыку, но совершенно игнорировала сверхъестественный элемент, на котором Линд сосредоточилась как на главном мотиве всего своего перевоплощения. Она проникла в суть Вебера, в отличие от критиков. Они не смогли противостоять силе ее замысла — да и не смогли бы, — но совершенно не поняли его движущей силы.
Следующая цитата из рецензии, опубликованной в Berlinische Zeitung 13 февраля, достаточно ясно это объясняет:
«В первом акте певица предстает перед нами во всей своей красе и грации. Дуэт с Эглантиной[47] — мадам Палм-Спатцер — и финал — это жемчужины отточенного мастерства. Но для нас величайшим достижением этого акта является рассказ о явлении Эммы, который в драматическом и вокальном исполнении отвечает самым высоким требованиям художественного идеала».
Это высокая оценка, но она не затрагивает главного. В сто двадцать девятом такте увертюры, который открывает 140прекрасное Largo— Вебер распорядился, чтобы занавес поднимался над мрачной сценой, которая должна была подготовить зрителя к тайне, лежащей в основе сюжета. На сцене изображено погребальное склепное сооружение, в центре которого находится гроб Эммы, увенчанный средневековым балдахином. После того как гроб на несколько мгновений предстает перед зрителями, занавес медленно опускается, и увертюра переходит к контрапунктическому изложению смелой темы, которая следует далее.
Теперь публика полностью готова к тому, чтобы понять тайну предательства Эглантины. Когда в первом акте Эврианта рассказывает ей историю о призрачном «явлении», связь между ними поддерживается повторяющимися странными гармониями, которые уже звучали в largo увертюры.
В современных постановках эта сцена почти всегда опускается. Не знаем, была ли она представлена в Берлинской опере. Но как бы то ни было, совершенно точно, что мадам. Линд проникся идеей композитора, ухватился за этот ключевой момент в его замысле и так ясно его выразил, что даже господин Релльштаб, столь сильно склонявшийся в пользу другого прочтения партии, указал именно на эту сцену как на «отвечающую самым высоким требованиям художественного идеала».
"Эврианта" была заявлена для повторения в следующий вечер оперы , но из-за болезни мадам Пальм-Шпатцер, ее заменила Норма; тем не менее, она была повторена в следующий вечер. 11-е и 14-е, после чего мадемуазель. Было объявлено, что Линд появится во вторник, 18-го, в La Sonnambula. В этом всегда желанном Опера произвела такое сильное впечатление, что, когда было объявлено о повторном показе, цена на билеты в ложи поднялась до пятидесяти и даже восьмидесяти талеров, и ни одно место нельзя было купить меньше чем за три талера[48]. даже в партере — цена, которая, по слухам, была совершенно беспрецедентной для немецкого театрального мира.
Роль Амины всегда была особенно любима мадемуазель Линд. В ведущем журнале так отзываются об одном из ее поздних выступлений в этой роли:
«Она поднимает искусство пения на недосягаемую высоту. Все, что может сделать самая утонченная виртуозная певица, она рассыпает перед нами в богатейшем изобилии, с щедрой расточительностью. Первый акт — это та область, в которой эти цветы особенно 141расцветают. Для актрисы это возможность продемонстрировать нежнейшую девичью мягкость, самую очаровательную наивность, и самый веселый смех любви. Серьезность приберегается для второго акта, в котором драматическое и вокальное выражение неразрывно сливаются воедино. В третьем акте, где солнце блаженной радости сменяется самыми мрачными тучами скорби, эффект достигает кульминации. Здесь мы видим, что художник в совершенстве владеет всем спектром многогранных чувств, и богатая картина, озаренная драматизмом, придает поэме завершенность.
Мы сочли целесообразным привести эти пространные цитаты из трансцендентальных критических статей герра Рельштаба, поскольку они в точности передают чувства, которые вызывали выступления мадам Линд в то время, когда они были написаны. Следует помнить, что, какими бы экстравагантными или «высокопарными» ни казались эти выражения в современной английской критике, в 1844 году в немецкой критике они не считались «высокопарными». Более того, какими бы яркими ни были эти фразы, они были лишь отголоском тех, что передавались из уст в уста в театре, за столом, на улице, в во всех уголках Берлина, где можно было обсуждать темы, связанные с искусством. Герр Рельштаб высказывал только те мнения, которые открыто высказывались со всех сторон всеми, кто мог составить собственное мнение по этому вопросу.
Однако длинная череда успехов была временно прервана.
«После двух выступлений в роли Амины в уже упомянутые дни, — пишет берлинский журнал, — 23 февраля было объявлено, что мадемуазель Линд в четвертый раз исполнит партию Эврианты, но в конце первого акта она внезапно почувствовала себя плохо и была вынуждена пропустить значительную часть своей роли по ходу оперы. Однако публика на протяжении всего вечера выражала огромную симпатию любимой артистке».
Недуг продолжался больше недели, к невыразимому разочарованию публики. В это трудное время к больному приходили с соболезнованиями, но из соображений осторожности он принимал лишь нескольких близких друзей, и то только в благоприятное время. Мейербер, по- видимому, неудачно выбрал день или час для визита и 28 февраля 142выразил свое разочарование в письме, изначально написанном на французском языке:
«Берлин, 28 февраля 1845 года.
—Моя дорогая мадемуазель,
«Хотя я несколько раз заходил к вам после того, как вы пришли в себя, мне не так повезло, как некоторым другим вашим друзьям, — я вас не застал.
«Поэтому мне остается только письменно выразить свои поздравления и наилучшие пожелания по случаю годовщины вашего праздника, который, как мне сказала мадам Рейе, отмечается сегодня, и в то же время попросить вас принять эти скромные и чистые, как и вы сами, цветы».
«Но что еще могут пожелать сегодня ваши друзья для вас, кого так щедро одарил Небесный свод! Он дал вам великолепный и проникновенный голос, который очаровывает и трогает все сердца; огонь гениальности, который пронизывает ваше пение и игру; и, наконец, те неизгладимые достоинства, которые скромность, искренность и невинность даруют только избранным и которые повергают в трепет любого врага.
«Поэтому от небес можно просить для вас только одного: избавления от тех сомнений в силе вашего таланта, которые превращают даже дни ваших триумфов в дни тревог; избавления от нерешительности и нерешительности, которые приводят вас в такое постоянное волнение; и, наконец, избавления от неуверенности в себе, которая заставляет вас с недоверием относиться к источнику симпатии, которую вы вызываете, и, возможно, в конце концов лишит вас самого прекрасного утешения в человеческой жизни — дружбы».
Но независимо от того, дарует ли вам Небеса это маленькое дополнение к вашим драгоценным качествам, для меня, моя дорогая мадемуазель, вы всегда будете одним из самых трогательных и благородных персонажей, которых я встречал за время своих долгих творческих скитаний, и тем, кому я на всю жизнь посвятил самое глубокое и искреннее восхищение и уважение.
“Твой всегда преданный,
— Мейербир».
Из заключительных абзацев этого самого доброго и сочувствующего письма будет видно, что Мейербер, как и многие другие в тот период, был искренне опечален и даже огорчен неуверенностью в себе за что мадемуазель. Характер Линда был таким замечательным. У нас будет что еще сказать по этому поводу позже, но в тот момент, когда было написано вышеупомянутое письмо, более чем одна причина беспокойства была связана с работой, о которой ни Мейербер, ни кто-либо другой 143В Берлине ни у кого не возникало ни малейших подозрений — более того, не было ни одного серьезного повода для беспокойства, который мог бы привести к болезни, которую мир и, вероятно, сами врачи сочли естественным следствием переутомления и усталости.
Например, читатель легко поймет, что с того злополучного момента, когда в ложе британского посла был подписан «контракт Банна», мадемуазель Линд не переставала размышлять о нем втайне, даже когда была полностью поглощена работой на сцене.
На самом деле она написала мистеру Банну, что по причинам, которые ей казались совершенно неуважительными, она не может выполнить условия их соглашения. По совпадению, которое трудно назвать случайным, ее письмо датировано 22 февраля — за день до того, как она внезапно заболела во время четвертого представления «Эврианты».
Недуг продолжался целую неделю, к вящему разочарованию подписчиков и публики. Однако 2 марта мадемуазель Линд смогла снова выйти на сцену в «Сомнамбуле» в полной боевой готовности, а 11 марта в последний раз за сезон выступила в «Норме» в рамках собственного бенефиса. В письме к мадам Бирч-Пфайффер она рассказывает о том, почему выбрала именно эту оперу, а не другую, которую ей предлагали:
«Берлин, 7 марта 1845 года».
“Дорогая мама,
«Я больше не колеблюсь. Все решено, и я следую Норме ради своего блага и пою в воскресенье в «Сомнамбуле». Почему? — спросите вы. Потому что у меня нет времени на размышления, и я не могу и не буду появляться перед публикой в состоянии неопределенности». Поэтому я упросил, чтобы меня освободили от «Вольного стрелка» и чтобы я мог спеть партию Агаты по возвращении. Все было устроено. Только, дорогая, милая, лучшая фрау Матушка, не сердитесь на меня, но я действительно рад, что мне не придется петь, играть и говорить в «Вольном стрелке», в воскресенье. Приветствую тысячу раз (какой прекрасный немецкий!), тетушку и мою любимую младшую сестренку, а также два билета для Нанни, от
«С искренней преданностью,
— Дженни».[49]
144 За объявлением об этом последовал такой ажиотажный спрос на билеты, что задолго до начала представления пришлось выпустить официальное уведомление о том, что билеты больше не будут продаваться. Все сошлись во мнении, что в этот вечер она превзошла саму себя в роли, которая уже принесла ей такую славу.
«В конце своего выступления артистка достигла наивысшего триумфа, какого только можно было достичь. Сцена была усыпана цветами и венками, брошенными из лож. Даже дамы, охваченные всеобщим восторгом, усиливали аплодисменты глазами, сердцами и руками». Венок, который ей преподнесли, был не из лавра, а из роз. Это был сестринский подарок художнице, которая, несмотря на все трудности своего призвания, выступает в роли хранительницы Палладиума женственности и чистоты. Что касается ее благодарности, то Трижды прозвучавший перед занавесом зов не смог заставить его произнести хоть слово. Его губы были плотно сжаты, но глаза говорили сами за себя и компенсировали молчание.
«Сегодня художница выступает в последний раз. Она покидает нас, но мы еще увидимся с ней, и, надеемся, она предстанет перед нами во всей красе своих дарований, да, во всем великолепии своего весеннего цветения! И пусть ласковое солнце этой весны станет предвестником долгих, долгих лет ее творчества!»
И с этим трогательным Auf Wiedersehen берлинская публика попрощалась с актрисой. Но певицу снова можно было услышать в Концертном зале.
В предыдущей главе мы уже упоминали о впечатлении, которое произвело на графиню Уэстморленд пение мадемуазель Линд на приеме, состоявшемся в покоях принцессы Прусской вскоре после ее приезда в Германию.
Однако это был не единственный концерт, в котором приняла участие молодая певица во время своего первого визита в Берлин.
В четверг, 13 февраля 1845 года, она впервые выступила на публике в Концертном зале на вечеринке братьев Ганц. И если мы можем считать вердикт критиков того времени справедливым и непредвзятым, то ее триумф в этот раз был не менее блистательным, чем тот, которого она добилась двумя месяцами ранее в Опере.
145 Такую же высокую оценку получила талантливая вокалистка по случаю своего следующего выступления на концерте герра Нерлиха 10 марта.
О придворных концертах, в которых она принимала участие примерно в это время, в журналах, разумеется, не сообщалось.
Помимо частного приема, устроенного принцессой Прусской и уже описанного выше, 18 декабря 1844 года она выступила на придворном концерте, в память о котором король и королева подарили ей ценный браслет. Вскоре после начала нового года она снова приняла участие еще в двух придворных концертах — последних в сезоне. Впечатление, которое эти выступления произвели на королевскую семью, и личный интерес к ней со стороны королевы Елизаветы были широко известны. Берлин, и приятно осознавать, что это чувство было взаимным Это нечто большее, чем просто мимолетный всплеск творческого энтузиазма.
Настоящее прощание с сезоном состоялось 13 марта на концерте, который состоялся в зале Sing-Akademie в поддержку «Приюта для слепых солдат». Зал был настолько переполнен, что зрители не только заняли все пространство, обычно отводимое для оркестра, но и с большим трудом нашлись места для солистов и сопровождающего их фортепиано. Приятно видеть, что фройляйн Тучек получила высокую оценку по этому поводу.
«Каждый артист, — пишет журнал, который мы так часто цитируем, — внес свой вклад с наилучшими намерениями и тем самым заслужил самую искреннюю благодарность публики. Но прежде всего эту благодарность заслужила всеми любимая и скромная певица, которая покинула нас после этого концерта. Она исполнила великолепный ариет ‘Robert, toi que j’aime’ из “Роберта-Дьявола”, с выражением столь же выразительным, сколь блестящим было ее исполнение, завершила цикл своих творческих достижений в нашей столице исполнением нескольких простых шведских песен, которые покорили нас своим неотразимым очарованием. Первую — ‘Am Aarensee rauscht der viel-gr;ne Wald’ — она исполнила на немецком, а две другие — одну очень нежную, затихающую в едва различимых, едва слышных звуках, — на оригинальном шведском, так что ее последние ноты, казалось, уже исчезли вдали.
«Среди громких аплодисментов, последовавших за этим, нашлось место и для молчаливого знака признательности. Пока мадемуазель Линд пела, какая-то дама положила на рояль венок и гирлянду из 146 цветов. Артистка взяла их с красноречивым выражением благодарности и, отступая назад, несколько раз поклонилась публике, а аплодисменты не смолкали до тех пор, пока она не скрылась за последними ступенями эстрады».
«Множество искренних благословений сопровождают ее в уединении, куда она должна взять с собой чувство глубокого удовлетворения от того, что она сделала так много и была так высоко оценена».
И, несомненно, ее сопровождало множество искренних благословений — не только от благодарной публики, но и от близких, с которыми ее связывали настоящие и, как показали дальнейшие события, прочные узы дружбы.
Король Фридрих Вильгельм IV, королева Елизавета и другие члены королевской семьи относились к ней как к настоящей подруге не только тогда, но и в последующие годы.
Лорд и леди Уэстморленд никогда ее не забывали, и члены их семьи до сих пор бережно хранят память о ней.
Она рассказала нам, своими словами, о приятном общении с престарелым поэтом Тиком и о невинном семейном празднике у фрау Беттины фон Арним. Мадам Рейер и ее сестра, баронесса фон Риддерстольпе, были добрыми и гостеприимными подругами, и благодаря их знакомству с семьей господина фон Вальденбург, состоятельный берлинский джентльмен, впервые познакомил ее с известным скульптором, профессором Людвигом Вихманном. Чуть позже профессор и его жена с семьей приняли ее в свой круг. Профессор и мадам Вихманн были в восторге от Нормы, и умоляла мадам фон Вальденбург привести ее в их дом на Хазенхегерштрассе, который в то время был излюбленным местом встреч художников и людей искусства. Эта первая встреча привела к возникновению такой тесной дружбы между ней и мадам Вихманн, что их привязанность друг к другу никогда впоследствии не ослабевала. Читательница не забудет, что именно в доме профессора Вихмана она впервые встретилась с Мендельсоном 21 октября 1844 года. Там же в марте 1845 года она впервые увидела герра Генриха Брокгауз, в то время возглавлявший знаменитое издательство с таким же названием в Лейпциге, был высокообразованным и влиятельным человеком. О нем мы еще не раз упомянем.
Но, несмотря на всеобщее сочувствие, с которым она столкнулась, 147великая художница, судя по всему — если верить господину Джозефсону, — была скорее ошеломлена, чем обрадована, скорее сбита с толку, чем восхищена своим почти невероятным успехом. Он с явной тревогой говорит о внезапных переменах в ее настроении.
«Она мечется, — говорит он, — между небом и землей, еще не зная, на каких условиях она с ними связана».
Такое состояние духа, возможно, отчасти объясняется тоской по дому, которой, как мы знаем с самого начала ее странствий, она была подвержена постоянно.
Она сама оправдывает нас, придя к такому выводу в письме, написанном ее опекуну, судье Мунте, незадолго до первого представления «Эврианты»:
«Все так добры ко мне, — говорит она, — что только из-за моей безграничной любви к родине посреди всего этого великолепия моя душа все равно тоскует по Швеции. В глубине моей души живет необъяснимая тоска по дому, и я считаю это невыразимым счастьем, потому что так сильно любить свою страну — это божественно возвышенное чувство».
Несомненно, это вздох тоски, а не недоумения. И, несомненно, это, в сочетании с непрекращающимся беспокойством из-за контракта с Банном, в немалой степени способствовало «колебаниям», которые так беспокоили герра Джозефсона, и, возможно, стало ключом к разгадке тайны переменчивого настроения, которое, казалось, так жестоко его озадачивало.
Давайте бережно сохраним в памяти этот последний печальный вздох по дому, на время оставив Берлин с его суетой и отправившись вместе с ней в путешествие, которое, несомненно, приблизит ее к любимой Швеции.
148
ГЛАВА VII.
Снова дома.

В четверг, 13 марта 1845 года, как мы уже слышали, последние ноты Мдль. Линда тихо прозвучали в Берлине на концерте в пользу «Госпиталя для слепых солдат».
В среду, 19 марта, она впервые вышла на сцену Придворного театра в Ганновере в своей любимой роли «Нормы».
Мы не собираемся подробно останавливаться на представлениях, которые уже достаточно критиковались в Берлине, во время наших стремительных переездов из города в город. Поэтому пока достаточно сказать, что ныне знаменитую певицу публика встретила бурными аплодисментами, а при дворе к ней отнеслись с благосклонностью, которая во время правления следующего короля и королевы переросла в нескрываемую привязанность с обеих сторон. Все ее визиты ко двору Ганноверской династии были одинаково приятны. Она всегда с нежностью вспоминала о них.
Покинув Ганновер, она сразу же отправилась в Гамбург, где 29 марта впервые выступила в Городском театре в опере, в которой уже завоевала столько заслуженных лавров для Беллини и для себя самой.
Во время этого визита она пять раз исполнила партию Нормы, в том числе в свой бенефис во вторник, 6 мая; пять раз — Ла Сомнамбулу; дважды — Лючию ди Ламмермур (впервые в Германии); и один раз (также впервые за пределами Стокгольма) в «Вольном стрелке».
14 апреля она также выступила на концерте в Альтоне, где исполнила арию из оперы Пачини «Ниоба», в которой произвела фурор в Берлине, а также свои любимые шведские мелодии. 21 апреля она исполнила те же произведения на 149 концерте, организованном господином капельмейстером Кребсом — отцом знаменитой пианистки фройляйн Мари Кребс. 25-го числа она выступала в Придворном театре Шверина в «Норме», а затем в «Сомнамбуле» 28-го числа, после чего она сразу же вернулась к своим обязанностям в Гамбурге, как было описано выше, и завершила их «бенефисом» 6 мая. После этого последнего выступления в честь нее перед ее отелем — старым «Штадт Лондоном» — была устроена серенада, сопровождавшаяся факельным шествием, фейерверком на берегу Альстера и другими демонстрациями, которые продолжались далеко за полночь и превратили овацию в настоящий народный праздник.
И вот, после тревог и усталости этого самого трудного сезона — трудного и изматывающего в той же мере, в какой он был успешным, — настал момент, когда он щедро вознаградил нас.
На дверях Королевского театра в Стокгольме висела афиша, сообщавшая, что мадемуазель Линд вновь выступит в своем родном городе 16 мая в опере «Норма».
Требуется лишь небольшое усилие воображения, чтобы представить радость , с которой одинокая изгнанница — ибо одинокой она была даже среди славы своих самых блестящих триумфов; одинокой, в то время как критики, находя общепринятые термины слишком слабыми, чтобы выразить их восхищение, они исчерпали многосложную вольность немецких идиом в изобретении новых; одинокая, пока она стояла на ковер из цветов в Гамбурге; одинокая, даже за пределами всякого одиночества. в компании преданных друзей, на привязанность которых она отвечала взаимностью. с десятикратной теплотой — мы говорим, что для этого нужно приложить совсем немного усилий, чтобы представьте себе радость, с которой эта одинокая изгнанница готовилась снова выйти на сцену театра, в котором она пела и играла в детстве, чтобы спеть и сыграть перед шведской публикой ту же партию Нормы, которую она уже исполняла на этой сцене не менее тридцати раз и в которой она тем временем вызывала удивление и восхищение самой взыскательной публики в Европе.
Такую радость невозможно описать словами, и мы вынуждены предоставить читателю самому дорисовать эту приятную картину. Однако следует помнить, что это была явно двойная 150Одна. Шведы были так же рады возвращению своей великой национальной художницы, как и она сама. Они гордились ею так же, как она гордилась своей страной. И не без оснований! Она покинула Стокгольм, столицу Швеции, и вернулась в него, столицу Северной Европы. Этот важный факт, который можно было предвидеть с самого начала, становился все более очевидным по мере того, как каждая последующая столица высказывала свое мнение. К тому времени, о котором мы сейчас говорим, не могло быть никаких разумных сомнений в том, что он будет принят. Шведы сделали Во всяком случае, я в этом не сомневаюсь. Весь Стокгольм вышел на улицы, чтобы поприветствовать национальную героиню песнями радости и веселья.
«Возвращение Дженни Линд в Швецию вызвало всеобщий восторг и ликование, — пишет фрёкен Мари фон Стедингк. — Первый прием был очень радушным. Пароход со знаменитой артисткой на борту — наш «Северный соловей» — прибыл только к полуночи, но, несмотря на это, порт и прилегающие улицы были так переполнены, что я с трудом нашла для себя и своей служанки крошечный уголок на соседнем корабле».
«Ракета дала сигнал к самым радостным крикам, и лодка вышла навстречу пароходу под звуки прекраснейшей музыки на борту».
«Когда толпа начала расходиться, я смог спокойно добраться до дома, но так и не увидел Дженни Линд, которая, вероятно, как можно быстрее отправилась к себе домой. Ее пребывание в Берлине и путешествие по Германии были чередой триумфов, а ее скромность и выдающаяся личность снискали ей друзей по всей стране».
Это была старая, очень старая история. С одной стороны — дикое возбуждение, с другой — лихорадочное стремление уйти на покой. Странник жаждал тишины дома, а не криков восхищенной толпы.
За время этого короткого визита в Стокгольм она спела восемнадцать раз: дважды в "Норме", дважды в "Дер Фрейшютц", трижды раз в Сомнамбуле, дважды в Лючии ди Ламмермур, один раз в "Турецкий в Италии" Россини и восемь раз в "La" Доницетти Figlia del Reggimento.
Мы не можем не упомянуть об одном обстоятельстве, связанном с последней оперой, в которой она впервые выступила 9 июня. Хотя действие оперы происходит в Стокгольме, она не менее интересна.
151 Читатель, наверное, не забыл «историческую фанфару», упоминавшуюся в нашем рассказе о детстве маленькой Дженни, о том, как она радовалась, когда солдаты играли ее на улице, и как ловко она потом подражала ей на маленьком старом семейном пианино. Военная музыка всегда приводила ее в восторг, и вид солдатского полка доставлял ей не меньшее удовольствие в зрелом возрасте, чем в детстве. La Figlia дель Реджименто Поэтому для нее эта роль обладала особым очарованием, не говоря уже о том, что ее можно было рассматривать как произведение искусства. Она с таким воодушевлением исполнила роль маленькой жиголочки, что шведские солдаты были в восторге. В письме к мадам Бирч-Пфайффер, датированном «Стокгольм, 26 июня 1845 года», она описывает свое восьмое и последнее исполнение этой роли накануне вечером как настоящий военный триумф:
«Я свободна, — говорит она, — и собираюсь хорошенько отдохнуть».
«Вчера спектакль «Дочь полка» был показан исключительно для офицеров и солдат. Король пригласил их всех, и я никогда в жизни не был так весел. Все были в приподнятом настроении. Солдаты ужасно смеялись и так бурно аплодировали, что мне стало жаль их руки. Все были полны энтузиазма, и это было великолепно. Весь зал был заполнен мундирами. Это было поистине прекрасно!»
«Сегодня вечером я собираюсь поужинать со своей любимой вдовствующей королевой. К моему несказанному удовольствию, она очень добра ко мне».
Да, «воистину прекрасна!» Озорная маленькая живандиер явно была в таком же восторге от галантных воинов, которые так бурно ей аплодировали, как и они от нее. Какое же это было представление! И как же оно, должно быть, понравилось королю!
Это было счастливое время, и возвращение к домашней жизни и привычным пейзажам было невыразимо освежающим. Первая часть визита была слишком насыщена профессиональными обязанностями, чтобы заслуживать названия отпуска, но после окончания спектаклей в Опере она провела несколько недель в приятном уединении в загородном доме своих друзей, господина и госпожи фон Кох, о которых уже упоминалось в предыдущих главах. Однако этот насыщенный событиями эпизод был прерван, и во второй раз 152Не прошло и года, как она получила королевский повестку — на этот раз с требованием явиться ко двору Пруссии.
Король Фридрих Вильгельм IV. готовился принять королеву Викторию и принца-консорта сначала в Брюле, а затем в Шлосс-Штольценфельсе, отреставрированном замке на берегу Рейна. Он хотел, чтобы мадемуазель Линд внесла свой вклад в празднование, исполнив для его королевских гостей.
Когда приблизилось время отъезда, она получила несколько трогательных знаков внимания и уважения.
«Вдовствующая королева, — пишет фрёкен Мари фон Стедингк, — была чрезвычайно дружелюбна по отношению к ней и устроила небольшой вечер, на который были приглашены только члены королевской семьи. На этом вечере Дженни великолепно исполнила несколько оперных арий под аккомпанемент фортепиано. Однако я предпочитаю слушать ее на сцене».
«Перед тем как отправиться к вдовствующей королеве, она зашла ко мне на чай в сопровождении двух фрейлин, Лоттен Мёрнер и Лоттен Скьёльдебранд. Мы провели вместе час, который показался нам слишком коротким».
«После этого я несколько раз навещал ее. Последний визит был оплачен, чтобы я мог привезти ей браслет, присланный вдовствующей королевой».
153
ГЛАВА VIII.
В ПРИСУТСТВИИ КОРОЛЕВЫ.

В августе 1845 года на берегах Рейна прошли необычные торжества.
В субботу вечером, 9 августа, королева и принц-консорт отправились вниз по реке из Вулвича на королевской яхте Виктория и Альбертом; и в сопровождении Черного Орла и Дикобраза прибыл в Антверпен в воскресенье вечером, по пути в Брюль, в ответ на приглашение короля Фридриха Вильгельма IV. и королевы Пруссии.
Это событие было особенно интересным, поскольку королева Англии впервые посетила континент с момента своего восшествия на престол. Высшие судебные инстанции были несколько обескуражены конституционным этикетом церемонии. Однако в данном случае факты взяли верх над теорией, и в понедельник вечером королевская чета была принята в Брюле королем и королевой Пруссии. Их ждал грандиозный военный концерт во внутреннем дворе дворца, который был ярко освещен. Семьсот артистов начали программу с Боже, храни королеву и заканчивая Rule Britannia знаменитой прусской «тату» — своего рода быстрым маршем для барабанов и флейт, написанным примерно в 1720 году, во время правления короля Фридриха Великого.
Визит Ее Величества был специально приурочен к открытию бронзовой статуи, воздвигнутой в честь Бетховена, которое должно было состояться в Бонне на следующий день. Таким образом, в час дня во вторник, 12 августа, памятник был открыт под звуки пушечных залпов, труб и крики толпы, собравшейся со всех концов города. не только в Германии, но и во всех других странах Европы, где любят музыку, и в присутствии не только королевских семей Англии и Пруссии, но и других королевских и княжеских 154Любителей искусства больше, чем мы можем перечислить. И мадемуазель. Линд тоже была приглашена — не на фестиваль, а чтобы спеть для короля Фридриха Вильгельма и его высокопоставленных гостей в Брюле и в отреставрированной старой феодальной крепости Штольценфельс на Рейне.
Господин Генрих Брокгауз из Лейпцига, который, как вы помните, посетил Берлин в марте, делает следующую запись в своем дневнике от 7 августа:
«(1845. Лейпциг, 7 августа. ) День рождения Эдуарда был отпразднован весьма необычно, а именно в присутствии Дженни Линд».
«Она умоляла нас взять для нее билеты до Франкфурта-на-Майне, так как король Пруссии вызвал ее в Штольценфельс на Рейне, где с большим великолепием будет встречена королева Виктория. Я воспользовался случаем и пригласил ее провести с нами несколько часов между ее приездом и отъездом».
“Я встретил ее на вокзале, и она, казалось, доволен приглашение. Ее шведского товарища, кто говорит, но мало Немецкий и никакого французского, и герр Берг, который, я полагаю, был ее первым учителем, пришел с ней, и мы провели несколько часов очень приятно вместе.
«Она по-прежнему во всех отношениях та же милая, чувствительная, скромная девушка, которую я узнал весной; и кажется, что обычные последствия того волнения и ликования, которые она повсюду вызывает, обходят ее стороной. Искусство для нее — настоящая религия, жрицей которой она сама является, чистая и целомудренная. Я знал лишь нескольких женщин, которые произвели на меня такое же неизгладимое впечатление, как Дженни Линд».
«Мы проводили путешественников до почтовой кареты, и наше прощание было очень сердечным».
Трогательный эпизод, связанный с путешествием, описан в письме, написанном мадам Берч-Пфайффер из Франкфурта 10 августа 1845 года:
— Мне особо нечего сказать, поскольку, как я уже говорил, большую часть времени мы провели в дилижансе. Но у меня была одна печаль.
«Когда мы уезжали из Лейпцига, проводник взял с собой маленькую собачку — шпица, — как они всегда делают для охраны багажа. Собачка была очень милая, и каждый раз, когда мы останавливались на станции, я ее целовала, но вскоре после этого бедное маленькое животное попало под колеса и было раздавлено. Ах, это меня так расстроило!»
155 Английские корреспонденты различных лондонских газет, подробно освещавшие «Бетховенский фестиваль» в Бонне, разумеется, умалчивали о частных выступлениях при дворе. Однако покойная миссис Грот в своих неопубликованных «Воспоминаниях о жизни Дженни Линд», из которых мы уже не раз приводили ценные цитаты, так описывает эти обстоятельства:
«Королева, принц и их свита прибыли в замок Брюль, расположенный недалеко от Бонна. Мадемуазель Линд была приглашена туда и приняла участие в музыкальном представлении, устроенном королевским хозяином для своих гостей».
«Английский дворянин[50]»— в то время лорд-гофмейстер — сопровождал королеву в Брюле и вскоре после этого рассказал мне обо всем, что там произошло. По его словам, ожидания, которые возникли у королевской семьи после дошедших до них слухов о пении Дженни Линд, были очень высоки. Он сам — большой любитель, всю жизнь хорошо знакомый со сценой и ее поклонниками, — скорее был готов к разочарованию. Король Бельгии Леопольд, который был на стороне Брюля и знал о скептицизме милорда Ливерпуля, с улыбкой сказал ему: «Полагаю, вы Вы будете довольны, когда услышите Линд; она просто необыкновенная.
«Пока “Линд” исполняла свою первую арию, король Леопольд развлекался, наблюдая за реакцией своего английского друга. Вскоре лорд Ливерпул, повернув голову, сделал достаточно выразительный жест, чтобы убедить короля в своей капитуляции».
«Это было, — сказал лорд Ливерпул, — сочетание стиля, вокального мастерства и качества голоса, которое просто потрясло меня».
«Королева и принц Альберт были в восторге от угощения, которое им преподнесли. Прусский король настаивал, чтобы Дженни нанесла ему ответный визит в Штольценфельс, еще один принадлежащий ему замок, недалеко от Кобленца. Дженни снова подчинилась королевскому указу, и снова лорд Ливерпул был очарован ее несравненным мастерством, как и весь придворный круг, собравшийся там.
«Королева Англии осыпала ее самыми сердечными комплиментами, выразив «надежду однажды увидеть ее в Англии».
«Дженни осталась очень довольна недельной поездкой: и, получив возможность заниматься тем, что ей по душе, она согласилась выступить пару раз во Франкфурте,156 где все с нетерпением ждали возможности увидеть и оценить ту, которая начала производить фурор во всем музыкальном мире».
После отъезда королевской свиты из Штольценфельса мадемуазель Линд снова спустилась по Рейну до Кёльна, где 26 августа ей устроили серенаду артисты театра. Они преподнесли ей стихотворение, начинающееся так: Wohl beherrscht «Gesang die Geister!» красиво напечатано на белой атласной ленте и адресовано ей от «Die Mitglieder des K;lner Stadttheaters, Кёльн, 26 августа 1845 года».
На следующий день она попрощалась с Рейнскими провинциями и отправилась во Франкфурт, где, как было объявлено, она выступит в «Норме» 29-го числа.
Именно во время этого визита во Франкфурт мадемуазель Линд впервые познакомилась с мистером и миссис Грот, о которых она часто слышала от мадам фон Кох и мистера Эдварда Левина. Это знакомство вскоре переросло в более тесные отношения. Миссис Гроут предложила сделать все, что в ее силах, когда она вернется в Англию, чтобы убедить мистера Банна расторгнуть контракт. Однако она не рассчитывала добиться этого столь желанного результата, не выплатив менеджеру определенную компенсацию за его разочарование. На это условие мисс Линд охотно согласилась. согласилась, «добавив, — пишет ее подруга, — что она одобрит любые условия, которые я сочту желательными». d;lit, или «умные деньги», как раньше говорили.
Перед отъездом из Франкфурта, по возвращении в Англию, миссис Грот провела с ней еще одну конфиденциальную беседу, которую она так описывает в уже процитированном наброске:
«Среди прочего, что Дженни сказала мне за эти два дня, — пишет она, — было то, что ее искреннее желание — покончить со сценой и уйти в частную жизнь настолько быстро, насколько это будет возможно при ее финансовой независимости».
“Я проявил некоторое удивление, услышав, как она говорит о своей профессии с такой неприязнью. Далее она сказала, что это был Театр и тот антураж, который он сопровождал, были ей неприятны что в Опере она была подвержена постоянному вторжению на него нападают любопытные зеваки и он подвергается неописуемой скуке .: что совместная усталость от актерской игры и пения была изматывающей: что воздействие холода coulisses после напряженной работы на сцене в прохладном помещении было губительным для груди: труд 157репетиции, в какой-то степени утомительные, и в целом она мечтала о том времени, когда разбогатеет настолько, что сможет обойтись без театра. Она добавляла: «У меня немного потребностей, мои вкусы просты, и меня бы устроил небольшой доход». Она говорила, что иногда будет петь — для благотворительности, для друзей и из-за своей вечной любви к музыкальному искусству, — но не будет играть, если можно этого избежать.
Я упоминаю об этом, чтобы показать, насколько последовательным был ее подход на всех последующих этапах ее творческой жизни. Должен также сказать, что ее скромность и недоверие к собственным способностям в тот период показали мне, что она стремилась к высочайшему идеалу совершенства и была далека от того, чтобы считать себя певицей высочайшего уровня, как это делал каждый, кто ее слышал.
Однако именно так, несомненно, считали жители Франкфурта, чей энтузиазм был едва ли не таким же бурным, как у берлинской публики.
Выступление во Франкфурте длилось девять вечеров, с 29 августа по 15 сентября, и включало три представления «Нормы», четыре представления «Сомнамбулы», одно представление «Вольного стрелка» и одно представление «Лючии ди Ламмермур». Корреспондент одного из ведущих лондонских журналов, освещавший события во Франкфурте, так описывает ее выступление:
«У Дженни Линд необыкновенно широкий диапазон голоса, единственный недостаток которого — недостаточная громкость в среднем регистре. Ее верхние ноты восхитительны, они чистые, как звон колокольчика, и она поет с легкостью соловья. Ее исполнение — самое блестящее, и ничто не сравнится с изысканной уместностью и точностью ее каденций».Они всегда приходят в нужный момент: она никогда не жертвует смыслом ради звучания. Ее стиль, действительно, очень строг, но именно эта очаровательная естественность так приходится по душе слушателям. Ее манера игры совершенна — поистине изумительна, — что доказывает, что она обладает не только высочайшей культурой, но и интуитивным пониманием своего искусства. Ее стиль полон импульса, или, как говорят французы, abandon. В отсутствии каких бы то ни было сценических условностей и условностей, связанных с традицией, можно распознать творение гения. Ее вступительная каватина в присутствии друзей Амины и ее финал, контрастировали с высочайшим мастерством. В первом случае это было скромное, сдержанное выражение радости, а во втором — триумфальное проявление восторга от того, что Эльвино вернулся к жизни. Неутомимая энергия этого последнего выступления, после двух бисов, воодушевила и оркестр, и публику. Мы никогда не забудем изумление дирижера, профессора Гура, первоклассного музыканта. Отбросив жезл после 158 демонстрации этой удивительной силы в исполнении Дженни Линд, он в ярости хлопнул в ладоши прямо над софитами.
Примерно в это же время из Вены пришло предложение от господина Покорни, арендатора Театра ан дер Вин, о нескольких представлениях в этом знаменитом оперном театре следующей зимой. Это была прекрасная возможность, но мадемуазель Линд эта идея совсем не понравилась. Она написала об этом своей подруге, мадам Берч-Пфайффер, через которую ей предложили ангажемент:
«Франкфурт-на-Майне,
«4 сентября 1845 года.
“Дорогая добрая матушка Берёза,
«Что ты думаешь обо мне и моем упрямстве? Ради божественного, не злись! Просто позволь мне честно рассказать тебе обо всем, и тогда ты, конечно же, разозлишься еще больше, чем раньше!»
«У меня все идет прекрасно, даже лучше, чем прежде! И все же я так волнуюсь из-за Вены, что едва ли решусь туда поехать. В Вене такие превосходные певцы, что я там буду делать? К тому же я зарабатываю столько же денег, сколько и во время своих нынешних поездок, хотя Вена — это главное, из-за ее славы».
«Я имел честь беседовать с князем и княгиней Меттернихами здесь, во Франкфурте, у барона Ротшильда, и они оба посоветовали мне поехать в Вену. И все же — только подумайте! — что, если я потеряю всю свою репутацию? Что, если я не понравлюсь? И это беспокойство все сильнее меня одолевает! И всю следующую зиму мысль о моем первом появлении в Вене будет преследовать меня, как злой дух. Ах, да! Мне очень жаль, что так вышло.
«Передайте господину Покорни, что я очень благодарна ему за предложенные половинные гонорары и вполне удовлетворена в финансовом плане; но ему следует пригласить другую певицу, потому что он не может рассчитывать на меня, я не могу принять ангажемент и не верю, что смогу выступить в Вене. Откажитесь от ангажемента, дорогая матушка. Это слишком для меня. Эта ужасная нервозность все портит». Я пою гораздо хуже, чем мог бы, если бы не этот враг. Я не могу понять, почему у меня все так хорошо получается. Все меня любят за руку. Но все это ни к чему не приводит! Господин Покорный, например, был бы не очень доволен, если бы я спел там всего один раз и провалился. За те деньги, которые он мне предлагает, он может нанять где угодно певцов, которых не так сложно удовлетворить, как меня. 159и которые, по крайней мере, чего-то хотят, в то время как я не хочу ничего!
«Завтра («Сомнамбула») в театр придут королева Англии, король и королева Баварии, а также все королевские особы Дармштадта. Вот во что здесь верят, но я не верю! Разве это не чудесно?»[51]
Картина не из веселых. Но о Вене мы еще услышим.
160
ГЛАВА IX.
С ДАТЧАНАМИ.

Непродолжительная поездка во Франкфурт прошла с большим успехом, но впереди нас ждало нечто гораздо более грандиозное.
После двух вечеров в Дармштадте, где цены были выше, а залы переполнены, мадемуазель Линд готовилась возобновить знакомство с единомышленниками, с которыми она так тесно сблизилась в интеллектуальном плане осенью 1843 года.
Еще не успев забыть о радостях своего первого визита, благодарные и признательные датчане вышли навстречу королеве, чтобы торжественно ее поприветствовать.
На какое-то время их надежды были отложены в долгий ящик в связи с обстоятельствами, описанными в следующем послании, адресованном господином Шёльцем фон Шрёдером, прусским посланником в Копенгагене, его превосходительству графу фон Редерну, возглавляющему придворную музыкальную капеллу в Берлине:
“Ваше Превосходительство,
«Вчера здесь ждали знаменитую певицу Дженни Линд, которая должна была прибыть на пароходе из Гамбурга. На берегу собралось бесчисленное множество ожидающих поклонников. Не было недостатка в венках и цветах; поэт Андерсен приготовил прекрасное приветственное слово, но, увы! все пошло наперекосяк. Вместо певицы пришло письмо с извинениями, которое разрушило все надежды увидеть ее здесь...»
“&c., &c., &c.,
“Шельц фон Шрёдер.
«Копенгаген, 25 сентября 1845 года».
«Утратила всякую надежду, — следовало бы сказать писателю, — на этот конкретный день». Ведь через три дня было официально объявлено, что она выступит, и она приехала как раз вовремя, чтобы исполнить свое обещание. Ее выступления были немногочисленными, 161 поскольку ее время было ограничено, и в один из назначенных вечеров театр был вынужден закрыться из-за ее недомогания. Но ее пребывание в театре было достаточно продолжительным, чтобы произвести глубокое и неизгладимое впечатление на все слои общества.
Она трижды пела в «Норме», дважды в «Дочери полка» и на концерте, состоявшемся 10 октября в Придворном театре во дворце Кристиансборг в поддержку Ассоциации по спасению брошенных детей.
Успех этого благотворительного мероприятия был настолько велик, что на следующий день руководство Ассоциации направило ей следующее благодарственное письмо:
— Мадемуазель,
«За те годы, что вышеупомянутая ассоциация проводила свою работу, направленную на предотвращение преступлений путем нравственного воспитания детей, нуждающихся в такой поддержке, помощь, полученная от частных лиц, никогда не была столь ценной, как та, за которую ассоциация просит вас выразить свою искреннюю благодарность».
«Используя свои редкие таланты, которыми вы обладаете в таком изобилии, на благо Ассоциации, вы обеспечили ей доход, который позволит значительно расширить ее возможности для благотворительной деятельности. Вчера вечером в Королевском театре вы выступили с выступлением, которое принесло Ассоциации доход, позволяющий значительно расширить ее возможности для благотворительной деятельности.
«Покидая Данию, вы увезете с собой приятное сознание того, что спасли из логова порока многих детей, которые теперь благодаря вашей активной благотворительности будут вести полезную и добродетельную жизнь, и эти блага будут сопутствовать вам, куда бы вы ни отправились».
(Далее следует длинный список подписей.)
«Ассоциация по спасению брошенных детей»,
«11 октября 1845 года».
“Фрекен Дженни Линд.”
Воистину, это было достойное начало работы, которая впоследствии достигла столь благородной кульминации в Бромптоне, Норвиче и Манчестере, а теперь вызывает одобрение у каждого верного и патриотически настроенного шведа в самом Стокгольме.
Мадемуазель Линд, несмотря на сильную простуду, была в восторге не только от приема, оказанного ей датской публикой, но и от искренней и плодотворной поддержки со стороны художников, с которыми она 162 сотрудничала в выполнении своих нелегких обязанностей. В письме к мадам Берч-Пфайффер от 14 октября она пишет:
«Ах! Люди здесь добры ко мне больше, чем обычно. Дамы из хора так красиво украсили мою комнату, а весь оркестр и хор были так дружелюбны. В мой день рождения они устроили мне виват! и серенаду. Ах, да! Я здесь как дома!»
«Но погода была ужасно плохая, штормило так, что до сих пор я не решался пускаться в морское путешествие, потому что несколько кораблей уже затонули. Однако, поскольку я даю здесь концерты для четырех тысяч человек — зал у них очень большой, — я задержался еще на несколько дней. Но — увы!»— Я ужасно простудилась. Пришлось отменить выступление позавчера. Я чувствую себя настолько разбитой, что могу петь только на своем прощальном концерте и не смею больше выступать в этом месяце, если хочу сохранить голос. Мне придется использовать этот голос еще год. Я был вынужден написать в Ганновер, Бремен, Кассель и Лейпциг, что не смогу приехать. К моему глубокому сожалению, ничто в мире не огорчает меня так, как невозможность сдержать обещание.
«Особенно досадно было из-за Ганновера, ведь король, очевидно, с нетерпением ждал этого концерта. Я пообещал приехать туда, как только истечет срок моего контракта в Берлине, и тогда мой репертуар будет более обширным. Но с моей стороны было бы неправильно петь сейчас, ведь я скоро должен буду вернуться в Берлин, а там, как вы знаете, мама, мне понадобятся все мои силы».
Но воспоминания о том артистическом тоне, который так доставил ей удовольствие во время визита в Копенгаген, оставались с ней еще долго после того, как холод, потеря голоса и ненастная погода остались в прошлом. Много лет спустя она написала мадам Бурнонвиль:
«Я никогда не забуду ту радость, с которой пел в Копенгагене; с тех пор я нигде не встречал более утонченных артистов».
Это было счастливое время, несмотря на угрозу потери голоса; но своим очарованием оно было обязано не столько аплодисментам искренне благодарной публики, сколько атмосфере поэзии и высокой интеллектуальной культуры, в которой молодая жрица искусства оказалась со всех сторон окружена. Торвальдсен, 163Тот, кого она знала во время своего первого визита в Копенгаген, умер в прошлом году; но ее «брат» Ханс Кристиан Андерсен — так она с удовольствием называла его, следуя простецкому скандинавскому обычаю, — был здесь и встретил ее «добро пожаловать», о котором упоминалось в письме герра Шрёдера. Эленшлегер тоже написал стихотворение, а тайный советник Йонас Коллин — прозу. Музыку представлял Нильс В. Гаде, друг Мендельсона и Шумана, автор «Комалы», «На высокогорье» и многих других произведений, несомненно, заслуживающих внимания.
Судя по всему, два визита в Копенгаген произвели глубокое впечатление на Ганса Христиана Андерсена. Он не только посвятил им стихи, но и подробно рассказал о них в автобиографическом очерке под названием «Сказка моей жизни».
«Свежий, как у юноши, голос, — говорит он, — проникал в каждое сердце. Здесь царили Правда и Природа. Все было полно смысла и разума».
«Да, да, — сказала она, — я приложу все усилия; я постараюсь; когда я снова приеду в Копенгаген, я буду более подготовленной, чем сейчас».
«За целый век не родится другого такого же одаренного человека, как она», — сказал Мендельсон, говоря со мной о Дженни Линд. И его слова полностью совпадали с моими убеждениями.
«Ничто не может затмить впечатление, производимое великолепной игрой Дженни Линд на сцене, кроме ее личного характера в домашней обстановке. Ум и детская непосредственность здесь проявляют свою удивительную силу. Она счастлива — как будто больше не принадлежит этому миру. Ее мысли заняты мирным, тихим домом, но при этом она всей душой любит искусство и чувствует в нем свое призвание». Такой благородный и благочестивый характер, как у нее, не может быть испорчен лестью. Лишь однажды я слышал, как она выразила радость по поводу своего таланта и чувства собственного достоинства. власть. Это произошло во время ее последнего визита в Копенгаген. Почти каждый вечер она появлялась либо в Опере, либо на концертах. Каждый час был на счету. Она узнала об обществе, целью которого была помощь обездоленным детям. Общество брало детей из неблагополучных семей, с которыми жестоко обращались родители, и устраивало их в другие, более благоприятные условия. Добрые люди ежегодно жертвовали небольшую сумму на их содержание. Тем не менее средств на эту благородную цель было немного.
164«Но разве у меня нет свободного вечера? — сказала она. — Давайте я устрою представление в пользу этих бедных детей, и мы удвоим выручку».
Спектакль был сыгран, и выручка оказалась большой. Когда ей сказали об этом и о том, что благодаря этому большое количество бедных детей получит помощь на несколько лет, ее лицо озарилось улыбкой, а глаза наполнились слезами.
«Разве не прекрасно, — сказала она, — что я так пою?»
«Я отношусь к ней как к брату и считаю себя счастливым, что могу знать и понимать такого человека. Даруй ей, Боже, тот покой, ту тишину и счастье, которых она желает для себя».
«Благодаря Дженни Линд я впервые ощутил святость искусства. Благодаря ей я понял, что нужно забыть о себе ради служения Всевышнему. Ни книги, ни люди не оказали на меня как на поэта такого облагораживающего влияния, как Дженни Линд; поэтому я так много и тепло о ней говорил».[52]
«Она счастлива, — говорит датский поэт, — она как будто больше не принадлежит этому миру». Но даже тогда мир вторгался в ее счастье, как бы мало она ни принадлежала ему. Гнездо «шведского соловья» было омрачено — или, по крайней мере, ей так казалось — «черной тучей», которая упрямо отказывалась «пролить свой серебристый свет на ночь».
Даже общение с выдающимися умами, с которыми она провела столько приятных часов во время своего второго визита в Копенгаген, не смогло избавить госпожу Линд от кошмара, связанного с ее ужасной помолвкой в Лондоне. Воспоминания об этом преследовали ее повсюду, и даже в моменты самых ярких триумфов ее чувствительная и неискушенная натура была охвачена совершенно беспричинным ужасом, который со временем подорвал ее здоровье и принес ей множество страданий.
14 октября она написала мадам Берч-Пфайффер письмо, отрывок из которого уже цитировался в предыдущей главе:
“Что вы скажете мистеру Банну, который недавно объявил что мой дебют состоится в "Друри Лейн" 19 октября !! иначе я позорно нарушу свой контракт? Ах! ах! мама! Надвигается еще более скверная погода! Но он не может причинить мне вреда, потому что я никогда в жизни не поеду в Лондон. 165И — правда ли это? — не приснилось ли мне? — или контракт был подписан только моим именем, а его имя не было указано? Разве не так? Я не знаю, где эта ужасная вещь (контракт). Она у тебя? Или в Швеции? В любом случае, успокой меня! Дорогая матушка, утешь меня и напиши еще раз, прежде чем я вернусь в Берлин. Я пробуду несколько дней в Альтоне у мадам Арнеманн.
Как ни странно, это подозрение в том, что подпись мистера Банна была подделана, оказалось вполне обоснованным. Трудно понять, почему управляющий не поставил свою подпись под таким важным документом. Но он определенно не поставил ее — по крайней мере, под копией, оставшейся у мадемуазель Линд, — как мы узнаем из другого ее письма той же даме из Ниенштедта от 28 октября 1845 года:
«Только сегодня я нашел английский контракт. И я был совершенно прав: в нем не хватает имени мистера Банна, а значит, как мне сказали, контракт недействителен. В целом, с тех пор как я получил письмо от своей доброй матушки, мне стало гораздо легче. И сейчас мне во всех отношениях легче, чем было. И за это я должен благодарить свою твердую решимость уйти со сцены. Mon Dieu!» Этого счастья мне будет слишком много.
Пока мисс Линд терзалась в смятении, испытывая смешанные чувства надежды и страха, миссис Гроут делала все возможное, чтобы разрешить эту проблему, убеждая мистера Банна расторгнуть злополучный «контракт» за 500 фунтов стерлингов в качестве неустойки. Но тем временем со всех сторон поползли самые нелепые слухи. Сомнительно, чтобы мистер Банн даже сейчас оставил надежду получить свой приз. По крайней мере, часть английской публики не теряла надежды услышать желанную примадонну в театре «Друри-Лейн», в то время как другая была так же уверена, что получит такое же удовольствие в театре Её Величества. О том, что мадемуазель Линд подумывала о том, чтобы принять предложение о работе в последнем из названных театров, — чего она, безусловно, не делала в то время, — писали повсюду. И, конечно же, как это обычно бывает с слухами в целом и с совершенно необоснованными слухами в частности, об этом писали с уверенностью, что это абсолютная и неопровержимая правда. Каждое повторение основывалось на «определенных личных наблюдениях», которыми не обладал никто, кроме рассказчика. Со временем история 166рассказывалась так хорошо, что никому и в голову не приходило усомниться в ее правдивости. По всей вероятности, впервые она прозвучала в таинственном на дит какого-нибудь журналиста с богатым воображением. Но вполне возможно, что это мнение укрепилось благодаря тому, что миссис Грот, желая сделать все возможное для своей подруги, обратилась за советом к мистеру Ламли, который тоже был ее большим другом. Если — что более чем вероятно — мистер Банн обнаружил, что разница между советом по поводу одного предложения руки и сердца и предложением другого на его место показалась ему настолько незначительной, что, хотя мистер Ламли и не делал официального предложения руки и сердца Ее Величеству, Еще долгое время после этого было бы трудно убедить менеджера "Друри Лейн" в том, что в бизнесе никогда не было никакой интриги . Ибо интрига - это естественная атмосфера театра, как в Англии, так и на Континенте ; и в данном случае мадемуазель. Линд, которая не знала о его простейших зачатках, была обвинена в том, что была его подстрекательницей когда на самом деле она была его жертвой. Именно ее невежество в отношении махинаций, которым постоянно подвергается театр, вызывало у нее столько напрасных тревог. Она не знала что угрозы мистера Банна совершенно беспочвенны; что в Берлине с нее нельзя требовать возмещения ущерба, как нельзя требовать его в Париже с французского композитора, которому присудили компенсацию в Англии: что в Пруссии она в такой же безопасности, как если бы контракт никогда не был подписан.
В подобных вопросах она была так же неопытна, как ребенок. Если бы она была менее неопытна, то никогда бы не написала то злополучное письмо, датированное «Копенгаген, 18 октября 1845 года», в котором она умоляла мистера Банна «в качестве одолжения» не считать ее подпись «контрактом», а «проявить великодушие и освободить» ее «от необдуманного обещания». Но у нее была на то причина, которая в то время казалась ей неотвратимой. Она никогда не говорила об этом с миссис Грот, но в последующем разговоре с мистером Гротом призналась, что в то время у нее не было и пятисот фунтов стерлингов. Мистер Банн насмехался над ней из-за «огромной зарплаты», которую она «получала в Берлине», но она заверила мистера Гроте, что до момента помолвки во Франкфурте все ее доходы уходили на покрытие расходов, включая, как вы понимаете, содержание родителей и щедрые подарки. 167господину Йозефсону и другим — и, следовательно, она «совершенно не располагала денежными средствами для выполнения предложенных условий».[53]
Таково было положение дел, когда в последнюю неделю октября 1845 года она попрощалась со своими друзьями в Копенгагене и вернулась в Берлин, чтобы продолжить работу в знаменитом оперном театре.
168
ГЛАВА X.
ВОЗВРАЩЕНИЕ В БЕРЛИН.

Записи в альбоме, который вела Мдль. Линд в Копенгагене, относятся к 22 октября 1845 года. 23 или 24 октября она уехала Она уехала из Дании и остановилась у своего друга, консула Арнеманна, его жены и их семьи в Нинштедте, недалеко от Альтоны. 28-го числа она написала оттуда мадам Вихманн, жене скульптора, в чей дом — № 1 на Хазенхегер (ныне Файльнер)штрассе — ее пригласили провести предстоящую зиму в Берлине.
Письмо, написанное по-французски, было первым в длинной и интересной серии писем, которые нам еще не раз придется цитировать. Вот что в нем говорилось:
«Ниенштедтен близ Альтоны, 28 октября 1845 года».
«Дорогая и любезная мадам Вихманн,»
«Я очень благодарен за любезное письмо, которое имел честь получить от вас, и еще больше рад тому, что вы сохранили ко мне добрые чувства, которые так радуют и осчастливливают меня.
«Я некоторое время был нездоров. Я простудился в Копенгагене и поэтому не смог поехать ни в Ганновер, ни в Бремен, ни куда-либо еще. Из-за этого недомогания я сейчас нахожусь у своей очень хорошей подруги, мадам Арнеманн, недалеко от города Альтона, где я уже почти поправился и отдыхаю».
«Но пока мне необходимо отправиться в Берлин. Именно поэтому, дорогая мадам, я беру на себя смелость сообщить вам, что покидаю это место завтра утром, то есть 30-го числа, и рассчитываю быть в Берлине 31-го».
«Я еду отсюда в Целль, а оттуда надеюсь добраться до Берлина по железной дороге за день. Сегодня понедельник, а в пятницу я надеюсь снова вас увидеть».
«Было бы очень приятно, если бы моя служанка была там. Я только боялась, мадам, что из-за вас вам будет неприятно находиться в окружении 169 стольких незнакомых людей. Надеюсь увидеть вас в добром здравии, как и вашу семью. А до тех пор — прощайте, дорогая, милая и добрая мадам Вихман».[54]
Приближающийся зимний сезон обещал быть блестящим. М-ль Линд участвовала в нем в течение пяти месяцев, с 9 ноября 1845 года по 2 апреля 1846 года. За это время она выступила двадцать восемь раз, в том числе на собственном бенефисе. Поскольку ее второй ангажемент был, как и первый, только для Гастроллена, в архивах Оперного театра не существует письменного контракта, из которого мы могли бы установить сумма гонорара, который она получила. Все, что мы знаем, это что в субботу, 1 ноября 1845 года, афиша спектакля, после объявления первого исполнения "Эдипа" Мендельсона в Колоносе в театре при Новом дворце в Потсдаме, в сноске, было добавлено, что заявки на билеты на первые два оперных представления мадам Линд будут приниматься в понедельник, 3 ноября. 4 ноября объявление было продублировано, а 5 ноября появилось сообщение о том, что билеты на первые два представления распроданы, хотя, как и на протяжении большей части предыдущего сезона, цены были повышены для всех ярусов зала.
Серия Gastrollen началась 9 ноября с Norma, которое было повторено 13-го числа; и газеты того времени критиковали эти возобновленные постановки с не меньшим энтузиазмом и такой же скрупулезностью в деталях, как и в своих рецензиях на оригинальные постановки 1844 года. Берлинский журнал подчеркивал, что художник «ничему не научился и ничего не забыл». Она прошла через огненное испытание долгой чередой триумфов, ни разу не поддавшись искушениям, с которыми оно неизменно сопряжено, и вернулась в Берлин, сохранив верность своему высокому идеалу. чистота. Однако мы не будем вслед за критиками подробно анализировать уже полностью рассмотренные произведения, а сразу перейдем к r;les впервые представлены в этом сезоне.
Первым из них был «Дон Жуан» Моцарта — величайшее из его драматических произведений, в котором она впервые выступила в Берлине в роли Донны Анны 19 ноября, а затем повторила эту партию 21 и 25 ноября.
170 В первый раз, когда она исполнила эту партию, выступление приобрело дополнительную остроту из-за того, что оно состоялось в «именины» королевы, в честь чего опера была поставлена в новых декорациях необычайной красоты. Все артисты хорошо справились со своими ролями, а «Зерлина» фрейлейн Тучек получила высокую оценку критиков. Спектакль, действительно, был превосходен во всех отношениях. В течение сезона оперу ставили пять раз, интерес к ней возрастал, а цены на билеты повышались.
Следующей новой оперой стала «Вольный стрелок» Вебера.
Удовлетворить немецкую публику в этой первой и самой известной из романтических опер — задача не из легких. Это произведение настолько немецкое по духу, настолько известное, настолько заслуженно популярное и предоставляющее столько прекрасных возможностей для демонстрации вокального и актерского таланта, что неудивительно, что певцы не немецкого происхождения подходят к его исполнению на национальной сцене с некоторой опаской. И мы не можем удивляться тому, что, поскольку партию Агаты так часто исполняли местные певцы, Несмотря на высочайшее мастерство, немецкая публика обычно слушает его в крайне критическом настроении и не склонна довольствоваться малым.
Премьера оперы состоялась в недавно открывшемся театре Schauspielhaus Премьера состоялась в Берлине 18 июня 1821 года — в годовщину битвы при Ватерлоо, которую Вебер считал счастливым днем. Первое представление прошло с невероятными трудностями. Спонтини, занимавший в то время пост главного капельмейстера при дворе короля Фридриха Вильгельма III, был настроен крайне негативно. Ни одна из предыдущих опер Вебера не имела большого успеха, и его друзья опасались за судьбу новой. На последней репетиции все пошло наперекосяк. Тем не менее публика приняла эту работу с энтузиазмом, граничащим с безумием, и с той знаменательной ночи она не сходит с экранов. «Фауст» по-прежнему с неизменным успехом идет на немецкой оперной сцене. Год за годом его принимают в каждом немецком оперном театре с таким же восторгом, как и во время его первой постановки много лет назад. Немцы, кажется, просто не могут от него устать, и в Королевском оперном театре в Берлине его ставят 171 исполняется чаще, чем любая другая опера, за исключением «Дон Жуана»
Мадемуазель Линд впервые исполнила роль Агаты в Берлине 30 ноября 1845 года, а 2 декабря в Berlinische Zeitung появились следующие отзывы о ее выступлении:
«Нам доставляет ни с чем не сравнимое удовольствие констатировать, что благодаря исполнению Дженни Линд «Вольный стрелок» получил новый импульс и обрел второе рождение. Весь организм произведения ожил в ритме более сильного пульса. Певица начала свое выступление скромно. В дуэте с «Эненхен» она предстала перед нами в образе нежной и домашней девушки. В грандиозной арииПозже самая искренняя любовь и самое нежное дыхание девичества слились воедино и были освящены с самым искренним благочестием. Певица не довольствовалась тем, что продолжала молиться до тех пор, пока это было указано в музыке: она сохранила молитву в своей душе, чтобы та звучала как благодарственная песнь даже в экстазе любви, который овладевал ею до последнего мгновения. Ни один певец до него не придерживался с такой тщательностью, теплотой и ясностью религиозного тона, которым Вебер окрасил всю эту сцену. То, что это вызвало бурные аплодисменты, которые с трудом удалось унять после того, как они надолго задержали ход спектакля, было вполне естественным результатом столь прекрасного исполнения.
«В третьем акте она была еще счастливее. В некоторых фрагментах «Молитвы» ее голос, казалось, возносился ввысь, словно облако благовоний, — музыкальный шарм, которым ни одна другая певица не очаровывала нас в этом произведении».
«Едва ли нужно говорить, что в конце спектакля со всех сторон раздавались крики и возгласы. Несмотря на то, что мы были глубоко тронуты настоящим искусством, такое завершение представления редко бывает приятным».
Если какой-то критик и попал в точку в своем анализе, то это был герр Рельштаб. «Шедевр был так дорог ее сердцу, как единое целое,» — говорит он, и он прав. Из ее собственных слов мы знаем, как дорог он был ей. Он понял это по тому, как она его исполняла. Он не знал, как и мы, историю о том памятном 7 марта 1838 года, когда она сделала знаменитое открытие, описанное в одной из наших предыдущих глав, — открытие того, что в ней заложена способность создавать оригинальные концепции, формировать собственный идеал, не 172Она отождествляла себя с персонажем, которого сама же и создала, думала его мыслями, говорила его словами, чувствовала его боль, тревогу, мучения, напряжение, надежды, утешения, вспышки восторженной радости. Он не знал, что она это обнаружила, но увидел результаты этого открытия и с инстинктом истинного критика проследил их до первоисточника — понял, что дело не в двух великих песнях, а во всей композиции, что этот шедевр был ей так дорог, что она создала реального персонажа, чтобы полностью передать замысел композитора, и что в этом персонаже она думала, плакала, улыбалась, жила и воплощала себя. А как могло быть иначе? Как могла она, которая так искренне любила всю природу, для которой лес, деревья, ручьи и горы говорили таким ясным и понятным голосом, что она ни разу за всю свою жизнь не поняла их неправильно, для которой пение птиц было таким же знакомым, как ее собственное, — как могла она не отождествить себя с «Агата», дитя леса? Если бы она действительно жила в охотничьем домике, а не воображала, что живет там, разве не стали бы все птицы, звери и бабочки, все дикие существа, обитающие в окружающем лесу, ее друзьями? Она и сама была дитя леса, истинное дитя природы. И «Вольный стрелок» был так дорог ей в целом, потому что, по сути, это «опера природы». Как ни странно это звучит, но именно благодаря своей удивительной приверженности природе опера достигает сверхъестественного. И весь этот жуткий конфликт между сверхъестественным и естественным неотделим — или должен быть неотделим, если его правильно понимать, — от образа Агаты. Это краеугольный камень всей концепции. И только когда эта идея будет полностью и откровенно провозглашена, восхитительная героиня Вебера сможет предстать на сцене во всей своей идеальной красоте, которой он наделил ее образ.
А теперь, после подробного анализа идеальной интерпретации госпожой Линд некоторых величайших шедевров драматического и музыкального искусства, мы можем позволить себе отвлечься. 173на мгновение отойдем от сцены с ее суетой и очарованием; от поэзии, с одной стороны, и разочарований, вызванных холодными иллюзиями, — с другой; от грома аплодисментов перед занавесом и душераздирающих интриг, конфликтов, горькой ревности и корыстных интересов за ним. Мы можем ненадолго оставить эту странную сцену, где реальность смешивается с обманом, и ненадолго отвлечься, чтобы взглянуть на другие картины.
Мы не раз видели, с каким спокойствием мадемуазель Линд принимала восторженные аплодисменты, которыми ее щедро одаривали. Но было бы большой ошибкой считать, что она была бесчувственной или неблагодарной по отношению к восхищению, которое вызывала. Секрет ее внешнего спокойствия заключался в том, что она принимала его не ради себя, а во имя искусства, самым ревностным поклонником которого была сама.
О том, что она чувствовала по поводу своего положения в Берлине в тот период, можно с уверенностью судить по письму, которое она написала мадам М. К. Эриксон, выдающейся шведской актрисе, с которой она давно была в близких отношениях и которая умерла в 1862 году в возрасте 68 лет.
«Берлин, 24 ноября 1845 года.
—Моя дорогая мадам Эриксон,
«Я с величайшим удовольствием и радостью получил ваше любезное письмо. Не могу не поблагодарить вас за него».
Я не бросаюсь пустыми словами, когда говорю, что моя радость была безмерной, ибо я не забыл, что именно вы впервые направили мой чувствительный юный ум к более высоким целям, что именно вы заглянули в мою душу и, как вам показалось, увидели что-то, незамеченное другими, за этими маленькими серыми ничтожными глазками.
«Как все изменилось! Какое положение я теперь занимаю! Весь музыкальный талант Европы, так сказать, у моих ног. Какие великие дары ниспослал мне Всевышний!» Мне очень больно терять то невыразимое чувство удовлетворения, которое я испытываю, представляя на суд человека, так хорошо понимавшего меня, свои достижения. До вас не было никого, кто поверил бы в мою способность что-либо сделать, — и это при том, что вы такой редкий и одаренный художник!
174 «Как жаль, что мы, шведы, не можем добиться успеха в своей собственной стране! Ни славы! Ничего! Ничего!»
«Какой знаменитостью вы сами могли бы стать с вашей грацией, с вашим шармом, который проявляется в каждом вашем движении, когда вы выходите на сцену! Какую сенсацию это само по себе могло бы произвести! Ведь грации на этой земле не так уж много».
«За семь месяцев мне удалось создать себе здесь репутацию. А ведь после семи лет, проведенных дома, обо мне не знал никто. Сейчас мне предлагают все главные роли в мире! За семь месяцев! Разве это не странно?»
“Недавно я появилась в "Донне Анне"; и у меня есть все основания быть более чем довольной приемом, который был мне оказан . Берлинская публика ужасно критична. Но, это мне нравится; ибо, если я прилагаю усилия, меня, по крайней мере, должным образом ценят. Они хотят проанализировать каждый мой жест - каждый оттенок выражения лица. Действительно, нужно быть осторожным; но это, безусловно, ведет к умственному совершенствованию.
«Я собираюсь петь в «Вольном стрелке» и «Весталке»; такие оперы, как эти, приносят величайшую и прочную славу; хотя к таким ролям нельзя относиться легкомысленно. И, кроме того, мне не приходится довольствоваться незначительными сравнениями; в тот момент, когда я выхожу на сцену, меня сравнивают с Зонтагом или с величайшими артистами, которых родила Германия».
«Может быть, вы думаете, что я стал тщеславным? Нет. Боже упаси! Я знаю, на что способен. Я был бы очень глуп, если бы не знал. Но я так же хорошо знаю, чего не могу.
«Я еще не совсем решил, поеду ли весной в Вену. А пока, осмелюсь ли я сказать вам, что следующей осенью я намерен спокойно вернуться домой и осесть там, не заботясь ни о чем на свете. Вы назовете это преступлением. Но, пожалуйста, подумайте, хоть немного подумайте, как тяжело все это переносить — в одиночку! — в одиночку! с осознанием того, что во всем приходится полагаться на собственное суждение, и в то же время настолько поглощенный своими ролямиО! Это непросто. Однако мы не будем об этом говорить. Достаточно сказать, что связь со сценой меня не привлекает, что моя душа жаждет отдыха от всех этих настойчивых комплиментов и лести.
На этом я заканчиваю, заверяя вас в своей искренней привязанности.
“И оставаться,
«Ваш благодарный ученик,
«Дженни Линд».
175Следует признать, что эти замечания, адресованные мадам Эриксон, очень хорошо согласуются с выражениями, которые использовала мадемуазель Линд, обращаясь к миссис Гроте по тому же вопросу примерно за два месяца до написания предыдущего письма.
Но в любом случае, всерьез ли она подумывала о том, чтобы почти сразу уйти со сцены, или просто рассматривала это как желательный и весьма вероятный вариант развития событий, она использовала полученные финансовые преимущества с максимальной пользой.
176
ГЛАВА XI.
В ГЕВАНДХАУСЕ.

Мы говорили о предложении мадемуазель Линд помочь господину Йозефсону в его проекте по продолжению исследований в Италии.
В июне 1845 года в Вене он написал в своем Дневнике:
«Благодаря заботам Мунте, поверенного в делах Дженни Линд, я получил письмо с чеком, который гарантирует мою поездку в Италию. И теперь я с надеждой смотрю на юг. Пусть это принесет реальную пользу!»
Однако сама мадемуазель Линд написала ему только в начале декабря. Она отправила ему следующее письмо:
«Бедный мой мальчик! Ты так далеко, в чужой стране, и так ужасно долго не получал вестей от своей подруги, которая сейчас пишет тебе и желает тебе всего наилучшего и по-прежнему хранит к тебе дружеские чувства!»
«Дорогой мой Джейкоб! Я не могу понять, как могло случиться, что я так долго не писала тебе. Но я снова путешествовала почти все лето и действительно не могла писать».
«Я получил ваши письма в надлежащее время и спешу ответить на последнее. Мои финансовые дела сейчас не в моих руках, и, поскольку деньги вам нужны только к Новому году, я пишу это сегодня, прежде чем отправить. Но деньги скоро будут.
А теперь, полагаю, я должен рассказать вам все о себе. Во-первых, я прекрасно себя чувствую. Мне здесь очень нравится. Я очень рад и благодарен за то, как с нами — то есть со мной и Луизой — обращаются в доме профессора Вихмана. Нам здесь очень хорошо. Кроме того, мой голос стал в два раза сильнее, чем раньше, — средний регистр звучит очень чисто. Моя игра — это совсем другое дело, 177с гораздо большей живостью и страстью; крепкая, широкоплечая, и просто первоклассная! Если в прошлом году мой успех был велик, то сейчас он просто сногсшибателен. Я выступала здесь в роли Донны Анны, и мне это очень понравилось. Вчера я впервые выступила в Берлине в роли Фрейшиц — и это тоже прошло успешно. А теперь угадайте, какая моя следующая роль? Весталка. После "Алиса" и "Валентин’. Титачек, вероятно, будет здесь на новый год. Мейербер все еще в Париже, но ожидается, что он скоро будет здесь. Но, Джейкоб, Мендельсон здесь! Я вижу его почти каждый день у Вихманов. И он совершенно исключительный человек. Дорогой! послезавтра мы отправляемся в Лейпциг. Теперь я, по крайней мере, спою на концерте в Гевандхаусе под его руководством!
«Возможно, следующей весной я поеду в Вену. Правда, я нервничаю, но помолвка хорошая.
— Что ж! Я вполне готов поверить, что Италия должна быть прекрасной. Мне бы очень хотелось поехать туда следующей весной, но сначала нужно подзаработать.
Трогательно видеть, как великая художница тоскует по красотам Италии, но откладывает знакомство с ними до тех пор, пока не сможет «заработать немного денег». На самом деле она давала возможность молодому студенту, которому писала, продолжить обучение на деньги, заработанные ею ранее.
Трогательно видеть, как раскрывается ее артистическая натура при мысли о более близком знакомстве с Мендельсоном — композитором, чей гений был ближе к ее собственному, чем к гению любого другого жившего в то время музыканта, — и как она радовалась мысли о том, что будет петь под аккомпанемент оркестра, которым он дирижировал, заранее зная, какое удовольствие она испытает от такого идеального и эффектного сопровождения. Только по-настоящему великий певец может в полной мере ощутить восторг от пения под такой аккомпанемент, независимо от того, кто играет на инструменте. В этом случае вокалист, конечно, не был разочарован, будь то в оркестре или за фортепиано.
В письме, адресованном ее опекуну, судье Мунте, от 12 января 1846 года, мадемуазель Линд пишет:
«Феликс Мендельсон иногда приезжает в Берлин, и я часто бываю в его компании. Он человек, и в то же время он обладает высочайшим талантом. Так и должно быть».
178 Слов немного, но они имеют большое значение для социальной истории искусства. Если принять во внимание приведенные в предыдущей главе высказывания из ее письма к господину Йозефсону, они прямо указывают на дружбу, которая со временем крепла, становилась все более преданной и теплой, пока не наступил момент, когда автор «Элайджи» скончался 4 ноября 1847 года. Это была дружба, всю ценность которой могут понять только те, кто имел неоценимую привилегию дружеского общения, пусть и в самой скромной форме, с этим поистине выдающимся «человеком;» дружба, в которой был заинтересован весь мир искусства. Совершенно очевидно, что эти два творческих человека оказывали заметное влияние друг на друга во всем, что касалось искусства, которому они поклонялись, вплоть до того, что Илия Сама по себе эта ария в какой-то мере обязана знакомству Мендельсона с ее идеальным исполнением. Ее интерпретация самых прекрасных мелодий Мендельсона, несомненно, была проникнута духом, который он вкладывал в гармонии, аккомпанируя ей на фортепиано.
Хотя Мендельсон в то время жил в Лейпциге, он время от времени приезжал в Берлин и, очевидно, при любой возможности возобновлял знакомство, впервые заведенное 21 октября 1844 года в доме профессора Вихмана. Той зимой он дирижировал знаменитыми концертами в Гевандхаусе в Лейпциге, которые в то время считались лучшими в Европе. Под его всемогущим дирижерским жезлом Они имели небывалый успех, и он с радостью ухватился за возможность убедить друга помочь ему в этом благородном деле. Интендант оперного театра, похоже, без труда выдал ему необходимое разрешение на отлучку, и 3 декабря — на следующий день после второго представления «Вольного стрелка» — два великих артиста вместе отправились в Лейпциг.
Несмотря на то, что в 1845 году этот причудливый старинный город был гораздо меньше, чем сейчас, он оказал большее и гораздо более благотворное влияние на развитие музыки, чем Берлин или Вена. Зрители в Гевандхаусе, хоть и были настроены весьма критично, порой проявляли неподдельный энтузиазм. Когда добропорядочные бюргеры, составлявшие основу городского общества, узнавали о предстоящем событии, их радости не было предела. Несмотря на то, что цены на вход были мгновенно повышены с двух третей талера до одного 179 талера и одной трети — то есть от двух до четырех шиллингов — все билеты были распроданы в одночасье, и их счастливые обладатели могли назначить любую цену за них на вторичном рынке. «Свободный список», разумеется, был отменен, и даже студентам консерватории[55] , имевшим преимущественное право на вход, вежливо сообщили, что в вечер восьмого концерта их преимущественное право не будет признаваться.
Это произвольное восстановление привилегий, которыми уже никто не пользовался, спровоцировало «собрание возмущенных» в доме одного из обиженных членов братства. На собрании было решено направить решительный, но уважительный протест самому активному из директоров — джентльмену сурового вида, но, как надеялись, не с каменным сердцем. Сложность заключалась в том, чтобы найти мышь, чтобы позлить кота. Однако жертву выбрали и принесли в жертву, и в течение дня он снова предстал перед собравшимися на конклав. На его лице было явное выражение того, что его приняли с Нежная учтивость, которую преподаватели колледжей обычно проявляют по отношению к студентам, слишком остро реагирующим на посягательства на их привилегии.[56]
На самом деле ажиотаж вокруг билетов был настолько велик, что, будь зал Гевандхауса в четыре раза больше, он бы снова и снова был переполнен. Благодаря доброте Господину Юлиусу Кистнеру, известному музыкальному издателю, писателю и общественному деятелю, охваченному волнением, посчастливилось занять место в первом ряду, рядом с оркестром, между героическим автором протеста и покойным господином Йозефом Ашером, еще одним членом «Комитета возмущения». Зал был переполнен до отказа. Зрители затаили дыхание в предвкушении.
Господин Генрих Брокгауз в своем дневнике описывает события того вечера в точности так, как мы их помним:
«1845. Лейпциг, 4 декабря. Дженни Линд выполнила свое обещание, данное летом, и спела на одном из благотворительных концертов, к моему огромному удовольствию и искренней радости».
«Луиза[57] написала фройляйн Линд, чтобы предложить ей наше гостеприимство. 180 Так что я фактически живу под одной крышей с нашей очаровательной гостьей».
Ожидания лейпцигцев, которые гордятся отчасти своим музыкальным вкусом, а иногда немного гиперкритичны, были действительно очень высоки; но первый эфир от Нормасразу завоевала все для Певицы, и энтузиазм поднимался все выше и выше благодаря дуэту с мисс Долби из "Ромео и Джульетта", через речитатив и мелодию из "Дон Жуана", и, наконец, через несколько песен Мендельсона и некоторые Шведский национальный эфир на совершенно экстраординарной высоте.
И не без оснований.
«Она совершенно необыкновенная певица: музыкальность у нее в крови. Она в совершенстве владеет самыми прекрасными средствами выражения, и, кроме того, ее пение настолько проникнуто духом, что любая песня в ее исполнении трогает до глубины души».
«Душа и экспрессия, столь тесно связанные с таким прекрасным голосом и столь совершенной манерой исполнения, больше никогда не встретятся. Таким образом, исполнение фройляйн Линд поистине уникально».
И при всем при этом какая благородная и прекрасная простота пронизывает все ее существо! Она чужда всякого притворного кокетства, хотя все же наслаждается производимым ею эффектом. Можно только удивляться и любить ее. И эта нежная привязанность к ней всеобща — и у молодых, и у старых, и у мужчин, и у женщин. И опять же, есть в ней что-то такое глубокое и цельное; благородная и прекрасная натура; воплощение гениальности самой благородной женщины и высочайшего искусства.
«Кто может петь немецкую или итальянскую музыку так, как она? Кто так же хорошо владеет национальными песнями, как она? В случае с другими певцами на людей часто влияет критика, и проницательность гордится тем, что находит слабые места. Слушая фройляйн Линд, радуешься ее успеху и переживаешь вместе с ней до тех пор, пока не раздадутся аплодисменты».[58]
Вместо того чтобы развить успех, устроив «благотворительный концерт» за свой счет и заполнив зал до отказа, что она вполне могла бы сделать, назначив любую цену, она объявила о своем намерении выступить на следующий вечер на концерте, который она решила дать в поддержку Orchester-Wittwen-Fond — организации, оказывающей помощь вдовам умерших музыкантов Гевандхаузского оркестра.
181Герр Генрих Брокгауз включил подробное описание этого концерта в свой опубликованный дневник. Но рассказ, приведенный в неопубликованной записной книжке его юного сына Эдуарда, настолько очаровательно непосредственный и естественный, что мы предпочли его более зрелым замечаниям старшего джентльмена.
«В пятницу, 5 декабря, Линд должен был выступить на концерте в пользу фонда Orchester-Wittwen-FondВсе были в восторге, но я больше всех, потому что надеялся, что и мне представится возможность ее послушать. К счастью, за ужином мама дала мне билет, который я весь день держал в руке, боясь потерять. Билеты тогда были большой редкостью, и хотя они стоили всего 1 ринггит и 10 нагринов, я знаю, что некоторые продавали их за 3 ринггита и даже за 5 ринггитов. Концерт должен был начаться в половине седьмого, и я был в Гевандхаусе уже в половине шестого. Однако мне потребовалось добрых четверть часа, чтобы подняться по нескольким ступенькам, ведущим в зал. Лестницы были забиты людьми, среди которых было много дам, и едва хватало места, чтобы стоять, не говоря уже о том, чтобы развернуться. Поэтому мы медленно продвигались вперед и считали, что нам повезло, если нам удавалось подняться хотя бы на одну ступеньку. Вскоре зал был так переполнен, что никому не оставалось места, и многим пришлось провести весь вечер в маленькой комнате, где буфет есть; но, к счастью, мне досталось место в третьем ряду на галерее, откуда я мог все видеть и слышать.
«Линд впервые исполнила сцену и арию из «Фигаро», и я действительно не могу подобрать подходящих слов, чтобы описать ее пение. Сила голоса, даже на самых высоких нотах, чувства, которые она передавала пианиссимо, и, прежде всего, совершенство ее исполнения невозможно описать словами». Дрожь в голосе и все тонкие нюансы звучали так естественно, и она пела с такой жизненностью и выразительностью, что ей приходилось постоянно сдерживаться, чтобы не переигрывать. И казалось, что люди никогда не перестанут аплодировать.
«Во второй части она исполнила знаменитую сцену и арию из «Вольного стрелка», и здесь, в каждом ее жесте, было видно, что она, как никогда, сдерживает себя, чтобы не переиграть. И выражение, которое она придавала каждому слову, напряжение в голосе, чувства и исполнение были поистине непревзойденными».
«После того как Мендельсон исполнил прекрасное сольное произведение на фортепиано в своем непревзойденном стиле, Линд спел в завершение три песни. Первой была «Весенняя песня» Мендельсона, а две другие — чрезвычайно самобытные шведские народные песни. Мендельсон 182 аккомпанировал им на фортепиано, и на этом концерт слишком быстро подошел к концу».
«Линд обещала провести вечер с нами, и когда мы вернулись домой, то увидели, что все готово к ее приходу. Поскольку она просила не приглашать никого, мама позвала только тетю Луизу, остальных членов семьи и Мендельсонов.
«Около девяти часов наш двор внезапно заполнила толпа людей, в основном студентов, которые пришли с факелами, чтобы устроить серенаду для Линда. Когда все собрались в круг, при свете факелов сначала прозвучала Юбилейная увертюра Вебера, затем была спета песня, после чего они пели и играли по очереди. Линд была совершенно застигнута врасплох и все время спрашивала отца, что ей делать и как отблагодарить людей».
Пока она выглядывала из окна, наступила пауза. В комнату вошли несколько концертмейстеров во главе с концертмейстером Давидом и доктором Хертлем. От имени музыкантов они преподнесли ей красивый серебряный поднос, на котором были выгравированы слова:
«Фройляйн Дженни Линд от благодарных музыкантов».
«На подносе лежал красивый венок из лавра и камелий. Его подарили ей музыканты в знак благодарности за то, что она пела для оркестра в пользу вдов музыкантов. Дэвид сопроводил подарок несколькими словами, и Линд была так удивлена, что могла только смотреть на него, пока он говорил, и безмолвно благодарить его».
За это время я приготовил шампанское, и мы выпили за здоровье многих — и, конечно, в первую очередь за ее здоровье. Затем отец наполнил большую кружку и поднес ее ей, чтобы она сначала попробовала сама, а потом раздала остальным джентльменам. Но она не стала этого делать — почему, я не могу себе представить. Однако она передала кружку Дэвиду со словами: «Пей за свое здоровье!»
«Во время концерта она по большей части стояла у восточного окна, в углу, и жадно слушала музыку, но было видно, что толпа людей причиняет ей боль. Когда студенты перестали петь — а их было двести, не считая множества других, — Мендельсон вывел Линда во двор. Я последовала за ними с тетушкой Луизой, и Мендельсон сказал, что почетная задача — передать им Фройляйн Линд благодарила его за это, и он с удовольствием выполнял ее просьбы. Но вдобавок ко всему, в своем 183В качестве «лейпцигского музыкального директора» он пожелал долгих лет жизни фройляйн Линд.[59]
Все, естественно, принялись кричать: «Да здравствует фройляйн Линд!» Затем мы попытались вернуться в дом, но это оказалось очень непросто, потому что толпа со всех сторон теснила нас, чтобы хоть мельком увидеть Линд.
Уходя, они спели прекрасную «Вальдлид». Джентльмены, подарившие серебряное блюдо, удалились после того, как Линд должным образом их поблагодарил, а Мендельсоны пробыли у них недолго.
«Едва за ними закрылась дверь, она обняла мать, Мари и всех, кто стоял рядом, и запрыгала, как ребенок. Присутствие такого количества людей ее беспокоило, и она дала волю своей радости, только когда они ушли».
«Мы сидели за столом и прекрасно проводили время. Линд показала нам, среди прочего, свои браслеты, два из которых были особенно красивы. Один, в виде змеи, был подарен ей покойным королем Швеции, а другой, очень роскошный, — нынешним королем Пруссии». В верхней части последнего была крышка с тремя настоящими жемчужинами размером с горошину; а под этой крышкой, которая поднималась, находились маленькие цилиндрические часы размером с монету в четыре гроша. Она с большим удовольствием рассматривала наши рисунки и гравюры, пока я держал Я приготовил для нее ужин, и около одиннадцати она спустилась в свои покои.
Наглядная и реалистичная картина, столь очаровательно написанная шестнадцатилетним юношей, служит достойным завершением нашего рассказа о незабываемом визите госпожи Линд в Лейпциг.
Вполне возможно, что в одиннадцать часов она, уставшая от напряжения и волнения, удалилась в свои покои. На следующий день — в субботу, 6 декабря — она должна была вернуться в Берлин, где, как было объявлено, в четвертый раз выйдет на сцену в «Дон Жуане» в следующий вторник.
184
ГЛАВА XII.
«ВЕСТАЛИНЦЫ» И «ГУГЕНОТЫ».

30 декабря, то есть чуть больше чем через три недели после возвращения из Лейпцига, мадемуазель Линд впервые выступила в Берлине в новой, очень сложной и важной роли — «Джулии» в опере Спонтини «Весталка» — которую она до этого исполняла всего шесть раз в Стокгольме за всю свою долгую карьеру — вероятно, потому, что эта роль не соответствовала вкусам шведской публики.
«Весталка» долгое время была одной из самых любимых опер в Берлине, где она ставилась с необычайным великолепием и под личным руководством композитора, когда в 1820 году король Фридрих Вильгельм III пригласил его в прусскую столицу в качестве генерального музыкального директора. Партию «Юлии» тогда исполняла мадам Мильдер-Хауптман, и с тех пор большинство великих немецких примадонн они, в свою очередь, интерпретировали это. Поэтому было нелегкой задачей удовлетворить прусскую аудиторию новой концепцией произведения, и в качестве мадемуазель. Линд намекнула в своем письме мадам Эриксон, что о ее прочтении главной партии , несомненно, следует судить по меркам всех величайших певцов, которые ранее появлялись в ней.
О том, какое впечатление спектакль произвел на немецких критиков, можно судить по рецензии, опубликованной в Berlinische Zeitung через три дня после премьеры:
«Радость, — говорит герр Рельштаб, — и даже нечто большее, чем радость, — истинное возвышение духа — выпало на долю писателя в конце его критического года, когда он смог запечатлеть одно из самых запоминающихся художественных достижений, свидетелем которых он когда-либо был, и которое глубоко тронуло не только его самого, но и широкую и разнообразную публику».
«Дженни Линд в роли Джулии».
185 «Великие воспоминания, богатые искусством, ожили в наших сердцах в связи с этой работой и с прошлыми исполнителями роли, достигшими высочайших вершин. Но на этот раз мы не будем выносить суждений, а расскажем о впечатлениях, которые произвело на нас представление».
«Первый акт закончился. С самого начала и до конца певица своей женственностью и благородством вызывала искреннее сочувствие. Ее игра и пение были безупречны, но не произвели того победоносного впечатления, которого мы от нее ожидали. Поэтому мы ждали второго акта с почти печальным унынием».
«Однако иногда — если позволите использовать метафорический язык — битва, которая по воле случая или намеренно может показаться проигранной, оборачивается в свою пользу и увенчивается самой славной и выдающейся победой. Так было и в этот раз. С самого начала действия некоторые сцены словно предсказывали самые пылкие, самые глубокие, самые возвышенные чувства, которые могут волновать любящее женское сердце».
«Противоречие между величием души и святейшей верой в силу Любви, с одной стороны, и непреодолимым отвращением Природы к страху смерти, с другой, в столь ужасной форме, что она могла бы вызвать нервный срыв даже у самого смелого человека, — это противоречие, как мы говорим, предстает перед нами в таком виде, что душа едва осмеливается поверить тому, что видит глаз». Картина изображает крайнюю степень ужаса, но при этом граница прекрасного не нарушена ни на йоту.
«И все же мы стоим на пороге царства чудес, над которым властвует наша Художница. Нам казалось невозможным, что такое достижение может быть превзойдено. И все же в третьем акте наша Художница достигает единения со все более возвышенными драматическими переживаниями».
«Полускрытая черной вуалью, с трудом поддерживаемая двумя сестрами в таких же вуалях, Джулия, словно призрак, скользит по сцене; она идет неверной поступью в похоронной процессии весталок, словно тень из преисподней. Это всего лишь воспоминание о жизни, которое движется в этой процессии; ужас смерти уже сковал ее ледяными цепями. Ее голос дрожит призрачным шепотом на устах». По ее бледному лицу время от времени пробегает едва заметная улыбка любви, словно угасающий солнечный луч — мечта о давно исчезнувшем прошлом. Как тут не надеяться Можно ли словами описать картину, воплощающую столь глубокую трагическую экспрессию?
Мы не можем не считать этот изящный панегирик самым справедливым и 186важным выражением критического мнения, которое нам до сих пор удавалось почерпнуть из дневников той знаменательной эпохи в творческой карьере мадам Линд. Те, кто был знаком с ее идеализированными представлениями о великих оперных ролях, Она, когда была на пике своей славы, без труда могла бы понять разочарование господина Рельштаба от того, как она сыграла в первом акте. У нее был неизменный обычай приберегать свои грандиозные эффекты с истинным художественным самоотречением для определенных моментов, которые безошибочный инстинкт ее гения определял как наиболее подходящие для логической кульминации. Ради силы и совершенства такой кульминации она без колебаний жертвовала бесчисленным множеством второстепенных эффектов. Художники, наделенные меньшей творческой силой, с готовностью хватаются за любую возможность, чтобы добиться мимолетного успеха в ущерб логическому замыслу. Она приберегала свою драматическую силу для заранее определенных ситуаций, в которых, по ее мнению, ее можно было успешно продемонстрировать с логической последовательностью и глубочайшим уважением к драматической правде. И обращение герра Рельштаба в христианство лишь доказывает, насколько справедливым было его суждение о шедевре Спонтини.
И вот после долгого периода напряженной работы наступил небольшой отпуск — слишком короткий.
Нам не раз доводилось упоминать о близких отношениях госпожи Линд с Гансом Христианом Андерсеном, которого она, в соответствии со старинной скандинавской традицией, привыкла называть «братом».
Андерсен провел последние недели 1845 года и начало 1846 года в Берлине. В своей знаменитой автобиографии талантливый датчанин рассказывает забавную историю, связанную с выступлениями госпожи Линд в Опере в этот период.
«Однажды утром, — говорит он, — выглянув из окна, я увидел на Унтер-ден-Линден, наполовину скрытого деревьями, мужчину, очень бедно одетого. Он достал из кармана расческу, привел в порядок волосы, поправил галстук и отряхнул пальто. (Я хорошо знаю, как стесняется своей поношенной одежды нищий, который чувствует, что она его угнетает.) Через мгновение в мою дверь постучали, и мужчина вошел». Это был поэт-натуралист Б——, который, хоть и был всего лишь бедным портным, обладал истинным поэтическим даром. Рельштаб и другие берлинские литераторы отзывались о нем с почтением. 187В его стихах есть что-то здоровое, в некоторых из них чувствуется истинный религиозный дух. Он узнал, что я в Берлине, и приехал навестить меня. Мы сидели рядом на диване, и его разговор был таким приятным, в нем было столько умиротворения, столько чистоты и непорочности, что я искренне сожалел, что недостаточно богат, чтобы чем-то ему помочь. Мне было стыдно предлагать то немногое, что было в моих силах, но в любом случае мне хотелось сделать это как можно лучше. Поэтому я спросил его, не осмелюсь ли я пригласить его послушать Дженни Линд. «Я уже слышал ее — Я не мог позволить себе купить билет, — сказал он, улыбаясь. — Поэтому я пошел к человеку, который предоставляет «супербилеты», и спросил, нельзя ли мне как-нибудь вечером пойти на концерт по «супербилету». Норма. На это он согласился. Итак, я был одет как римский солдат, с длинным мечом на боку, и в этом обличье появился на сцене; и Я слышал ее лучше, чем кто-либо другой, потому что стоял совсем рядом с ней. Ах! как она пела! и как она играла! Я не мог этого вынести: это заставило меня заплакать. Но они были в ярости от этого. Менеджер запретил мне это и больше не позволил бы мне выходить на сцену, потому что на сцене нельзя плакать».
Вскоре после этого Андерсен попрощался со своими друзьями в Берлине и отправился в Веймар с визитом к наследному великому герцогу , с которым у него были самые нежные отношения близость. И здесь он снова провел несколько счастливых дней в компании Мадемуазель. Линд, которая также была приглашена в Веймар, и пела там на пяти вечерах, три из которых были заняты придворными концертами и два выступлениями Нормыи La Sonnambula в Придворном театре. Здесь, как и в Берлине, ее выступления произвели фурор. Великий герцог и члены семьи его королевского высочества оказали ей самый теплый прием. В компании Андерсена и его друзей — канцлера Мюллера, придворного камергера Болье и придворного секретаря Шёлля — она посетила некоторые из самых интересных мест в окрестностях, особенно те, которые связаны с воспоминаниями о Гёте и Шиллере.
27 января — через два дня после ее последнего выступления при дворе — канцлер Мюллер в сопровождении Андерсена проводил ее в Фюрстенгруфт — усыпальницу в Новой церкви, за Фрауэнторскими воротами, где на протяжении многих поколений покоились останки великих герцогов Саксен-Веймар-Эйзенахских и членов их семей. Там он показал маленькой 188Компания друзей у гробов, в которых Гёте и Шиллер теперь погрузились в свой последний долгий сон. Тусклый свет в усыпальнице и связанные с ней торжественные воспоминания произвели на друзей глубокое впечатление. Среди призрачных теней австрийский поэт Герман Ролле, случайно встретивший компанию в склепе, написал стихотворение, которое Андерсен опубликовал в своей автобиографии, а оригинал рукописи бережно хранился у госпожи Ролле. Линд среди своих воспоминаний о прошлом.
Посещение склепа очень сильно повлияло на мадемуазель Линд; и она, очевидно, была рада сменить печальные мысли на более радостные. В письме к мадам Берч-Пфайффер она написала:
«Веймар, 27 января 1846 года».
«Я только что вышел из склепа, где покоятся Гёте и Шиллер, и всё моё существо наполнено трепетом и волнением.
«В пятницу днем я еду в Лейпциг, куда меня очень любезно пригласили на вечер к Мендельсонам. В субботу я возвращаюсь в Берлин».
Воспоминания об этом приятном отдыхе — ведь это действительно был отдых, хотя и не праздный, — были ей очень дороги. Вскоре после возвращения в Берлин она написала своему другу Гансу К. Андерсену:
«Берлин, 19 февраля 1846 года.
«Мой дорогой брат!
«Спасибо за нашу последнюю встречу. Мне так понравилось! Согласны ли вы со мной в том, что мы еще никогда не проводили время вместе с таким очарованием и удовольствием?»
«Я очень благодарна вам за ваше прекрасное письмо. Я даже всплакнула, читая его».
— Да, да! Германия — славная страна. Я, конечно, не стремлюсь ни к какой другой, кроме самой лучшей — последней.
«О! Как же я плакала над вашей историей о великой герцогине и ее маленькой собачке! Как это мило!»
«Тем временем я совершенно очарован ею — и молодым великим герцогом, и его супругой. Дорогой Андерсен, когда будете писать нашему высокородному другу, передайте ему — если будете упоминать обо мне — что я до конца своих дней буду помнить те несколько дней, что провел в Веймаре. Могу со всей ответственностью сказать, что нигде больше я не находил такого душевного покоя и настоящей радости, хотя везде ко мне относились очень дружелюбно». Я 189Я люблю этих высокородных особ, и, как ты и сказал, брат, не за их титулы и бриллианты, а за их искренние и верные сердца. Я испытываю настоящий восторг, когда думаю об этих двух людях. Да хранит их Господь!
«Здесь были мои друзья, Арнеманны из Альтоны. Они уехали вчера. Интересно, когда мы снова встретимся?
«Теперь я окончательно решил ехать в Вену. А вы, Андерсен, не собираетесь туда? Полагаю, вы сразу отправитесь в Италию?
«Знаешь, Андерсен, я очень ценю твоего друга Болье. Я действительно проникся к нему большой симпатией. Передавай ему мои наилучшие пожелания, когда будешь писать».
А теперь прощайте! Мне пора в театр, я должен петь в «Полевой лагерь в Силезии». Да пребудет с вами Господь! Не забывайте свою сестру. Я пробуду здесь до конца марта. После этого письма будут приходить ко мне в Вену с середины апреля до середины мая. Пишите либо Poste restante, либо на имя герра Покорного, директора театра.
«Да пребудет с тобой благословение Божье! Тогда у тебя всего будет в достатке!»
“Я остаюсь,
“Твоя настоящая сестра,
“Дженни”.
К тому времени она снова с головой погрузилась в головокружительный водоворот берлинского зимнего сезона. После возвращения из Веймара 3 февраля она снова вышла на сцену в нескольких своих самых популярных ролях; Тем временем публика, любящая искусство, с нетерпением ждала ее появления в новой и очень важной роли — роли «Валентины» в опере Мейербера «Гугеноты» — или, как она называлась на немецком, «Die Hugenotten».
Непосвященному может показаться странным, что, учитывая всемогущее положение и огромную популярность Мейербера в Берлине того времени, «Полевой лагерь в Силезии» должна была стать единственной его оперой, поставленной на сцене. Но тем, кто знает, насколько скрупулезно Мейербер относился не только к главным партиям, но и ко всему, что касалось совершенства мельчайших деталей его произведений, это не покажется странным. Ему было мало того, что примадонна должен быть непревзойденным художником. Если бы все остальные роли, большие и малые, не были сыграны так, как он хотел, он бы вообще не позволил поставить пьесу на сцене.
190Теперь требования к персоналу в Les Hugugenots очень высоки. Роль “Королевы Маргариты Наваррской” написана не для второй донны, а для второй примы донна— леггьеро-сопрано, в отличие от драматического сопрано из “Валентина”. Для “Урбена”, пажа, требуется меццо-сопрано высокого уровня. Тенор — “Рауль де Нанжис”, а бас и баритоно — "Марсель” и “Сен-Брис" — нужны представители самого высокого ранга. И перед лицом этих требований мы едва ли можем удивляться, что человек, которого так трудно удовлетворить, как Мейербера , был не слишком готов вынести свой второй великий шедевр на Сцену.
Однако следует предположить, что в конце концов он остался доволен, поскольку 26 февраля было объявлено о постановке «Гугенотов» с участием мадемуазель Линд, как мы уже упоминали, в роли Валентины. Спектакль был так раскритикован в журнале, из которого мы так часто и свободно цитируем:
«Наша великая артистка-гостья, Дженни Линд, выросла из роли Валентины в «Гугенотах» — столь же богатой драматическими и музыкальными выразительными средствами роли, — драматического образа, который по своей благородной индивидуальности занимает такое же высокое место в области лирической трагедии, как и более ранние роли, в которых артистка покоряла нас своей неотразимой силой».
«До появления Дженни Линд самой великолепной исполнительницей этой роли была, несомненно, Вильгельмина Шредер-Девриент. Она придавала ей еще больше блеска и окрашивала некоторые моменты в более яркие тона, как, например, в известных словах: Ich bin ein M;dchen das ihn liebt и т. д.». И все же сдержанное дыхание, которым наш художник слегка приукрасил это выражение, придало более тонкий оттенок глубокому внутреннему свечению и наделило его неповторимым очарованием.
«Но, как и следовало ожидать от столь творческой натуры, Дженни Линд создала совершенно оригинальную концепцию перевоплощения, в высшей степени ярко воплотила ее в образе и поразила нас богатством своих возможностей. Ее третий акт был трогательной молитвой, обращенной к горькой судьбе; четвертый — мощной битвой с ней; пятый — блистательной победой над ней. Последнюю сцену она исполнила с искренним вдохновением».
«Мы всегда замечали, что с каждым повторением художник все глубже проникает в суть своей задачи и выполняет ее с большей легкостью. Поэтому в данном случае, как и в других, мы можем рассчитывать на еще большее совершенство. Тем не менее мы можем 191 почти с уверенностью сказать: «А нужно ли что-то еще?» — перед лицом этого благороднейшего из сокровищ».
Трезвомыслящим английским читателям стиль господина Рельштаба может показаться преувеличенным. Следует признать, что его тон существенно отличается от того, который принят в современной Англии. Но для нас эти критические высказывания представляют большую ценность как свидетельство критического подхода, который в наше время — по крайней мере в этой стране — уже устарел. Более того, в том, что касается нашей текущей цели, они ясно отражают чувства, которые испытывала мадемуазель. В то время, когда Линды выступали, их выступления слушали переполненные залы, которые день за днем стекались в Королевский оперный театр чтобы услышать ее. Артист, о котором можно было написать в столь возвышенных выражениях, не мог принадлежать к низшим слоям иерархии искусства. О характере герра Рельштаба и его положении в Берлине известно достаточно, чтобы с уверенностью сказать, что он искренне верил в каждое написанное им слово.
192
ГЛАВА XIII.
ДО СКОРОЙ ВСТРЕЧИ!

Первое представление «Гугенотов» состоялось в четверг, 26 февраля, второе — в воскресенье, 1 марта. Третье представление, запланированное на пятницу, 6 марта, не состоялось из-за досадного происшествия: в четверг мадемуазель Линд так сильно растянула ногу, что на три недели была прикована к дивану.
После этого печального происшествия к пострадавшей проявили самое искреннее сочувствие. Мендельсон, которому сообщили о случившемся, 18 марта попытался подбодрить ее в ее одиночестве длинным и восхитительным письмом, в котором серьезное и шутливое переплетались с непринужденной легкостью, с которой мало кто из знатоков эпистолярного искусства мог бы соперничать.
Мы публикуем это ранее не публиковавшееся письмо, полагая, что оно не может не заинтересовать читателя.
«Лейпциг, 18 марта 1846 года».
— Моя дорогая фройляйн,
“Отчет, который Тауберт привел о состоянии вашего здоровья, был не таким обнадеживающим, как я мог бы пожелать;[60] но, поскольку я раньше мне нравилось в такие дни садиться за пианино и играть для тебя, так что теперь — поскольку, к сожалению, я не могу прийти к тебе в человек — Я прихожу, по крайней мере, письменно, и воображаю себе, что спрашиваю, в вестибюле, могу ли я поговорить с вами, и мне отвечают — ‘да’; и мадемуазель Луиза открывает мне дверь, и я вижу в вашей руке одну из десяти тысяч фотографий и гравюр, которыми вы сейчас окружены, а затем я сажусь рядом вы и начинаете так:—
— Рассказать вам о Мари?[61]
“Она целый день рассказывает мне о фрейлейн Линд и о том, как она была так добра к ней; и когда я подошел к детям, 193вчера в детской и нашел маленького толстого Пола[62] Когда он тренировался писать на листе бумаги, я увидела, что он раз десять написал «дорогая фройляйн Линд» на всю страницу. Сегодня он закончил целое письмо и заставил меня пообещать, что я отправлю его вам. Мари хотела отправить письмо первой, но я объяснила, что одного письма будет достаточно, и она подписала его. Карл сказал, что не может его подписать, потому что это не его письмо.
«Сегодня вечером с нами произошла забавная история. Сесиль[63] сказала: «Мы уже давно не ели шведского хлеба, как жаль!» Я ответил: «Сегодня я напишу и попрошу прислать немного от вашего имени». Мари сказала: «Но Поль уже сегодня написал фройляйн Линд». Я попросил показать мне письмо — этот прекрасный почерк, который я прилагаю, — и, когда Пол вошел в одну дверь с письмом, слуга в это же время принес ваш подарок — шведский хлеб.
«Дети думают о тебе каждый день и каждую минуту, и их родители тоже. Мы очень хотим поскорее услышать, что тебе стало лучше и ты снова избавилась от изнеможения, которое приносит с собой столь долгое заточение. Пожалуйста, поскорее сообщи нам, Боже! что ты полностью поправилась».
“Сегодня у нас была очень приятная репетиция. Тауберт дирижировал своей симфонией и подружился со всем оркестром. Нам, художникам, безусловно, должна быть предоставлена одна очень восхитительная прерогатива, в обмен на которую мы готовы отказаться от всех других прерогатив, какими бы они ни были: а именно. что за какие-то короткие полчаса толпа незнакомцев может превратиться в толпу хороших друзей. Это идеальное положение дел, и многие хотели бы в нем оказаться. Но оно доступно немногим. К моей огромной радости, сегодня оно было явлено Тауберту, и когда он добавляет к этому Завтра он исполнит Концерт Бетховена и, возможно, превзойдет лейпцигских музыкантов с обеих сторон.
«То, что называют “публикой”, здесь точно такое же, как и везде. Простая “публика”, собравшаяся на мгновение, такая непостоянная, такая любопытная, такая лишенная вкуса, такая зависимая от суждения музыканта — так называемого знатока. Но в противовес этому мы должны противопоставить великую “публику”, которая собирается из года в год, более мудрую и справедливую, чем знаток и музыкант, и так верно судит! и так тонко чувствует!»
Также была отрепетирована новая грандиозная вокальная композиция Гаде с участием всего хора для исполнения на следующей неделе. Надеюсь, она получится поэтичной и красивой. Текст взят из Оссиана; и 194 Фингал с его воинами, арфами, рогами и духами играет в ней важную роль. Но Таубер расскажет вам обо всем этом гораздо лучше.
«Сегодня мы также пели: «Приди, корова, приди, телёнок»[64] — и это было достойно того, чтобы назвать это благородным произведением искусства! Тауберт поёт лучше меня, но я говорю по-шведски лучше, чем он!
— Ты спрашиваешь, как у меня дела.
«В те дни, когда я спокойно сидел в своей комнате, писал музыку, никому не мешая, и лишь изредка выходил подышать свежим воздухом, они действительно были со мной — по крайней мере, мне так казалось. Но со вчерашнего дня, когда мне пришлось заняться концертными делами, всякой перепиской, связанной с ними, и тому подобным, Я мог уделять этому делу лишь половину своего внимания, потому что моя собственная работа была мне гораздо ближе. С тех пор я был подвержен такому фатальному волнению и чувствовал себя настолько подавленным, что... а все вокруг говорят: «Как хорошо ты выглядишь» вы скорее сказали бы: «Что с тобой такое?»
«К счастью, это последняя неделя в этом году, когда я буду заниматься этими делами. А потом я собираюсь усердно поработать, а после этого отправлюсь на Рейн, чтобы насладиться весной».
«Да, я радуюсь при мысли о Рейне и музыкальном фестивале, и о настоящей, настоящей весне — ведь уже много дней я боюсь, что зима вернется и весна не наступит вовсе, как в моей старой песне из вашей книги». И, кроме того, я, как и вы, очень радуюсь, когда думаю о том времени, когда смогу отказаться от обязанностей, связанных с музыкальным руководством и продвижением музыкальных учреждений, и покинуть эту так называемую «сферу деятельности», не имея в голове ничего, кроме чистого нотного листа. и нет нужды заниматься тем, что мне безразлично, когда я стану полностью независимым и свободным. Конечно, пройдет еще несколько лет, прежде чем это станет возможным, но я надеюсь не более того; и в этом мы с вами очень похожи. Я искренне верю, что это потому, что в наших душах глубоко укоренилась любовь к искусству.
— Но мне кажется, что я уже достаточно долго сижу рядом с вами и должен вас покинуть; или же сегодня «Норма» и уже половина четвертого — одним словом, я должен попрощаться.
«Надеюсь, я скоро услышу, что ты можешь ходить, бегать, стоять, прыгать, танцевать, играть в бильярд, петь на концерте Риса и 195 исполнять партии Прозерпины и Валентины, а также что ты избавилась от всех дальнейших расспросов».
“Твой друг,
«Феликс Мендельсон Бартольди».[65]
Подбадривала меня такая приятная переписка и еще более приятное общение с избранным кругом сочувствующих друзей, которые пользовались привилегией entr;e в очаровательном салоне на Хазенхегерштрассе три долгих недели томительного заключения прошли легче, чем можно было ожидать. Время от времени их скрашивал еще один источник интереса, не менее приятный и желанный. Профессор Вихманн воспользовался этой прекрасной возможностью, чтобы провести «заседания» Необходим был для создания прекрасного медальона с ее портретом в профиль, выполненного на круглой пластине диаметром четырнадцать дюймов и в конечном итоге отлитого из белого мрамора. Это очаровательное произведение искусства, которое все, кто его видел, ценный исторический памятник.
Создавая этот прекрасный профиль, профессор не знал, что его гостья сама готовит приятный сюрприз для всей семьи в ожидании его идеи.
Желая отблагодарить хозяина и хозяйку дома за счастливое время, проведенное под их крышей, она заказала профессору Магнусу свой портрет в большом формате, чтобы подарить его им перед отъездом из Берлина. Профессор Магнус принял заказ и уже продвинулся в работе, когда «сеансы» были прерваны из-за растяжения связок, из-за которого на какое-то время стало невозможно посещать его мастерскую. Как только это стало возможным, он продолжил работу, и в Со временем портрет превратился не только в поразительно точное изображение модели, но и в настоящее произведение искусства, которое по праву можно считать образцовым примером лучшей школы портретной живописи, существовавшей в то время в Германии. То, что сам профессор Магнус считал его таковым, подтверждается тем фактом, что после того, как портрет был подарен мадам Вихманн и пролежал в семье в течение пятнадцати лет, он согласился по просьбе мистера Гольдшмидта написать 196точная копия, настолько совершенная репродукция картины, что сам профессор счел необходимым поставить на ней определенный знак, чтобы отличать копию от оригинала. По его желанию и по желанию прусского правительства эта копия была выставлена в 1862 году в прусском павильоне на Всемирной выставке в Южном Кенсингтоне как признанный образец стиля художника в его лучшие годы. Она полностью соответствовала замыслу и удовлетворила всех заинтересованных лиц.
Оригинальная картина оставалась в семье Вихман до 1877 года, когда старший сын профессора, герр Херрманн Вихман, к которому она перешла по наследству после смерти его матери в предыдущем году, согласился продать ее за двенадцать тысяч талеров Берлинской национальной галерее, где она и хранится по сей день как ценный художественный и исторический памятник, ставший национальным достоянием. Однако растяжение зажило до того, как картина была закончена.
Публика, пожалуй, была более нетерпелива из-за продолжительности заключения, чем сама заключённая. Но в конце концов это закончилось, и после двадцати четырёх дней вынужденного заточения мадемуазель Линд 29 марта вновь появилась на сцене в «Норме» перед зрителями, которые приветствовали её возвращение бурными выражениями неконтролируемого восторга — показатель общественного мнения, которого к тому времени можно было ожидать при каждом её появлении.
После этого спектакля — двадцать шестого, в котором она приняла участие в текущем сезоне, — она снова выступила в «Полевой лагерь в Силезии» 31 марта, а в четверг, 2 апреля, в свой собственный «благотворительный вечер», покинула Берлин до конца сезона.
Как и следовало ожидать, дом был забит до отказа, и представление прошло на высшем уровне. Господин Рельштаб так проникновенно описывает момент прощания:
«Зрители, ожидавшие выхода на сцену, уже в конце предыдущих актов вновь собрались в зрительном зале, и аплодисменты становились все более бурными, чего мы никогда прежде не видели. Вся публика поднялась на ноги, чтобы аплодировать: казалось, цветы не иссякнут.
197«Казалось, толпу охватило страстное желание — услышать хотя бы одно прощальное слово. Мдль. Линд, которая из-за застенчивости, сочетавшейся с непривычными интонациями языка, до сих пор выражала свою благодарность немыми, но красноречивыми жестами, наконец уступила этому вполне понятному, хотя и невысказанному желанию (да и как можно было произнести эти слова под таким шквалом аплодисментов!) и с глубочайшим волнением произнесла простые и почти невнятные слова: «Ich danke Ihnen — ich werde das in meinem ganzen Leben nicht vergessen!»[66]
«И снова тысячи голосов подхватили этот призыв, и снова у нее не было выбора, кроме как ответить на него. И вот, наконец, публика осталась довольна».
Так завершился второй зимний сезон в Берлине. Обе стороны выразили взаимное сожаление и пожелали друг другу всего наилучшего.
198
КНИГА V.