Книга v. прогресс

ГЛАВА I.
ДЕБЮТ В ВЕНЕ.

Помолвка в Вене, о которой вскользь упоминалось в письме к мадам Эриксон и более подробно в письме к герру Йозефсону, наконец-то состоялась и вот-вот будет заключена. Условия этого контракта — пятьсот гульденов[67] каждая из них, за пять выступлений с дополнительным благотворительным концертом, была тщательно обдумана и с радостью принята господином Францем Покорни, тогдашним директором Театра ан дер Вин, во второй половине пребывания мадам Линд в Берлине. И как только ей представилась такая возможность, после волнующей сцены в Королевском оперном театре в день своего бенефиса она попрощалась со своими гостеприимными хозяевами и вместе со своей спутницей, мадам Луиза Йоханссон, для Вены, vi; В Лейпциге, в последнем из перечисленных городов, она провела несколько дней в качестве гостьи герра Генриха Брокгауза, а также решила дать собственный концерт в Гевандхаусе.
8 апреля 1846 года господин Брокгауз написал в своем дневнике:
Дома я застал все в порядке и пребывал в отличном расположении духа. Ко мне заглянула милая гостья — фройляйн Линд, — которая сегодня рано утром выполнила свое давнее обещание и остановилась у нас.
«Я был искренне рад снова увидеть милую и непринужденную девушку, чья природная простота так прекрасно сочетается с величием артистки. Она была общительной и веселой на протяжении всего вечера, который еще больше оживился благодаря присутствию Мендельсона».
В более поздней записи от 9 апреля герр Брокгауз продолжает:
199
«К сожалению, фройляйн Линд не может больше у нас оставаться, так как она встретилась со своей подругой из Гамбурга, с которой договорилась о встрече.
«Мы пообедали с ней у Мендельсона, где я также познакомился с доктором Эмануэлем Гайбелем, которого ранее видел в Берлине. Эта девушка должна нравиться всем от всего сердца. У нее такая благородная и прекрасная натура. И все же она не чувствует себя счастливой. Я убежден, что она с радостью променяла бы все свои победы на простое семейное счастье». Она видит это в доме Мендельсона, где жена и дети делают его счастливым.
«Подруга из Гамбурга», из-за приезда которой, к сожалению, были нарушены планы герра Брокгауза, была мадам Арнеманн. М-ль Линд гостила в доме этой дамы в Нинштедте, недалеко от Альтоны, осенью 1845 года и пообещала поехать с ней до Карлсбада по пути в Вену. Теперь она приехала в Лейпциг, чтобы воплотить в жизнь свой давний замысел. Визит к семье Брокгауз был вынужденно сокращен в соответствии с ранее достигнутой договоренностью.
Но эта перемена планов не помешала долгожданной гостье в полной мере насладиться своим недолгим пребыванием в Лейпциге и общением с самыми дорогими друзьями. Среди прочих событий, связанных с этим памятным визитом, на нее произвело глубокое впечатление семейное счастье Мендельсона, чья преданность жене и детям была не менее выдающейся, чем его художественный талант. В Берлине на нее не меньшее впечатление произвели очаровательные картины семейной жизни, которые она ежедневно наблюдала в доме профессора Вихмана. О такой жизни , как у нее Собственный ранний опыт ничему ее не научил. В детстве, дома, ее никогда по-настоящему не понимали, и из-за этого она жестоко страдала от недостатка сочувствия и семейного счастья. Стоит ли удивляться тому, какие чувства она испытывала, видя в других семьях умиротворяющее влияние социальных связей, к которым она сама была совершенно равнодушна в детстве? Она трогательно упоминает об этом в письме, написанном примерно в то же время, адресованном мадам Вихман:
«Лейпциг, апрель (8?), 1846 год».
«Дорогая моя Амалия,
“Благослови Бог всех вас и дать вам, когда-нибудь, десять раз хорошо, что ты дал мне! Ибо, Амалия, я почувствовал, впервые в своей жизни, в 200 раз, как будто я вкусил блаженство дома. Теперь мое сердце привязано к тебе так, что ничто другое не может удовлетворить меня.
«Я живу у Брокхаусов, и все они такие добрые и приветливые».
Тем временем необходимые приготовления к предстоящему концерту были успешно завершены под руководством самого Мендельсона. Концерт был назначен на воскресенье, 12 апреля. Поскольку оркестра не было, Мендельсон вызвался «дирижировать за фортепиано», а также исполнить хотя бы одно сольное произведение. Его друг, господин Фердинанд Давид также пообещал исполнить сольную партию на скрипке. Когда все детали были окончательно согласованы, публике представили полную программу.
Не успело это объявление появиться в газете Leipziger Tageblatt, какНе успела начаться обычная суматоха с билетами, как начался яростный натиск, в результате которого все билеты были распроданы в течение нескольких часов. Самые страстные любители музыки в городе не теряли ни минуты, пытаясь занять лучшие места. Вскоре стало очевидно, что, будь зал даже намного больше, чем он есть на самом деле, его бы снова и снова заполняли до отказа. И нельзя сказать, что ажиотаж был чрезмерным или неестественным. Трудно припомнить концерт, который мог бы сравниться с этим по накалу страстей. Даже самый опытный из ныне живущих музыкальных критиков не припомнит ничего подобного. Три таких артиста объединили свои силы для создания столь привлекательной программы — представления, в котором не было ни одного слабого места, ни одного произведения, не дотягивающего до высочайшего уровня, которого может достичь искусство в области «камерной музыки».
Мадам Клара Шуман (урожденная Вик), которая в то время жила в Дрездене, приехала в Лейпциг во второй половине дня, чтобы занять место в зале. Прибыв на вокзал после четырехчасового путешествия, она сразу же отправилась к Мендельсону, чтобы навестить его. Она заметила, что он немного волнуется из-за своей доли обязанностей, связанных с вечерним концертом. Это было чрезвычайно тяжело, поскольку, помимо собственных сольных номеров, он взял на себя ответственность за аккомпанемент для каждого произведения в программе. В сложившихся обстоятельствах он попросил мадам Шуман решил добавить остроты в представление, приняв в нем участие лично. Она устала после долгой дороги, была совершенно не готова к игре и даже не позаботилась о подходящем туалете 201 на вечер; но она без колебаний согласилась; и Мендельсон прекрасно знал, что она более чем справится с этой задачей, когда придет время выполнить свое обещание.
Задолго до назначенного времени, в комнате было много народу, к своей самом отдаленном уголке. Бенефисьер пела — как всегда, когда ее поддерживал бесподобный аккомпанемент Мендельсона — она самая лучшая. Мендельсон сыграл "Сонату до минор" Бетховена так, как никто, кроме него, не умел ее играть; и, когда пункт в программе был достигнут, на котором он, как ожидалось, сыграет что-то из своих собственных «Песни без слов», — он подошел к месту, где среди публики сидела мадам Шуман, и подвел ее в дорожном платье к роялю. Ее встретили овациями; она сыграла две «Песни без слов».«Песни без слов» — № I и IV. в Шестой книге — и собственное «скерцо» с эффектом, который едва ли можно было превзойти. Выступление завершилось, как и было объявлено ранее, исполнением песен в исполнении г-жи Линд в сопровождении Мендельсона в его неподражаемой манере. Публика уходила в восторге.
Зрители и не подозревали, что концерт, доставивший им такое ни с чем не сравнимое удовольствие, станет для Мендельсона последним публичным выступлением в Гевандхаусе. А заключительная симфония последней песни Мдль. Линда станет (за одним исключением) его последним прикосновением к фортепиано в концертном зале, который благодаря его влиянию стал таким знаменитым.[68]
Но не стоит предвосхищать печальный день. Тогда его никто не предвидел. И хотя публике в Гевандхаусе вскоре предстояло в последний раз попрощаться с любимым композитором, который так долго был ее душой и сердцем, мадемуазель Линд наслаждалась его дружбой еще целых полтора года после этого знаменательного вечера.[69]
13 апреля — на следующий день после концерта — мадемуазель Линд покинула Лейпциг в соответствии с договоренностью, заключенной ранее с мадам Арнеманн, и сначала отправилась в Карлсбад, 202 где пробыла до 16-го. Затем она попрощалась со своей подругой и в сопровождении мадемуазель Луизы Йоханссон продолжила путь в Прагу. Там она провела одну ночь, а на следующее утро отправилась в Вену, куда и прибыла. Суббота, 18 апреля.
Тем временем для нее было подготовлено жилье в доме доктора Вивано, довольно известного врача, который жил в удобном доме на одной из главных улиц Вены — Ам Грабен.
Место было удобным во всех отношениях, и здесь она оставалась на пансионе до окончания сезона, вполне довольная условиями, созданными для ее личного комфорта. Но в Вене она никого не знала, и, кроме престижа Ее артистическая репутация не давала ей никаких прав на расположение людей, среди которых она жила. Ее друзья на севере Германии остро ощущали это и делали все возможное, чтобы преодолеть трудности. Мадам Берч-Пфайффер написала письмо своей подруге в Вену, в котором так точно описала характер своей молодой подруги, что нам не нужно извиняться за то, что мы приводим его полностью:
«В воскресенье, — пишет она, — наш Ангел покинула нас. И только сегодня я решилась представить ее вам в этом письме».
«Дженни Линд, конечно, не нуждается в представлении такой истинно артистичной леди, как вы. Я лишь осмелюсь дать вам несколько кратких сведений о ее северных пристрастиях, которые вы и сами легко определили бы, проявив свой тонкий такт».
«Она сдержанна и замкнута; чиста до мозга костей и невероятно чувствительна; так странно нежна, что ее легко ранить, и тогда она становится молчаливой и серьезной, хотя для этого нет никаких причин. Я давно изучаю этот удивительный характер и проник в его самые потаенные уголки».
«Одно слово часто заставляет ее замкнуться в себе. Я говорю вам об этом, чтобы вы поняли, как с ней себя вести. Когда она вдруг замолкает, можете быть уверены, что что-то задело ее тонкую душевную организацию. Она настоящая Мимоза, которая закрывается от малейшего прикосновения. Не думайте, что она невыносима. По своей природе она очень милое создание». Во всем, что она делает, она права. Не позволяйте ее упорному молчанию ввести вас в заблуждение и заставить думать, что она бесчувственнаяОна немногословна и глубокомысленна. Она проницательна и обладает тончайшим тактом — смесью 203 преданности и энергии, какой вы, вероятно, никогда раньше не встречали.
«Сама, свободная от малейших проявлений кокетства, она с ужасом относится ко всему, что связано с кокетством. Короче говоря, она стоит особняком среди себе подобных».
«Умоляю вас, скажите всем своим приверженцам, что Дженни должна быть принята с блеском. Иначе она никогда не простит меня за то, что я уговорил ее выступить в таком большом театре, ведь она боится, что ее голос не заполнит его целиком. Она скромна, как и во всем остальном».
«Если вы пригласите ее к себе домой, а она не споет, когда вы ее об этом попросите, не обращайте внимания. Не позволяйте никому давить на нее. В противном случае она может больше не прийти. Такое с ней часто случается. Она страстно любит танцевать и почти не обращает внимания на стол. Нет ничего более ненавистного для нее, чем долго сидеть за ужином».
«Вот вам небольшое конфиденциальное описание ее личности. Вам стоит знать об этом заранее, ведь у каждого гения есть свои особенности.
«Если хотите сделать ее по-настоящему счастливой, пригласите ее подругу Луизу Йоханссон на свои вечеринки. Она прекрасная девушка, и Дженни относится к ней как к сестре».
«С тех пор как она ушла от меня, я чувствую себя так, словно в могиле. Я больше не могу слушать пение. Скоро ты поймешь почему».
Никто из тех, кто по-настоящему знал мадемуазель Линд, не усомнится в достоверности этого очаровательного портрета. В каждом взвешенном слове так скрупулезно описаны мельчайшие черты характера, для успешного анализа которых требовалась немалая доля философской проницательности. Это помогло подготовить почву для радушного приема, который ждал мадемуазель. Линд в Вене. Мы не сомневаемся в этом; и чтобы не упустить ни одной возможности, которая могла бы привести к столь желанной цели, Мендельсон, предвидя, что ей может понадобиться помощь, Опытный советник, на случай если в ее отношениях с незнакомцами, которыми она была окружена, возникнет какое-либо досадное недоразумение, попытался решить эту проблему, отправив ей перед отъездом из Лейпцига следующее письмо своему другу, герру Францу Хаузеру:[70]—
204
«Лейпциг, 12 апреля 1846 года».
“Дорогой Друг,
«Эти строки дойдут до вас через мою подругу Дженни Линд. И я прошу вас, как только вы их получите, навестить ее и быть с ней настолько дружелюбным и полезным, насколько это возможно, пока она живет в Вене. Я не сомневаюсь, что вы будете относиться к ней так же, как и я, и что вы никогда не будете смотреть на нее как на чужестранку, а как на одну из нас — члена этой невидимой Церкви[71]. о чем ты иногда мне пишешь. Она тянет за ту же веревку, что и все мы, кто по-настоящему серьезно относится к этому; думает об этом; стремится к этому; и, если у нее в жизни все хорошо, мне это так же приятно, как если бы все было хорошо у меня; потому что это помогает мне и всем нам на нашем пути. А для вас, как для певицы, должно быть особенно приятно наконец-то встретиться с таким сочетанием великолепных талантов, с такой глубокой проработкой и таким искренним энтузиазмом. Но я не буду больше ничего говорить. Я лишь прошу вас быть дружелюбной и помогать ей, когда и где только сможете. И пусть она полагается на вас. Когда она впервые выйдет на сцену, напишите мне в тот же день и расскажите, как все прошло. Мне особенно хочется услышать об этом от вас.
«Навеки твоя»
«Феликс Мендельсон Бартольди».[72]
По странному стечению обстоятельств услуги герра Хаузера понадобились еще до того, как мадемуазель Линд впервые вышла на сцену.
Театр ан дер Вин, в котором она должна была петь для господина Франца Покорни, во времена, о которых мы сейчас рассказываем, был самым большим и красивым оперным театром в Вене. Таким огромным он казался робкой дебютантке — все еще робкой и, как всегда, не верящей в свои силы, несмотря на триумф в Берлине, — что, когда она впервые вошла в него, чтобы принять участие в репетиции «Нормы»Она была потрясена, увидев его огромную окружность. Ей казалось, что ее голоса не хватит, чтобы заполнить его. Под влиянием беспричинного страха она даже не пыталась.
205Герр Покорны был в отчаянии. Он не мог понять опасений леди. Как и она не могла понять его возражений. К счастью, он вспомнил, что видел ее в компании Герр Хаузер, которому он отправил поспешное послание, умоляя его прийти на помощь, не теряя ни минуты. К великому счастью посыльный застал герра Хаузера дома. Он немедленно откликнулся на призыв; и добрался до театра, пока мадемуазель. Линд все еще стоял на сцене, охваченный волнением и нерешительностью. Поскольку обсудить этот вопрос было невозможно, в В присутствии собравшихся артистов он отвел ее в «гримерную», где так ясно и доходчиво изложил ей суть дела, так ясно дал ей понять, что ее опасения будут неверно истолкованы, а ее положение как артистки погублено, что венцы отнесутся к этому как к шутке, а герр Покорни будет виноват в том, что ввел их в заблуждение, — одним словом, он говорил так разумно и серьезно, что она с большим трудом преодолела свой страх и вернулась на сцену, где герр Покорный с тревогой ждал ее решения и сразу же приступил к репетиции. Все шансы на успех были на его стороне. дебют на следующий вечер.
Она никогда не забывала, насколько прав был герр Хаузер в своих суждениях. И герр Покорный никогда не забывал о его великодушном вмешательстве. На протяжении всего оставшегося сезона он бронировал для герра Хаузера ложу на каждом представлении, даже когда цены были самыми высокими, а желающих попасть на спектакль оттесняли толпами из-за нехватки мест. И это было немаловажно, потому что никогда еще на памяти венцев в театре не собиралось столько зрителей и не устанавливались такие цены на билеты.
Парализующий страх перед размерами дома оказался, как и следовало ожидать, совершенно напрасным. Голос мадемуазель Линд был достаточно звучным, чтобы заполнить самый большой театр в Европе; а «Театр ан дер Вин», каким бы просторным он ни был, до этого был далеко. Сцена, разыгравшаяся вечером в день дебюта — в среду, 22 апреля 1846 года, — была просто копией той, что произошла в Берлине 9 ноября предыдущего года. Та же опера — «Норма»— была мудро выбрана в качестве произведения, которое с наибольшей вероятностью произведет благоприятное впечатление на широкую публику; и результат оказался именно таким, какого можно было ожидать, несмотря на очевидный факт, что львиная доля ответственности легла на дебютантку. Ведь, кроме герра Штаудигля, представителя Оровесо, который сам был хозяином дома, и мадемуазель 206Генриетта Треффц, которая очень мило исполнила партию «Адальджизы», не получила достойной поддержки. Что касается тенора, исполнившего партию «Поллио» — в немецкой версии «Север», — Wiener Musik-Zeitung не мог придумать ничего лучше, чем сказать, что «он пел не хуже, чем обычно». Хор пел не только невыразительно, но и фальшиво, а оркестр выполнял свои функции крайне неудовлетворительно. В любое другое время подобные недостатки были бы серьезным поводом для недовольства руководства такого известного оперного театра, как «Ан дер Вин». Но в присутствии мадемуазель... Линд, все побочные недостатки были не просто прощены, но и забыты — если их вообще заметили. Спектакль имел успех едва ли можно превзойти. Герр Август Шмидт, редактор Wiener Allgemeine Musik-Zeitung — журнал, отнюдь не без энтузиазма относящийся к интересам госпожи Линд, — после того как в одной из своих статей написал:
«Для тех, кто искушен в музыке — для тех, кто слушает не только ухом, но и душой, и сердцем, — появление Дженни Линд на сцене — событие исключительное, какого еще не было и, вероятно, никогда не повторится».
Он резюмирует свою критику «Нормы» следующими словами:
«Появление на сцене фройляйн Линд имеет глубочайшее значение во всех отношениях. Ее достижения в искусстве в высшей степени заслуживают того всеобщего признания, которое они получили. Она — воплощение благороднейшей женственности. Благодаря своим творческим целям и высочайшему уровню профессиональной подготовки, а также своим великим и разносторонним талантам, она с самого своего дебюта завоевала симпатии всей публики, чего до нее не удавалось добиться немногим другим певицам». Я считаю мгновения, которые прошли с момента ее дебюта Это одно из самых приятных эстетических удовольствий, которые я когда-либо испытывал. Я с нетерпением жду ее будущих выступлений».
Для своего второго выхода на сцену в пятницу, 24 апреля, мадемуазель Линд снова выбрала партию Нормы, и прием, оказанный ей, был, если такое возможно, еще более восторженным, чем в день 207 ее дебюта. Венцы были в восторге от новой трактовки партии, полной страсти и искренних женских чувств, а также невероятно драматичной во всех ее разнообразных оттенках. Даже воспоминания о былых триумфах — таких как триумф мадам Паста, мадам Фодор и мадам Малибран — по мнению старых и опытных критиков, скорее говорили в ее пользу, чем против.
Это правда, что против нее была сильная коалиция. Три соперницы примадонны — мадемуазель Штёкель-Хайнефеттер, мадемуазель Хассельт-Барт и фройляйн Анна Церр — хоть и завидовали успехам друг друга в «Театре на Кернтнертор-штрассе», объединили свои силы против восходящей звезды и образовали то, что некоторые представители прессы называли «кликой Кернтнера», чтобы помешать ей выступать в Вене.
Но мадемуазель Линд одержала победу над всеми. Несмотря на эти влияния, в среду, 29 апреля, она произвела неизгладимое впечатление в опере Беллини «Сомнамбула»Своим неподражаемым сочетанием чистейшей вокальной манеры с настолько трогательной актерской игрой, что даже самое холодное сердце не могло остаться равнодушным. Только этим можно объяснить то тайное очарование, которому не мог не поддаться ни один слушатель, увидевший ее в роли Амины. Венцы сразу это поняли и прониклись этим очарованием так же безоговорочно, как прониклись и полностью поняли новое прочтение «Нормы». Не успели они услышать и увидеть, как все до единого прониклись энтузиазмом, ничуть не уступавшим тому, что проявлялось ночь за ночью. в Королевском оперном театре в Берлине. Она сама была более чем довольна приемом, который ей оказали, и на следующий день после своего первого выступления в Норма написала об этом следующее: «Мадам Берч-Пфайффер:
«Вена, 23 апреля 1846 года».
“Дорогой Друг,
«Наконец-то все закончилось — слава богу! и я спешу, дорогая матушка, рассказать вам об этом, хотя знаю, что добросердечный директор Покорный уже написал вам обо всем. Сегодня».
— Ну что ж! Вчера был тот самый важный день, когда я появилась здесь в «Норме»; и Господь не оставил меня, хотя я и заслужила это своей беспричинной нервозностью.
“Не сердитесь на меня, умоляю вас! Я ничего не могу поделать 208в связи с этим, и я сам достаточно страдаю из-за этого. В трех дней были ужасными. Идея превращения обратно был когда-нибудь в моей голове; и я хотел бы сделать это, если бы это не у данного правонарушения так много людей.
Но теперь мы немного повеселимся здесь и споем девять раз, а потом пойдем дальше!
«Но эта публика! В конце мне позвонили шестнадцать раз, а до этого — двенадцать или четырнадцать. Только представьте! А этот прием! Я был просто поражен!»
«Зал значительно меньше, чем в Берлине. Ах! Но я всегда буду безмерно любить свой берлинский театр и своих берлинцев. Они вросли в мое сердце! Ни венский театр, ни какой-либо другой не смогут затмить это впечатление».
«Как у вас дела? Из-за невыносимой головной боли я не могу больше писать. Со вчерашнего дня я так и не успокоился. — Ваш любящий
“Дженни”.
Очевидно, что это описание волнения, охватившего венцев, и бесчисленных вызовов перед занавесом не является спортивным преувеличением. В тот же день мадемуазель Линд написала Мендельсону о том же, и через несколько дней он ответил ей:
«Лейпциг, 7 мая 1846 года.
— Моя дорогая фройляйн,
«Вы действительно хорошая, прекрасная и очень добрая фройляйн Линд. Вот что я хотел сказать вам (и часто говорил это про себя) после получения вашего первого письма из Вены, написанного вскоре после вашего дебюта.
То, что вы написали мне на следующий же день; то, что вы знали, что нет никого, кому это доставило бы больше удовольствия, чем мне; то, что вы нашли для этого время и ничто не помешало вам и не остановило вас, — все это было слишком мило и благородно с вашей стороны!
«Ваше описание первого вечера и того, как вас двадцать пять раз вызывали на поклон, и т. д., и т. п., напомнило мне старое письмо, которое написала мне сестра, когда я был в Лондоне, много лет назад. Я искал это письмо, пока не нашел».
“Это был первый раз, когда я покинул родительский кров или выступил с чем-либо публично; и все прошло хорошо, и камень свалился с моего сердца; и я написал 209отчет обо всем этом перед ней. И, вслед за этим, она ответила мне так:—
«Во всем этом не было ничего нового для нее, — сказала она, — потому что она все это знала заранее. Поэтому она не могла внятно объяснить себе, почему, несмотря на это, ей было так приятно услышать подтверждение своих догадок. Но тем не менее это было очень приятно».
«Именно так было со мной, когда я получил ваше письмо. И потом, вы так хорошо пишете! На самом деле, когда я получаю от вас такое письмо, мне кажется, что я вижу вас или слышу, как вы говорите. Я вижу выражение вашего лица при каждом слове, которое вижу перед собой, и понимаю все, что происходило в первый вечер «Нормы» в Вене, почти так же хорошо, как если бы я сам там был».
«От Хаузера пришло очень милое письмо. Более радостное письмо, чем те, что я получал от него раньше. Таким образом, вы доставляете мне огромное удовольствие, пусть и опосредованно, через моих друзей».
Но скажите мне, как так вышло, что половина труппы Берлинской оперы внезапно оказалась в Вене, включая капельмейстера? Хаузер написал мне, что ваши венские коллеги в «Норме» были далеко не на высоте. Так что Беттихер и остальные, в конце концов, могли бы дать венцам что-то стоящее — если бы только Тауберт не сбивался с такта!
Однако я действительно испытываю больше удовольствия от восторга венцев и от того, что перед занавесом раздаются двадцать пять вызовов, чем от этих нескольких строк, которые, возможно, не передадут вам моих чувств. Для меня это тоже большое удовольствие — не из-за того, что люди называют триумфом, успехом или чем-то в этом роде, а из-за череды приятных дней и вечеров, которые это олицетворяет, и из-за множества радостных и дружелюбных лиц, которыми вы окружены. Вы должны рассказать мне об этом все, в мельчайших подробностях; точнее, я должен выпытать у вас все.
«Вы, несомненно, совершенно правы в том, что говорите о Вене в своем втором письме. Где же тогда найдется хоть что-то, что вызывает искренние чувства или искреннюю радость по любому поводу?»
«Как я рад, что вам нравится Гаузер! Он — тот, кто прочно занял место в моем сердце, и к кому я никогда, ни по какой причине, не испытывал бы меньше привязанности. И сколько же добра он мне сделал!»
А теперь позвольте мне тысячу раз поблагодарить вас за то, что вы написали мне об «Антигоне». Да, я бы хотел сделать это снова. Но из этого материала я должен соткать новое письмо и проконсультироваться с мадам Берч-Пфайффер — не 210 о самой «Антигоне», а о чем-то в том же духе.
«Но вот и подошла к концу моя статья. У нас здесь все хорошо, и мы каждый день думаем о вас. Скоро я еще раз напишу в Вену, и тогда, даст бог, мы снова увидимся на Рейне, поиграем немного вместе, немного поболтаем, и, думаю, я немного развлекусь! До свидания».
“Твой друг,
«Феликс Мендельсон Бартольди».[73]
Упоминание мадам Берч-Пфайфер в вышеупомянутом письме связано с важным эпизодом из жизни Мендельсона, связанным с искусством, о подробностях которого общественность так и не узнала.
Как известно, именно под руководством этой дамы мадемуазель Линд возобновила изучение немецкого языка, прерванное в Дрездене ее возвращением в Стокгольм, коронация короля Оскара I. Во время обучения она часто имела возможность наблюдать за литературным талантом мадам Берч-Пфайфер и ее глубоким знакомством с тем, что в театральных кругах называют «театральным делом», и по достоинству оценить их. Этот опыт привел к переговорам, которые, хотя и В то время казалось, что они, несмотря на то, что впоследствии полностью вышли из строя, действительно обещают очень важные результаты.
Во время своих бесед г-жа Линд и Мендельсон часто обсуждали возможность объединения усилий, которое, если бы не преждевременная смерть композитора, вероятно, окатило бы заметное влияние на будущее музыкальной драмы. План состоял в том, чтобы поставить серьезную оперу, для которой он должен был написать музыку, с учетом особенностей вокального и драматического таланта г-жи Линд. Единственной серьезной трудностью, с которой столкнулся проект, была необходимость найти действительно хорошее либретто подходила для этой цели. В этом вопросе Мендельсон, как известно, был весьма требовательным. Но и он, и мадемуазель Линд считали, что нашли в мадам Берч-Пфайффер, коллега, на которого они могли полностью положиться; и, как мы увидим, из следующего письма — написанного на неделю позже только что процитированного — Мендельсон уже был в 211активная переписка с дамой на эту захватывающую тему; и, пока его друг снискивал новые лавры в Вене, он пытался открыть еще более широкое поле для проявления ее таланты в будущем.
«Лейпциг, 15 мая 1846 года».
— Моя дорогая фройляйн,
«Если я не ошибаюсь, мое последнее письмо к вам, должно быть, показалось вам очень глупым — в нем не было абсолютно ничего содержательного. Более того, боюсь, что и нынешнее письмо будет мало чем отличаться от предыдущего, и оба они не будут иметь никакого значения, кроме сердечного приветствия».
«Должно быть, ты сильно скучал по дому! Я прекрасно вижу это по твоему последнему письму, да и Хаузер тоже что-то писал мне об этом. Но я надеюсь, что это давно прошло. Надеюсь, ты снова полон сил и радости, музицируешь и радуешь сердца людей множеством благородных даров, которыми тебя наделил Бог и которые ты сам развил в себе.
— Значит, вы не споете «Донну Анну» в Вене? Я давно жду новостей об этом.
«Как же ты снова обрадовал моего дорогого доброго Хаузера! После того как ты во второй раз побывал у него в гостях, от него пришло такое чудесное письмо. И вот о чем я все время думаю: что, если бы вся та искренняя радость, которую ты даришь окружающим, могла бы отражаться и на тебе самом, согревая и оживляя тебя так же, как ты согреваешь и оживляешь других! Но этому не бывать». А когда мы встретимся снова, я покажу тебе отрывок из Гёте, в котором сказано, почему этого не будет. Но как бы мне хотелось, чтобы это было возможно!
“Вы должны знать, моя дорогая фрейлейн, что у меня сейчас опять Доброй Надежды прийти к взаимному согласию с мадам Birch-Pfeiffer. Недавно мы обменялись несколькими письмами; и, как мне кажется, она сделала очень удачную находку и, исходя из этого, будет развивать тему, которая мне сильно говорит и объединяет в себе многое из того, что тебе так нравится в Антигоне. И все же это не архаично. Однако я не буду писать вам об этом, а расскажу при личной встрече, viv; voce, когда мы снова увидимся. Мы совсем забросили тему Крестьянской войныИ у меня нет других желаний, кроме как: (1) чтобы вся эта идея пришлась вам по душе; (2) чтобы мадам Берч-Пфайффер смогла воплотить ее в жизнь драматично и правдоподобно; и (3) чтобы я смог написать к ней по-настоящему хорошую музыку. Если не считать этих мелочей, все в порядке.
«Я пишу эти глупые письма, потому что последние две недели провел дома из-за сильной простуды, а еще потому, что очень много работал без перерыва. 212Завтра или послезавтра выйдет первая часть моей оратории[74]». Скоро все будет готово, и многие фрагменты второй части тоже уже закончены. Это доставило мне огромное удовольствие за последние недели. Иногда я подпрыгивал от радости, когда мне казалось, что все идет как надо. (На самом деле я буду рад, если все окажется хотя бы наполовину так хорошо, как мне сейчас кажется.) Но я немного запутался. За последние несколько недель я записал огромное количество заметок, которые раньше держал в голове, и переработал их, превратив в законченное произведение. Не совсем в правильном порядке, одно за другим. Если бы опера уже была так далеко продвинута! Тогда я бы прослушал для вас кое-что из нее. Но что, если она вам совсем не понравится? Иногда мне кажется, что сочинить для вас оперу — это мой священный долг, и я должен попробовать, на что я способен. И это действительно долг. Однако это не совсем зависит от меня, и уж точно не по моей вине, если только это вообще возможно. Если бы это было возможно! Au revoir.
“Всегда был твоим другом,
«Феликс Мендельсон Бартольди».[75]
Из отрывков этого письма видно, что трудности, связанные с получением удовлетворительного либретто, были немаленькими. для задуманной оперы были очень серьезными. На самом деле, невозможно прочесть переписку, которая велась в то время между Мендельсоном и мадам Берч-Пфайфер, и не прийти к выводу, что дело было практически безнадежным. Идеалы Мендельсона были слишком высоки, чтобы их можно было легко воплотить. Более того, поиски подходящей темы были крайне утомительны как для композитора, так и для либреттиста, и, хотя очевидно, что мадам Берч-Пфайффер работал над ней так же усердно и с таким же энтузиазмом, как и сам Мендельсон, но результаты были далеки от удовлетворительных. Судя по всему, она была ярой сторонницей этой истории «Генофева», по рассказу Тика и в другой редакции — Геббеля; и 19 мая 1846 года она предоставила Мендельсону полный сценарий, наполненный мощными драматическими ситуациями и проработанный с бесконечной тщательностью, в соответствии с опытом опытной писательницы. Несомненно, именно эту тему в своих письмах от 7 и 15 мая 2131846 года Мендельсон сравнивал с «Антигоной», хотя, в отличие от нее, она не была «архаичной». Но она его настолько не удовлетворяла, что, еще не завершив переговоры, он вернулся к ранее отвергнутой истории о Bauernkrieg—“Крестьянская Война” истории—по согласованию со своим другом Эдвардом Девриент, и легенда о Лорелей, в связи с этим джентльмен и доктор Geibel.
Все это беспокоило мадемуазель Линд не меньше, чем Мендельсона. Было очевидно, что в Вене она чувствовала себя гораздо менее счастливой, чем в Берлине, хотя и не могла не признать, что ее визит в столицу империи оказался успешным, превзойдя самые смелые ожидания ее самых восторженных поклонников.
Следующий отрывок из письма, написанного мадам Вихман через девять дней после ее приезда в Вену, с эпиграмматической точностью описывает ее тогдашнее настроение:
«До сих пор все шло здесь как по маслу. Я дважды выступал в «Норме»; и меня столько раз вызывали на поклон, что я совсем выбился из сил. Ба! Мне это не нравится. Все должно быть в меру, иначе удовольствия не получишь».
И снова, но уже девять дней спустя, она пишет:
«Вена, 6 мая 1846 года.
“;lskade,
«Я думаю о вас каждый день, каждую минуту, и мне тяжело. С тех пор как я расстался с вами, мои любимые друзья, мне плохо».
«Я так тосковала по дому, что едва понимала, жива я или мертва. Я была в такой ужасной меланхолии и печали, что уже давно не испытывала ничего подобного. Ты меня понимаешь? Я никогда не испытывала такой муки, пока была с тобой».
Но теперь мне лучше, а позавчера ко мне заходил Таубер. Ах! Какое радостное удивление! Это воспоминание о прошлой жизни! — все это так ярко встает передо мной!
А теперь я должен немного рассказать вам о театре и тому подобных вещах.
— Дорогая, дорогая моя!
«Знаете, я оказывался в самых худших и неблагоприятных обстоятельствах, но никогда еще не одерживал такого триумфа! Только подумайте!
«Начнем с того, что господин Покорни имел неосторожность назначить такие грабительские цены, что одно зарезервированное место стоило 214 восемь гульденов, а ложа — сорок! Со времен Каталани о таком не было и речи, и публика была в ярости».
Во-вторых, из-за высоких цен Покорный на первые десять представлений пригласил тенора, над которым все смеялись. Все зависело от меня, так что я стал жертвой. И все это мне пришлось терпеть и замаливать.
В-третьих, вся итальянская фракция была настроена против меня и была готова шикать на меня при малейшем поводе. Тем не менее все прошло хорошо, и мой успех только возрос.
«Сейчас со мной сидит Тауберт и играет для меня. Я убеждаю себя, что я с вами, живу в тишине и спокойствии, и уверен, что вы все знаете, с какой глубокой и искренней любовью я к вам привязан и как это было бы невозможно — любить вас меньше».
Хотя он не содержит намек на обстоятельства, это письмо доказано, по дате, было написано ровно через неделю после первое выступление в "сомнамбуле". За этим последовало, на 8 мая, "Der Freisch;tz" — огромный успех; а 15-го - "Гибеллинен в Пизе", немецкая версия "Леса" Мейербера. «Гугеноты», музыка которых была насильно привязана к новому и совершенно неуместному либреттоПровал этого спектакля стал настоящей победой истинного искусства. Мадемуазель Линд больше никогда в нем не пела, и вина за его холодный прием, конечно, лежит не на ней. 20 мая — в день, назначенный для ее бенефиса, — ей устроили овацию, сопровождавшуюся обстоятельствами, которые даже на фоне блестящих триумфов, к которым она уже привыкла, можно назвать поистине исключительными.
По этому случаю снова была выбрана «Сомнамбула» — опера, которая, скорее всего, понравится публике. Она привела в восторг зрителей на премьере, и они толпами стекались, чтобы послушать ее во второй раз. Все свободные места в зале были заняты элитой австрийской столицы. Самые знатные представители искусства и литературы, высшая знать и различные члены императорской семьи собрались в полном составе, чтобы почтить это событие. Каждый акт оперы, каждая сцена, в которой бенефициант Ее выступление было встречено бурными овациями; и когда после последнего финала опустился занавес и она вышла на 215 поклон, чтобы принять благодарные слова зрителей за доставленное им удовольствие, на сцену градом посыпались цветы, и императрица- мать собственноручно опустила венок к ногам Линд.
Подобная милость, предполагающая столь смелый отход от строгости придворного этикета, никогда прежде не оказывалась членом императорской семьи ни одному художнику, независимо от его ранга, хотя Вена не замедлила признать притязания истинного гения и увенчать его заслуженными лаврами.
Как и в Берлине, публика, казалось, была настроена на то, чтобы услышать прощальное слово. Когда наступила тишина, мадемуазель Линд вышла на свет софитов и сказала по-немецки: «Sie haben mich recht verstanden. Ich danke Ihnen aus meinem Herzen»[76]. Эти несколько искренних слов были встречены одобрительными возгласами. И только когда они стихли, публика, охваченная волнением, наконец согласилась разойтись.
И это было еще не все.
Когда представление закончилось, героиня вечера собралась вернуться в свой временный дом Am Graben, группа молодых энтузиастов распрягла лошадей и потащила экипаж с его пассажиром по многолюдным улицам к дому доктора Вивано, но им помешал отряд кавалерии. К счастью, военные подоспели вовремя и предотвратили серьезные беспорядки. Но даже под их защитой карету до Грабена сопровождала толпа возбужденных зрителей, которые настаивали на том, чтобы идти рядом. Когда мадемуазель Линд высунула руку из опущенного окна, те, кто был достаточно близко, Я бросился к нему в надежде почтительно поцеловать.
К несчастью, всеобщее воодушевление привело к очень серьезному несчастному случаю. Слуга по имени Гёргель то ли упал, то ли его случайно стащили с места, где он стоял за каретой, в самый разгар всеобщего воодушевления. Он был так сильно раздавлен, что не мог передвигаться в течение значительного времени, из-за чего отъезд из Вены серьезно задержался, а это было крайне неудобно.
Мадемуазель Линд упоминает об этом обстоятельстве в письме, адресованном мадам Берч-Пфайффер:
216
«Вена, 23 мая 1846 года».
«Дорогой друг,»
«Я правда не знаю, жив я или мертв, так что вам лучше спросить у директора Покорни, который, без сомнения, все вам расскажет.
«Сейчас четыре часа утра в субботу. Два часа назад я вернулся от господина Покорни, и, представьте себе мой ужас! Мой бедный Гёргель чуть не погиб! Его привезли домой в ужасном состоянии, и, похоже, дела у него плохи. Я уже отложил поездку на четыре часа. Дай бог, чтобы все обошлось.
«Если не считать этого, я провел здесь восхитительные дни. Я никогда не встречал таких добрых людей, как венцы. Я не могу подобрать слов, чтобы описать свое пребывание в Вене. Довольно! Благодарю небеса за то, что они так мне помогли! Но здесь мне пришлось с многим бороться. Когда-нибудь я расскажу вам обо всем».
Стиль этого письма достаточно красноречиво свидетельствует о спешке и волнении, в которых оно было написано. Но никакие обстоятельства, какими бы тяжелыми они ни были, не могли заставить автора забыть о своей любви к тем, кого она любила.
217
ГЛАВА II.
Музыкальный фестиваль в Нижнем Рейне.

Господин Хаузер не забыл о желании Мендельсона быть в курсе au courant событий, происходивших в Театре на Вена- плац. Он не раз писал о различных происшествиях, которые мы описали, а на следующее утро после «благотворительного вечера» снова написал другу, кратко изложив события вечера. На первое и второе из этих писем Мендельсон отправил следующий ответ, в котором много интересного для читателя:
«Лейпциг, 11 мая 1846 года».
“Мой дорогой друг,
«Я прекрасно знал, что вы будете в восторге от Дженни Линд. Я ни на минуту в этом не сомневался и был рад узнать из вашего письма, что не ошибся и что вы действительно получили заряд бодрости и воодушевились благодаря столь великолепной и искренней артистке».
«Передай ей, что не проходит и дня, чтобы я не радовался тому, что мы оба живем в одну эпоху, что мы научились понимать друг друга, что мы друзья, что ее голос звучит так радостно, что она такая, какая есть, и передай ей мои самые сердечные приветы».
Примите мою искреннюю благодарность за два ваших прекрасных письма. Я бы давно вас поблагодарил, если бы не был так поглощен музыкой, что не мог писать. Я сижу, заткнув уши, в своем ЭлайджеИ если все получится хотя бы наполовину так хорошо, как я часто себе представляю, я буду очень рад! Первая часть будет полностью закончена в ближайшие несколько дней, как и значительная часть второй. Больше всего на свете я люблю целыми днями записывать заметки и часто прихожу к ужину так поздно, что дети приходят за мной в комнату и вытаскивают меня оттуда силой.
— Но, право же, когда-нибудь я должен буду приехать в Вену. Я столько слышал о ней, направо и налево, и вы все так хорошо отзываетесь о моей музыке и так восторженно рассказываете о своих 218выступлениях, что у меня слюнки текут. Может быть, я привезу с собой ЭлайджуПока что это совсем новая опера о зиме — разумеется, она не может быть представлена в Экс-ла-Шапель, поскольку закончена лишь наполовину. Или, может быть, я подожду, пока не найду сюжет для своей оперы и не напишу музыку — если Дженни Линд все еще там. Последний вариант был бы лучшим. Но так или иначе, я надеюсь увидеть наш имперский город. И тогда я отправлюсь не к башне Святого Стефана и не в Шперль, а на Медвежью мельницу. Но, возможно, вас там уже нет, и тогда я приеду туда, где вы живете.
«Но уже поздно, и мне пора заканчивать. Вы не знаете, будет ли Дженни Линд петь партию Донны Анны в Вене? Я бы хотел, чтобы вы это послушали. Если она не будет петь эту партию, попросите ее спеть для вас последнюю или первую арию в вашей комнате. Когда будете здороваться с ней от моего имени, скажите, что я напишу ей на этой неделе, но она должна простить меня, если мое письмо будет глупым, потому что сейчас...» Лучше я сделать не могу.
«Жду от тебя вестей. Что произошло на втором представлении «Антигоны»? Как поживают твои сыновья и жена? Поприветствуй их от моего имени и продолжай в том же духе».
“Твой,
“Феликс”[77]
Письмо герра Хаузера от 21 мая — на следующий день после благотворительного вечера — было своего рода ответом на это. Он вновь приглашает вас в Вену, хотя и сетует, что живет не так комфортно, как в своем прежнем доме на Бэрэнмюле. Он сообщает, что должным образом отчитался перед госпожой. Линд благодарит Мендельсона за то, что они оба родились в одну эпоху, и сам надеется, что они еще долго будут благодарить Бога за то, что у них такая артистичная натура. И это не лишено оснований, ведь некоторые из ныне живущих искренне благодарят Бога за то, что в какой-то степени были современниками Мендельсона.
Мадемуазель. Линд с обычным успехом выступила на утреннике у герра Тауберта в концертном зале Штрайхера 10 мая, исполнив две песни Тауберта и северную мелодию. 21 мая она в последний раз в этом сезоне выступила на большом оркестровом концерте в Театре ан дер Вин в поддержку учреждения для помощи маленьким детям под патронажем Его Императорского Высочества эрцгерцога Франца Карла.
Так закончился первый короткий сезон в Вене. Он был 219 для всех, кто в нем участвовал, пробным, потому что никто не мог предсказать, как венцы отнесутся к этому нововведению. Но эксперимент оказался чрезвычайно успешным, и ни у кого не было сомнений в том, что произойдет, если аналогичное предприятие будет предпринято следующей зимой. Если венские критики и были несколько более сдержанны в своих высказываниях, чем берлинские, то публика, безусловно, была гораздо менее сдержанна в своих действиях.
И вот сцена долгой череды триумфов изменилась.
Уже в январе 1846 года комитет «Музыкального фестиваля на Нижнем Рейне» вступил в переговоры с мадемуазель Линд в надежде заручиться ее поддержкой на двадцать восьмом собрании Ассоциации, которое должно было состояться в том же году 31 мая, а также 1 и 2 июня в Экс-ла-Шапель.
Ассоциация была и остается одной из самых значимых в Европе, а также одной из старейших. Впервые она была предложена в 1811 году, а в 1818-м официально учреждена. С того же года она ежегодно проводила фестиваль в Троицын день в Кёльне, Дюссельдорфе или Экс-ла-Шапель. Каждый город по очереди брал на себя ответственность за организацию фестиваля. До 1833 года ежегодно давалось два концерта: в Троицын день и в Троицын понедельник. Но Мендельсон, который в том году впервые был назначен дирижером, предложил провести еще один концерт. во вторник утром; и, поскольку программа в тот день была разнообразной, концерт назвали «Концертом артистов», под этим названием он с тех пор ежегодно повторяется. Фестиваль проходил в том году в Дюссельдорфе. В 1835 году Мендельсон снова дирижировал в Кёльне, а в 1836 году поставил свою Святой Павел, на восемнадцатом фестивале в Дюссельдорфе. С тех пор он дирижировал трижды, а теперь снова получил ангажемент на 1846 год.
Возникло множество препятствий, и в программу было внесено множество изменений, главным образом из-за того, что было сложно собрать хорошую труппу артистов, которые могли бы поддержать 220М-ль Линд. В отличие от господина Покорни, комитет решил, что не стоит приглашать ее петь с менее талантливыми вокалистами. Но к апрелю, когда она покинула Берлин, все было улажено, и программы на два первых дня были окончательно утверждены.
Первая генеральная репетиция была назначена на среду, 27 мая. Было решено, что мадемуазель Линд выедет из Вены 23-го, встретится с Мендельсоном во Франкфурте вечером 26-го и 27-го отправится с ним вниз по Рейну в Экс-ла-Шапель. Но когда настал час отъезда из Вены, выяснилось, что раненый слуга совершенно не в состоянии путешествовать.
Всегда думая о других, прежде чем позаботиться о себе, мадемуазель Линд проконсультировалась с врачами и выяснила, что им нужно еще двенадцать часов, чтобы удобно перевязать пациента и подготовить его, насколько это возможно в таких обстоятельствах, к тяготам путешествия. Она согласилась на эту задержку, чтобы не оставлять его одного в Вене. Это был большой риск, и он привел к чудовищному переутомлению. В то время, когда ей требовались все ее физические и умственные силы, чтобы подготовиться к своим обязанностям, она была на пределе. на фестивале. Но она не колебалась; хотя из-за позднего времени, в которое ей пришлось выехать, во вторник, 26 мая, она добралась до Франкфурта почти в полночь, а Мендельсон ждал ее весь день в известной гостинице. Der Weisse Шван, в муках тревоги и ожидания.
Это действительно было отчаянным предприятием. Если бы по какой-то случайной причине кто-то из них не явился на репетицию в четверг, 28-го, успех всего фестиваля оказался бы под угрозой. Но теперь об этом можно было не беспокоиться. Оставив раненого слугу Гёргеля под присмотром врачей во Франкфурте, двое друзей в сопровождении фрейлейн отправились в путь. Луиза Йоханссон отправилась вниз по Рейну на пароходе в среду, 27-го числа, и в положенный срок добралась до Экс-ла-Шапеля, где мадемуазель Линд, в соответствии с предыдущим распоряжением, по договоренности стал гостем маркиза и маркизы де Сассеней, а Мендельсон занял квартиру, предоставленную ему комитетом в главном отеле. Гранд Монарк.
221По мнению всех присутствующих, этот фестиваль был лучшим из всех, что проводились на памяти публики. Две главные песни из оратории Гайдна «На могучих крылах» и «С в зелени одетые», а также сольная и хоровая партии «Дивное творение», были рассчитаны на то, чтобы с максимальной выгодой продемонстрировать способности мадемуазель Линд, будь то в области вокала, метода исполнения или поэтической концепции. Действительно, в последующие годы они стали очень популярны. И все же, несомненно, именно в третьей части оратории ее идеальное представление о произведении достигло своего апогея, поскольку она вложила всю поэзию своей женской натуры в роль Евы и подчеркнула ее важность таким образом, что это привлекло внимание каждого вдумчивого слушателя. Нет никаких сомнений в том, что она Его интерпретация во всех деталях совпадала с интерпретацией Гайдна. Оба считали, что весь интерес произведения должен быть сосредоточен на том моменте, когда замысел Всемогущего Творца воплощается в жизнь — сотворении человека. Именно в соответствии с этой концепцией Гайдн сочинил, а его внимательный интерпретатор исполнил музыку, посвященную «матери всех нас». Можем ли мы поверить, что их общий идеал был ложным?
Партия Линд в «Пире Александра» также была очень важной. Она требовала от исполнительницы сочетания качеств виртуоза и поэтессы. Но, пожалуй, наибольшего успеха она добилась во вторник утром на «концерте артистов» в исполнении Мендельсона Auf Fl;geln des Gesanges и Fr;hlingslied, в которых, по словам критиков того времени, «она произвела совершенно беспрецедентный эффект, настолько, что концерт 1846 года впоследствии стали называть “Дженни-Линд-Фест”».
В тот год в Экс-ла-Шапель съехалось много дорогих друзей дирижера и певицы, чтобы почтить это событие. Это было очень счастливое время, о чем свидетельствуют некоторые письма, к счастью сохранившиеся.
Читателю будет интересно взглянуть на три описания одного и того же приятного праздника в честь Троицы, написанных с трех разных точек зрения — подобно тройному портрету великого кардинала де Ришелье работы П. де Шампаня в Национальной галерее. Правда, краски на них не такие яркие, и фигуры не такие величественные, но они, безусловно, не менее реалистичны, хотя и выполнены в игривой миниатюре.
222 Среди сочувствующих, съехавшихся в Экс-ла-Шапель, и уж точно не среди тех, кого встречали с распростертыми объятиями, были профессор Гейер из Уппсалы и его жена, которые никому не сказали ни слова о своем намерении приехать. Их появление в городе стало полной неожиданностью. Мадам Гейер так описывает эту встречу в письме, которое нам прислал ее зять граф Гамильтон, вице-король провинции Уппланд.
«Аахен, Троицын день, 1816 год».
«Гейеру сообщили, что «фройляйн» Линд и доктор Мендельсон дома, поэтому он отправился к мадам маркизе де Сассенэ, у которой Дженни Линд гостила во время своего визита в Аахен.
Однако Дженни была на репетиции, поэтому он отправился в театр и спросил о ней там.
Вскоре после этого вышла Дженни и не могла поверить своим глазам. Она не понимала, сон это или явь, в Германии она или в Швеции!
“Она прижала руки ко лбу и была готова расплакаться. Позже она последовала за Гейджером в отель, в котором мы остановились. Остановились. Она была радостной, взволнованной и чрезвычайно интересной и оживленной. Она с теплотой и волнением расспрашивала о друзьях и знакомых дома, и особенно о Линдбладах. Гейджер сказал ей, что Линдблад занят в Опере. ‘Ну, ’ воскликнула она, - и кто же будет это петь?’ Гейер ответил: «Лучше скажите, кто это». «Да, — сказала она, — я могу помочь ему поставить оперу как у себя на родине, так и здесь, в Германии. В этом нет никаких сомнений».
«Она рассказала ему о большом успехе, который имела в Вене, и о том, как после ее последнего выступления кто-то попытался опрокинуть ее карету, в результате чего ее слуга получил серьезные травмы, настолько серьезные, что ей пришлось оставить его в Вене.
«Дженни пообещала достать для нас билеты на концерт, добавив: «Я скажу им, что не буду петь, если они не дадут мне билеты для вас». Она также пообещала, что договорится о том, чтобы нам сыграл Мендельсон; и, поскольку теперь весь мир крутится вокруг ее желаний и прихотей, можно быть в полной безопасности, когда она издает свой fiat в твою пользу».
«Вечером мы присутствовали на репетиции «Сотворения мира», а затем узнали радостную новость: Мендельсон выразил желание сыграть для нас и распорядился, чтобы в наши комнаты доставили фортепиано.
223«Итак, вечером к нам пришли Дженни и Мендельсон. Дженни спела несколько Lieder, и мне нет нужды ни описывать их, ни хвалить. Гейер был вне себя от восторга и удовольствия».
«Мендельсон считал, что Агнес и Дженни так похожи друг на друга, что их можно принять за сестер».
Через пять дней после отъезда из Экс-ла-Шапеля Мендельсон, находившийся в Дюссельдорфе, отправил своему другу Францу Хаузеру в Вену следующий отчет о фестивале:
«Дюссельдорф, 8 июня 1848 года».
«Вы хотите, чтобы я рассказал вам о музыкальном фестивале в Аахене. Что ж, он был очень хорош, великолепен, затмил все остальные, и главным образом благодаря Дженни Линд. Что касается оркестра, то я слышал его и в других местах, возможно, даже лучше, а хор, хоть и был великолепен, ничем не отличался от хоров на предыдущих фестивалях. »Но все они были так воодушевлены, так увлечены, так артистично прониклись пением и манерой исполнения Линда, что все это превратилось в удовольствие, в общий успех, и они работали как никогда слаженно.
«Самое явное доказательство этого я получил на последней репетиции, когда я попросил ее в кои-то веки не приходить первой и не быть самой пунктуальной, а немного отдохнуть и прийти ближе к концу репетиции. Она согласилась, и было очень неприятно видеть, как вяло все идет, — настолько безжизненно, что даже я, как и все остальные, впал в апатию, пока, слава Богу! Когда к нам вернулись необходимый интерес и хорошее настроение, появилась Дженни Линд, и все снова пошло своим чередом.
«Конечно, были и венки, и стихи, и фанфары, снова и снова, и публика была охвачена тем волнением, которое охватывает ее везде, куда бы она ни пошла. Способ его проявления не имеет значения».
«После фестиваля мы вместе немного прокатились по Рейну; провели очень приятный день в Кёльне, Бонне, на горе Драхенфельс, в Кёнигсвинтере и вернулись (в Кёльн), а на следующий день она уехала в Ганновер, а я — в это место, где вчера принял участие в концерте, который был бы еще лучше, если бы там была Дженни Линд».
«Завтра я уезжаю в Льеж, чтобы послушать Lauda Sion, которую я сочинил для праздника Тела Христова там».
Наконец, мадемуазель Линд записала свои впечатления от этого праздника Троицы — ведь усердная работа на благо искусства для серьезных художников — это настоящий праздник, каким бы трудным он ни был, — в 224 следующем письме господину Рудольфу Вихману, второму сыну профессора:
«Аахен, 2 июня 1846 года.
—Мой дорогой Рудольф,
«Мое пребывание в Ахене скоро подойдет к концу, потому что сегодня все закончится, а завтра рано утром мы уедем. Но я полагаю, что Мендельсон собирается немного нас проводить, и мы надеемся полюбоваться видом с Драхенфельса, который будет очень красивым».
«Как же хорошо мне было в Вене! Только мой слуга чуть не погиб под обломками из-за всеобщего энтузиазма. Мне пришлось оставить его во Франкфурте, и он присоединился ко мне только сейчас».
«Прощай, мой дорогой мальчик. Привет от
«Твоя сестра».
Это было счастливое время для всех, но для Мендельсона, у которого «Элия» еще не была закончена, хотя и близилась к выпуску, а в Дюссельдорфе, Кёльне и Льеже его ждали еще несколько напряженных рабочих дней, усталость была невыносимой, а волнение, которым сопровождалась работа, еще более несоразмерным тому состоянию его умственных и физических сил, которые остро нуждались в отдыхе, которого он так и не смог себе позволить.
Но когда же Благоразумие приходило на помощь, чтобы умерить самоубийственное рвение Гения?
225
ГЛАВА III.
ДОГОВОР С МИСТЕРОМ ЛАМЛИ.

Вид с горы Драхенфельс оправдал все самые радужные ожидания. После того как к нему добавились полдня в Кёнигсвинтере и приятный день в Кёльне, мадемуазель Линд отправилась в Ганновер, где ей предстояло четыре выступления в Придворном театре и концерт. Успех в каждом из этих случаев был настолько привычным для всех участников, что его воспринимали как нечто само собой разумеющееся. Но гораздо большее значение, чем местный энтузиазм, имел тот факт, что во время этого визита в Ганновер Мдль. Линд сразу же сблизилась с тогдашними наследными принцем и принцессой — впоследствии королем Георгом V и королевой Марией, — которые, несмотря на тяжелые испытания, выпавшие на их долю, никогда не забывали о дружбе, с которой они тогда познакомились. Эта дружба не угасала до самой ее смерти и даже после нее. Ее Величество королева Мария не раз с теплотой вспоминала о ней.
После этого выступления и одного концерта в Бремене мадемуазель Линд отправилась в Гамбург, где ей предложили выступить с серией из двенадцати «гостевых» концертов в Городском театре, а также дать благотворительный концерт в пользу «Пенсионного фонда театрального оркестра», еще один концерт для себя и концерт для бедных.
Во время этого визита она не останавливалась в самом Гамбурге, а приняла приглашение своего друга, консула Арнеманна, в Нинштедтен, недалеко от соседнего городка Альтона. Здесь она провела много приятных недель в компании хозяина и хозяйки дома, а также их семьи, которые пригласили еще одну свою знакомую — госпожу Мина Фандин составила ей компанию и отправила настойчивое приглашение Мендельсону в надежде, что он сможет забрать Ниенштедта с собой в Англию, куда он собирался в 226августе, чтобы поставить своего Илию на Бирмингемском фестивале. Однако этот проект полностью провалился. Хотя Мендельсон с радостью воспользовался бы столь приятной возможностью немного отдохнуть перед началом напряженной работы, это было совершенно невозможно. Он работал на пределе сил, о чем прекрасно знал, и, какими бы ни были последствия, ничего нельзя было поделать.
Во время второго сезона в Гамбурге выступления госпожи Линд были встречены с еще большим энтузиазмом, чем в прошлом году. Действительно, если верить местной газете того времени, после концерта 1 августа ее лошадей снова распрягли, и восхищенная толпа, как в Вене, сама отвезла ее домой в экипаже. После окончания контракта в театре она еще некоторое время оставалась в Нинштедте. Как и Мендельсон, она уже некоторое время работала на пределе своих возможностей. Усталость начала сказываться на ее здоровье самым серьезным образом. Она сама прекрасно это понимала, и ее намерение уйти со сцены стало еще более актуальным именно в это время из-за того, что чрезмерная усталость подрывала ее здоровье и силы. Действительно, можно только удивляться тому, сколько работы она успевала сделать, не теряя при этом сил. Но пока что ей приходилось продолжать, чего бы это ни стоило.
Тем временем переписка с Мендельсоном не прекращалась. В конце июля он написал следующее:
«Лейпциг, 23 июля 1846 года.
— Моя дорогая фройляйн,
«Как обычно, сегодня я обращаюсь к вам с просьбой об одолжении. Я имею в виду, что мне не терпится узнать, как обстоят дела с вашими планами на поездку — как сейчас, так и в будущем, — и я надеюсь, что вы мне расскажете. В своем последнем письме вы сообщили, что 1 августа собираетесь в Швейцарию с Вихманнами. Этот план все еще в силе?» Правда ли, что в сентябре вы будете во Франкфурте? И едете ли вы прямо из Гамбурга в Берлин за Вихманнами? Я хочу знать все это. И именно потому, что я хочу это знать, Я прошу вас рассказать о ваших планах как до, так и после поездки в Швейцарию и Вену. Придерживаетесь ли вы по-прежнему и того, и другого намерения? Причина в том, что, поскольку 227 После возвращения с Рейна я вел жизнь сурка. Я был порядком напуган, когда по возвращении увидел, сколько работы осталось незавершенной, и сравнил ее с тем временем, которое у меня было. Тогда я решил не писать вам, пока моя оратория не будет полностью закончена;[78] но последние несколько дней я неважно себя чувствовал (рано или поздно вы об этом узнаете), так что теперь Я буду готов только к августу и не смею откладывать отправку письма так надолго, иначе оно доберется до вас на спине какого-нибудь мула или в хижине пастуха.
«Мадам Арнеманн написала мне очень дружеское письмо и пригласила в Нинштедтен. Пока я даже не смог ей ответить. Но как бы я ни был рад принять ее приглашение! Но я не смогу уехать отсюда раньше середины августа, да и тогда мне придется поторопиться, чтобы вовремя добраться до Англии». Однако сегодня я действительно напишу мадам Арнеманн, иначе она расстроится — и не без причины.
«Правда ли, что вы пели «Дочку полка» на немецком? Если так, то я бы с удовольствием послушал. А вы знаете, что Гейеры недавно были здесь? И что они пригласили меня в Швецию, чтобы я отведал жареного северного оленя? (У вас я могу купить рисовое молоко!) And, that Fr;ulein Geijer sang ‘Vorw;rts so heisst des Schicksals Gebot’ to me again? и песня Линдблада до мажор.
Но на сегодня я закончу. Мое письмо утомительно и глупо, и таким оно останется до конца. Только исполни мои просьбы. И расскажи мне все о себе, о том, как у тебя дела, много ли ты играешь на музыкальных инструментах, в хорошем ли ты расположении духа и в порядке ли твой голос?
«Мы все здоровы, дома и часто вспоминаем вас.
“Твой друг,
«Феликс Мендельсон Бартольди».
Письма Мендельсона всегда были нам приятны, и мы сочли необходимым представить их нашим читателям без каких-либо сокращений. Но события, произошедшие в период между этим временем и началом сентября, не нуждаются в подробном описании. Это было время отдыха, столь необходимого и заслуженного. Поэтому мы возобновим наше повествование, вернувшись к более активной творческой жизни осенью.
Вскоре после середины сентября госпожа Линд в сопровождении 228 госпожи Луизы Йоханссон прибыла во Франкфурт, где начался сезон.
Она уже к этому времени приобрели тщательно методической и бизнес, как способ ведения учета, и одним из ее первых действий, на прибыв во Франкфурте, был покупку толстый и прочный меморандум-книга, кв. громоздкий объем, размер Кварто, с пометкой “аннотации-книга Дженни Линд”[79] и наполнен управлял “слово-документ”, в котором она вошла в каждый из ее обязательств, с того времени, вплоть до момента ее брак, в Америке, в 1852 году.
Ценность этого документа для ее биографов можно себе представить. Отныне нам больше не придется посылать в Берлин или Вену за официальными списками различных представлений, о которых идет речь. Правда, до сих пор такие списки нам с неизменной любезностью предоставляли через господина Гольдшмидта сотрудники, в ведении которых находятся архивы различных театров. Информация, за которой мы обращались, предоставлялась нам в Берлин, Вена, Стокгольм, Копенгаген, Гамбург или любой другой город, Нам ни разу не отказывали, и мы уделяли столько же внимания проверке даты, как если бы от ее точности зависело благополучие самого театра. За это мы приносим вам нашу самую искреннюю благодарность, но отныне все даты, в какой бы стране они ни были указаны, будут заверены собственноручной подписью мадемуазель Линд, и преимущества этого очевидны.
Первые записи в книге:
«Франкфурт-на-Майне. 1846.
Сомнамбула 25 сентября
Норма „ 28
Figlia „ 30
Figlia 2 Октября
Сомнамбула „ 5
Vestale (50 золотых луидоров для участников хора) x „ 7
Figlia (благотворительный взнос в пенсионный фонд оркестра) x „ 10
Прилагаем факсимиле первой страницы. Маленький крестик означает, что представление было полностью или частично пожертвовано на благотворительные цели, и количество таких крестиков на одной странице иногда поражает. В данном случае 7 октября пятьдесят золотых луидоров из вырученных средств были переданы хору, а 10 октября вся сумма была пожертвована в «Пенсионный фонд оркестра» Франкфуртского городского театра.
Спектакли прошли с обычным успехом и были встречены привычными проявлениями восторженного восхищения; но этот визит во Франкфурт запомнился по причинам, совершенно не связанным с его отдельными триумфами, ведь именно здесь впервые возникла идея о выступлении в лондонском театре Её Величества.
Некоторые из ее лондонских друзей, в том числе миссис Грот, которая сама упоминает об этом в рукописных «Мемуарах», из которых мы так часто цитируем, «уговаривали мистера Ламли приложить усилия в этом направлении», и он, по сути, «не раз пытался заполучить знаменитую певицу для Театра Ее Величества». Услышав об этом — а он, несомненно, услышал, — мистер Банн, рассматривая ситуацию со своей точки зрения, придал ей наихудшее толкование и счел само собой разумеющимся, что его корреспондент был в курсе всего происходящего. Это было неправдой. Она не знала об этом до тех пор, пока не истек срок действия контракта мистера Банна. Лишь спустя долгое время после этого мистер Ламли сделал ей конкретное и реальное предложение о работе в театре Ее Величества. Но когда предложение поступило, она даже думать о нем не хотела. Она была так напугана штрафами, судебными исками и позором, которыми угрожал ей мистер Банн, что даже самые близкие и доверенные друзья не могли убедить ее хотя бы подумать о том, чтобы выступить в английском театре при любых обстоятельствах и на любых условиях.
И все же судьба, казалось, плела вокруг нее паутину, из которой не было выхода. Она, помимо своей воли, попала под все большее влияние английских друзей. Миссис Грот очень хотела, чтобы она приехала в Лондон. Ее брат, мистер Эдвард Левин, о котором мы еще расскажем в следующей главе, не видел непреодолимых препятствий на пути к помолвке. Театр «Маджести». Мистер Ламли не оставлял попыток убедить ее отказаться от своего решения, и пока она была Во Франкфурте музыкальный корреспондент одного из самых влиятельных художественных журналов Англии прервал свое путешествие, чтобы послушать ее пение, и попросил представить его ей. 230оттуда, откуда, как он хорошо знал, его примут благосклонно.
Следующее письмо Мендельсона, пришедшее в Франкфурт почти одновременно с самой Линд, точно проясняет ситуацию:
«Лейпциг, 23 сентября 1846 года.
— Моя дорогая фройляйн,
«Если вы окажете мне настоящую услугу и если вы не слишком заняты и встревожены во время своего пребывания во Франкфурте, позвольте мне попросить вас принять мистера Чорли (моего давнего знакомого и большого любителя музыки), с вашей обычной любезностью, и спеть ему одну из моих песен.[80]
«Он прекрасный слушатель, и вы его очень порадуете, если исполните мое желание. Полагаю, он едет во Франкфурт только ради этого, так что у меня действительно нет другого выбора, кроме как обратиться к вам с этой просьбой».
«Большое спасибо за ваше последнее письмо, которое я получил только после того, как покинул Лондон и отправился в Остенде.
«Мне так много хочется рассказать об Англии и о вашем путешествии туда, что я даже не знаю, как это изложить. В любом случае все зависит от того, как вы там устроитесь. Или, скорее, от того, как вы устроитесь сами, потому что все в ваших руках. Английские меломаны ждут вас с нетерпением и отзываются о вас в выражениях, которые мне очень нравятся, — такое случается крайне редко. Так что вы можете делать все по своему усмотрению.; хотя именно по этой причине только вы можете принять решение по этому вопросу.
«Пока мы не встретимся снова, веселыми, счастливыми и такими же, как прежде».
«Феликс Мендельсон Бартольди».
Подготовившись к визиту мистера Чорли, мадемуазель Линд приняла его, когда он пришел несколько дней спустя, с дружеской учтивостью, которую она считала не только удовольствием, но и долгом оказывать друзьям тех, с кем сама была в близких отношениях. Он не раз повторял свой визит, слушал, как она поет в «Дочери Reggimento, а затем в La Sonnambula и Die Vestalin и 4 октября написал миссис Грот, с восторгом описывая удовольствие, которое он испытал, слушая ее пение. «А теперь позвольте мне рассказать вам, — пишет он, — как я наслаждался ее 231От всего сердца хочу сказать, что она мне нравится как певица, причем в двадцать раз больше, чем я ожидал... Я был очень рад обнаружить, что еще не утратил былой трепет и биение сердца и что я не мог лечь спать, пока не написал ей записку (на ужасном французском) со словами «Спасибо».
В тот же день (4 октября) он также написал Мендельсону, чтобы поблагодарить его за “очень, очень сильное удовольствие”, которое доставило ему он “снова смеялся и плакал, как ребенок”, после “страха разочарования” который ему “едва ли нравилось описывать”, заканчивая свой письмо со словами: “Она говорит, что она не приедет в Лондон”,[81]— из которого очевидно, что, если бы он не попытался убеди ее прийти, он, по крайней мере, обсудил с ней эту тему .
Следующее выступление состоялось в Дармштадте, где мадемуазель Линд трижды пела в Придворном театре — в «Сомнамбуле», «Норме» и «Дочери полка». Воспоминания о предыдущих выступлениях в сентябре 1845 года были еще свежи, и успех второго визита был еще более впечатляющим, чем первого.
Тем временем мистер Ламли не сидел сложа руки. Теперь у него появилась надежда на успех — ведь он заручился всемогущей поддержкой Мендельсона, — и помолвка с мадемуазель Линд была для него делом столь важным, что он не мог позволить себе оставить эту тему без внимания. С конца предыдущего сезона дела в театре Ее Величества шли из рук вон плохо. Компания во главе с госпожами Гризи и Персиани взбунтовалась, и никто не мог занять их место. Друзья мистера Ламли увидели в предполагаемой помолвке Это был его единственный шанс избежать полного краха, и он не упустил ни единой возможности, которая могла бы помочь довести дело до конца. По их совету он последовал за госпожой Линд из Франкфурта в Дармштадт и там снова предстал перед ней, на этот раз с письмом от Мендельсона, с которым он виделся в Лейпциге и которому передал письмо от нее.
Будучи уверенным в том, что послание, с доставкой которого ему доверили, очень ценное и вряд ли противоречит его собственным интересам, мистер Ламли, не теряя времени, предъявил его лично. Вот что в нем было написано:
232
«Лейпциг, 12 октября 1846 года».
— Моя дорогая фройляйн,
«Я собирался написать вам в тот день, когда пришло ваше первое письмо. Но через несколько часов пришло второе письмо, и его принес мистер Ламли. Все, что он мне сказал, и все, что пронеслось у меня в голове в связи с этим, и разные мысли, которые сменяли друг друга, не давали мне возможности написать вам до сегодняшнего дня. Я сказал мистеру Ламли, что, если он снова приедет сюда после своей поездки в Берлин, я тем временем все тщательно обдумаю и тогда скажу ему, могу ли я посоветовать вам ехать в Лондон.
«Он, похоже, придает большое значение этому, то есть моему совету. Я уже писал вам в предыдущем письме, что весь успех его предприятия зависит от вашего приезда».
Короче говоря, я могу лишь повторить то, что написал тогда: я бы хотел, чтобы вы, насколько это возможно, обустроились так, как только пожелаете, для собственного комфорта, и, когда все будет готово, я бы хотел, чтобы вы отправились туда.
Я бы настоятельно посоветовал мистеру Ламли — по крайней мере, по возвращении сюда — говорить ясно и точно о денежных вопросах. Потому что в Англии это очень серьёзный вопрос, и потому что вы могли бы и должны были бы предложить такие условия, каких никто другой не смог бы предложить в данный момент, поскольку вы единственный от которого зависит все. Но — не сердись на меня! — у меня не хватило смелости сделать это даже ради тебя, хотя я знаю, что ты понимаешь в таких вещах еще меньше, чем я, — другими словами, совсем не понимаешь. Но для меня это очень болезненная тема, и я так радуюсь, когда мне не нужно ничего об этом слышать или говорить, что у меня просто не хватает слов. И, наконец, я подумал: «Это не моя забота», — и в конце концов оставил все как есть.
Поэтому я могу лишь повторить: все должно быть по справедливости и по праву.
«Тем не менее вас, несомненно, встретят там с таким радушием, что вы будете с удовольствием вспоминать об этом всю свою дальнейшую жизнь. Когда англичане проникаются личной симпатией к кому-либо, я считаю, что нет более дружелюбных, сердечных и преданных людей, чем они. И именно такое чувство вы испытаете там». Ибо, как я уже говорил вам, я заметил, что они испытывают искреннюю симпатию не только к вашему пению, но и к вам как к личности, ко всему вашему существу. И последнее для них даже важнее, чем пение. само по себе. И так и должно быть.
Поэтому, на мой взгляд, не может быть ни малейших сомнений в том, 233что вас примут там так, как вы того заслуживаете, — возможно, с большей теплотой, энтузиазмом и сердечностью, чем когда-либо прежде. А вы уже много чего повидали в этом плане. Поэтому вы доставите своим друзьям огромное удовольствие, если поедете туда. А я, со своей стороны, буду очень рад, если вы поедете.
«Настаивайте на всех возможных условиях, которые хоть в малейшей степени могут сделать ваше пребывание там приятным, и настаивайте на них очень твердо, строго и ясно. Не упускайте из виду ничего, что может доставить вам удовольствие, и не обращайте внимания на то, что может доставить вам огорчение. Поездка в Лондон и выступление там сами по себе не могут быть ничем иным, кроме приятного времяпрепровождения, — в этом я твердо убежден. Все остальное зависит только от того, как это будет сделано, и от того, что в ваших собственных руках».
«Я тоже эгоистичен в своих советах, потому что надеюсь, что мы еще встретимся на этом свете. Еще в Англии я полуобещал вернуться туда в апреле следующего года. Если бы я только знал, что вы будете там в это время или собираетесь туда, вы можете себе представить, с какой готовностью я бы это сделал». Мистер Ламли также в самых любезных выражениях предложил мне написать для него оперу в мае следующего года, на что я мог лишь ответить, что в тот же день, когда мне удалось раздобыть хорошее либреттоЕсли бы у меня была хорошая тема, я бы начал писать музыку. И тем самым я бы осуществил свое самое заветное желание. Он надеется, что скоро сможет раздобыть такое либретто, и уже предпринял для этого решительные шаги. Дай бог, чтобы это принесло свои плоды. От мадам Берч-Пфайффер я уже давно не получал ни слова. А тем временем... На столе у меня лежат нотная бумага и перья с тонкими кончиками. Ждите.
Но, помимо этого, я, как уже говорил вам, надеюсь снова посетить Лондон следующей весной. И какое же это будет для меня удовольствие — увидеть там самый блестящий и радушный прием, какой только может выпасть на долю художника! Я прекрасно знаю, что именно таким будет ваш прием, и мне будет очень приятно, что вы сами станете тем, кого чествуют.
«Что касается меня, то дела идут хорошо, но за те три недели, что прошли с тех пор, как я вернулся сюда, я почти ничего не делал, только отдыхал, настолько я был — и иногда до сих пор бываю — измотан работой, предшествовавшей поездке в Англию, и самой поездкой. Премьера моего «Илии» была лучшей премьерой из всех, что я когда-либо слышал о своих композициях. В том, как люди играли, пели и слушали, было столько драйва и энергии. Хотел бы я, чтобы ты была там. Но теперь я снова вляпался в неприятности с концертами, 234Здесь я не могу ни по-настоящему отдохнуть, ни побыть в тишине. Поэтому я построил себе воздушный замок: следующим летом я отправлюсь со всей семьей в мою любимую страну — как вы знаете, это Швейцария, — а затем на два месяца уеду учиться на одно из озер и буду жить на свежем воздухе. Если Бог даст нам здоровья, мы осуществим этот план. И когда я думаю о таком спокойном времяпрепровождении в деревне после всей этой суеты и шума, после всего этого блеска лондонского сезона, и вспоминаю, как они оба мне дороги и как они мне нравятся, Мне почти хочется, чтобы уже наступила весна и я могла занять свое место в дорожной карете.
А теперь, сегодня, у меня к вам еще одна просьба. Напишите мне, немедленно, когда примете решение относительно Англии; расскажите мне все, в подробностях, ведь вы знаете, как сильно меня это интересует. Прежде всего, пишите мне время от времени и иногда вспоминайте обо мне с теплотой.
— Что касается меня, то вы знаете, что я был и остаюсь...
“Твой друг,
«Феликс Мендельсон Бартольди».
Результат совета Мендельсона наиболее ярко проявился в письме, которое мистер Ламли написал ему после встречи с госпожой Линд. Это письмо тем более интересно, что в нем также говорится о долгожданном либретто в таких выражениях, которые показывают, что управляющий уже начал относиться к нему как к «делу».
«Дармштадт, 17 октября.
«Уважаемый господин Мендельсон,
«С радостью сообщаю вам, что ваше письмо возымело действие. Леди подписала помолвку.[82]»
«Ваше письмо так ее очаровало. Это была самая приятная картина — ее лицо, когда она читала его. Ни одно солнце не могло бы придать больше радости прекрасному пейзажу, чем ваше письмо — ей».
«Чтобы успокоить ее, я добавил в договор о помолвке пункты, которые, если бы о них узнали люди, не знакомые близко с ее очаровательным характером и чувством чести, могли бы счесть меня глупцом. Но я знаю, что могу положиться на ее честь, и в этом отношении я совершенно спокоен и доволен. Я составил договор о помолвке исключительно в ее пользу; но предложил ей добавить все, что она сочтет нужным, и добавил соответствующий пункт.
235 «Она не стала бы поднимать вопрос о деньгах, но я уверен, что вы будете довольны тем, что я все сделал правильно.
«Мне нет нужды говорить вам, как я вам искренне благодарен. Англичане как нация будут в долгу перед вами, потому что я рассматриваю помолвку Линд как начало новой эры в развитии искусства в Англии. Ее успех будет невероятным. Помимо своего великого таланта, она обладает чистотой и целомудрием манер, которые присущи только по-настоящему хорошему человеку и которые в Англии обеспечат ей поддержку со всех сторон». Я говорю ‘со всех сторон", потому что, даже несмотря на мерзость, в реальности есть то доброта и добродетель, которые вызывают восхищение.
«Пожалуйста, передайте мои наилучшие пожелания мадам Мендельсон и ее матери, а также позвольте мне передать привет вашим детям, не забывая о малыше и этом прекрасном мальчике Карле, который, хоть и напоминает картины Рафаэля и Корреджо, напоминает нам о том, что есть художник, превосходящий величайших из людей, и что реальность зачастую прекраснее идеала».
«Моя радость от завершения дела омрачена. Я боюсь, что она, по крайней мере какое-то время, будет терзаться страхами, которые, хоть и совершенно беспочвенны, могут причинить ей не меньше страданий. Я осмелюсь попросить вас заверить ее в том, что она добьется огромного успеха, и подбодрить ее».
«Я не стану терять времени и немедленно займусь либретто для нашего грандиозного проекта. Я не сомневаюсь, что смогу предоставить вам либретто, которое доставит вам удовольствие и обеспечит вашу ценную помощь».
«Важно, чтобы эта история с Линдом пока оставалась в тайне. Я не буду терять времени и займусь делом Банна.»
«Не стоит и говорить, что мне будет очень приятно получить от вас весточку.
«С уважением,
«Б. Ламли».[83]
Не утомляя наших читателей дословным переводом «Контракта Ламли» с его бесконечными обтекаемыми формулировками и юридической терминологией, мы можем вкратце сказать, что он предусматривал:
(1)
Гонорар в размере 120 000 франков (4800 фунтов стерлингов) за сезон, с 14 апреля по 20 августа 1847 года.
(2)
Меблированный дом, карета и пара лошадей в бесплатное пользование на сезон.
236
(3)
Еще 800 фунтов стерлингов, если мисс Линд захочет провести месяц в Италии перед своим дебютом, чтобы выучить язык или просто отдохнуть.
(4)
Свобода расторгнуть помолвку, если после своего первого выступления она почувствует неудовлетворенность его успехом и захочет прекратить выступать.
(5)
Мадемуазель Линд не должна была выступать на концертах, публичных или частных, ради собственного заработка.
Итак, вопрос о выступлении в театре Ее Величества был наконец решен. И когда мадемуазель Линд уехала из Дармштадта в Мюнхен, она подписала контракт на самое важное драматическое представление и проложила путь к самому грандиозному творческому успеху, который когда-либо был или мог быть связан с ее именем.
237
КНИГА VI.