ГЛАВА I.
ЮЖНАЯ ГЕРМАНИЯ.
1 августа 1846 года мадемуазель Линд выехала из Дармштадта в Мюнхен, где с 23 октября по 8 ноября шесть раз выступала в Опере, а также приняла участие в концерте в пользу оркестра.
Перед отъездом из Франкфурта она отправила мадам Берч-Пфайффер следующее описание своих вероятных действий:
«Франкфорт-на-Мэне, 6 октября 1846 года».
«Сегодня мне исполнилось двадцать шесть лет! Дорогая матушка Берч! Это немалый возраст, и поэтому сегодня я так хочу написать вам и от всей души поблагодарить за ваше последнее письмо».
«Ваши письма так по-матерински нежны и полны добрых пожеланий, что мне казалось, будто я слышу ваш голос и отчетливо вижу ваше лицо, такое же, как в Берлине, когда мы обсуждали что-то конкретное. Поэтому я благодарю вас, мой добрый друг, за это сочувствие».
«Я никогда не думал ни о чем другом, кроме как о поездке в Вену. Что бы ни случилось, я буду петь в Фельдлагере, тем более что в Лондоне ничего не вышло. Это действительно мое желание, но вы сами знаете, чего ожидать от Покорни. И стоит ли вообще чего-то бояться от человека, который совершенно ничего не смыслит в этом деле».
«Я сдержу свое обещание, данное публике, и должен его сдержать. Я освобожусь от этого обещания, если спою в опере Мейербера. Что касается постановки, то в первую очередь нужно найти хорошего тенора, а остальные голоса должны быть сносными. Что касается меня, то я все улажу в Вене 238 в зависимости от обстоятельств. Если мне что-то не понравится, я уеду сразу после Фельдлагер.»
«Больше всего на свете я хочу уйти со сцены. Думаю, что через полгода я буду готов. По-другому я не могу. Это сильнее меня!»
«Ламли, директор Итальянской оперы в Лондоне, приехал сюда; но я отправил его в Италию, чтобы он поискал там певицу. Но он все еще надеется заполучить меня; и если вы услышите, что я действительно сошел с ума, я могу отправиться в Лондон».[84]
Тем временем визит мадемуазель Линд в Мюнхен увенчался большим успехом. Знакомство с семьей профессора Вильгельма фон Каульбаха, знаменитого баварского художника, привело к приглашению в его дом, где мадемуазель Линд была принята с теплым радушием. Профессор и его жена относились к ней как к любимой дочери и сделали ее пребывание в своем доме не менее приятным, чем в Берлине, в доме профессора Вихмана.
Так получилось, что поездка в Мюнхен была очень приятной и успешной. Но были и поводы для беспокойства в связи с контрактом с Ламли, особенно в отношении пункта, который предусматривал увеличение гонорара, если мадемуазель Линд сочтет необходимым провести месяц в Италии для изучения языка. Она сама считала этот план удачным. Однако Мендельсон не одобрил эту идею и выразил свое несогласие с этим и некоторыми другими пунктами «Контракта Ламли» в письме от 31 октября 1846 года, отправленном из Лейпцига.
— Моя дорогая фройляйн,
«Тысячу раз благодарю вас за доверие, которое вы мне оказываете. Я много раз желал, чтобы мне хватило мудрости и проницательности, чтобы ответить на это доверие чем-то большим, чем добрая воля и наилучшие пожелания. Но, к сожалению, в том, что касается контрактов и всевозможных юридических дел, я самое глупое существо на свете».
«Однажды я подумал, что стоит показать контракт кому-нибудь, кто мог бы дать мне хороший совет и рассказать о всевозможных пунктах, которые можно было бы в него добавить. Однако в конце концов я решил, что это неразумно, и предпочел вообще не показывать ваш контракт юристам и не прислушиваться к их советам. Потому что, думаю, если бы вы хотели тонкостей такого рода, вы бы не обратились ко мне». И, кроме того, я думаю, что в Англии вас встретят с распростертыми объятиями 239С такой любовью, радостью и восторгом, с какой редко кто относился к музыке, — и лично к вам, — я редко встречал кого-то, кто мог бы сравниться с вами в этом. Я думаю, что вы проведете там приятные дни. В этом и заключается главный смысл контракта и суть всего дела.
«Кое-что, конечно, кажется мне неправильным, но, поскольку это основные пункты договора, а вы уже его подписали, я не вижу, как что-то можно изменить».
«Наконец, мне кажется, что я не имею никакого отношения к внесению каких-либо изменений в договор, а могу лишь добавить что-то от себя. Я бы с радостью согласился на то, чтобы Ламли ограничился четырьмя месяцами. (Я хорошо помню, что он всегда говорил мне о четырех месяцах.) И чтобы вместо десяти раз в месяц вы настаивали максимум на восьми. И когда я думаю обо всем этом, а также о вашей репутации в Англии в настоящее время, мне кажется, что нужно что-то менять и в финансовом плане.
— Но, полагаю, все это можно считать решенным раз и навсегда, с тех пор как вы подписали контракт. И с этого момента, на мой взгляд, ни один из этих пунктов — которые на самом деле являются и должны оставаться главными пунктами контракта — не может быть поставлен под сомнение.
Кроме того, я уверен, что вам понравится в Англии. И если это так, то, возможно, вы согласитесь провести там 21 день в августе. Более того, там вы будете петь в десять раз меньше, чем в Германии, где поездки, зачастую недостаточная поддержка и, прежде всего, сотни тысяч постыдных и бесстыдных требований, с которыми вы сталкиваетесь, утомляют вас гораздо сильнее, чем само пение. От всего этого вы в значительной степени избавитесь там.
«Более того, я думаю, что там это обойдется вам не так уж дорого, поскольку два самых дорогостоящих пункта предусмотрены в контракте и не лягут на ваш счет. Но в любом случае, как я уже сказал, это не подлежит обсуждению, поскольку решение уже принято».
«В противовес этому есть одна мелочь, которой я не люблю потакать. А именно, когда говорится, что «М-ль. Линд не будет петь ни в каком другом театре, ни на публичном, ни на частном концерте.» Я Нахожу "не танцуй в театре на открытом концерте" вполне разумным; и это, по сути, тем приятнее для тебя; но, поскольку вы очень правильно говорите в своем письме, что "particulier’ может, в конце концов, распространиться и на королеву. в конце концов, это распространится и на королеву. Прежде всего, тогда, если это пожалуйста, великой свободы и широты должны преобладать в отношении что непюблик", но"бюджетныйЯ был бы очень рад, если бы два слова «ou particulier» были полностью вычеркнуты; но 240боюсь, это создаст трудности, поскольку вы сами утвердили их своей подписью. Тем не менее, поскольку смысл этих слов меня не удовлетворяет, я бы хотел, если эти два слова нельзя вычеркнуть, добавить в конце следующее:
“Разумеется, под термином “частные концерты” (на которых мадемуазель Линд отказалась петь) подразумеваются только те концерты, которые проводятся в частных апартаментах (как это часто бывает в Лондоне) и на которые можно попасть за плату; но на всех вечеринках или частных собраниях, куда будет приглашена мадемуазель. Линд и куда НИ ОДНА личность не может попасть за деньги, она должна иметь право распоряжаться своим талантом по своему усмотрению.
«Наконец, есть еще кое-что, против чего я возражаю: вы должны пообещать, что проведете месяц, в течение которого будете изучать итальянский язык, в каком-нибудь итальянском городе. Разве это не можно сделать в Вене? И не утомит ли вас поездка в Италию, а оттуда сразу в Англию? Не лучше ли провести месяц в Вене, чтобы набраться сил и освежиться?»
«Вы, без сомнения, договоритесь с мистером Ламли по этим вопросам устно, как он и сказал мне, что снова встретится с вами в Вене. Если, однако, вы согласны с моими дополнениями на французском, умоляю вас, отправьте их ему. Я, со своей стороны, сделаю это напрямую и еще раз напишу ему о либретто, чтобы надавить на него.
«Это возвращает меня к мадам Берч-Пфайффер. Уверяю вас, что вот уже полгода я собираю воедино все ее подозрительные замечания о головных болях. Я давно предвидел, что она найдет тысячу и одно оправдание, чтобы вообще не писать либретто». Я и сегодня этого опасаюсь, но, несмотря на это, думаю, что не смею и не должен ей перечить. Напротив, если бы она действительно написала и прислала мне хорошее либреттоПочему бы мне не положить это на музыку? Я бы с превеликим удовольствием это сделал, независимо от того, возьмется за это Мейербер или нет. Но я буду держать ухо востро, чтобы понять, хороша ли книга, или нет; и если она не хороша, я должен буду так или иначе сказать ей, что из этого ничего не выйдет. И именно по этой причине я лучше подожду и посмотрю, что она делает. Иногда, однако, мне кажется, что она ничего не предпримет. В таком случае все разрешится само собой, потому что я больше не могу ей напоминать и давить на нее, а с момента получения последнего письма с вопросами, о которых я вам писал, от нее ничего не было слышно.
«Я был бы очень рад, если бы вскоре смог, в соответствии со своим самым искренним желанием, написать что-нибудь драматическое — и особенно для вас. Я не упущу ни одной возможности сделать что-то в этом роде; уверяю вас, что я всегда с радостью писал бы 241 драматическую музыку, но сейчас — с большей радостью, чем когда-либо». И тогда у меня возникает тайное предчувствие, которое говорит мне, что, если я не напишу достаточно хорошую оперу, сейчас, то для васЯ никогда этого не добьюсь. Но в этом вопросе я снова проявляю обычный турецкий фатализм: если чего-то не происходит, значит, этого и не должно было произойти, даже если я сделал все, что мог, чтобы это случилось. И я делаю. Так что я буду рад, если мы снова встретимся в этой жизни, с оперой или без.
«Но хватит о планах! Хватит о контрактах! Я возвращаю вам контракт. Хватит об Англии, Шотландии и Ирландии!»
— И все же нет! Я бы хотел добавить в контракт еще одно условие, только на немецком языке. Я прошу вас, фройляйн Линд, пообщаться с двумя моими друзьями в Лондоне, иногда навещать их, сидеть неподвижно рядом с дамой, которая очень больна и вряд ли получит много удовольствия в этой жизни, и время от времени петь ей песни. Так вы доставите удовольствие и ей, и мне. Это пункт контракта, который вы подписали? Или, скорее, то, что я осмелюсь добавить к нему?
А теперь хватит об этом! Мы здоровы и благополучны во всех важных вопросах, но всевозможные мелкие неурядицы, болезни в семье и прочие заботы не давали нам радоваться жизни в последние несколько недель.
«Затем эта разнородная смесь полуфранцузских обычаев и манер, которая, как я вижу, с каждым днем все больше укореняется в моей стране, вызывает у меня такое внутреннее сожаление, что уже давно лишила меня хорошего настроения. Она проникает во все щели и угла, одним путем — в жизнь, другим — в искусство, третьим — в науку, но нигде не приносит пользы». Его копируют повсюду; оно исчезает, как только на него посмотришь в упор; и все же оно всегда возвращается в своей заимствованной посредственности. Хотел бы я когда-нибудь об этом поговорить Наконец-то я с вами покончил; ведь вы знаете о страданиях так же хорошо, как и я сам, и как все, кто в данный момент имеет хоть какое-то отношение к общественной жизни в Германии. Но какой смысл об этом говорить? И все же «от избытка сердца» и т. д.
«Теперь вы в Мюнхене и встречаетесь со шведскими принцами — так мне рассказывают — и видите моего старого Хаузера в его новом кабинете. Передавайте ему от меня привет. Я тоже однажды был с ним в Мюнхене, и это было очень приятно. Но это было давно! Вы сейчас едете в Вену? Сколько вы пробудете в Мюнхене? А потом сколько в Вене? Что делает фройляйн Луиза?» Были ли вы счастливы во Франкфурте? На все эти и тысячу других вопросов я с радостью получил бы ответ, когда у вас снова появится время написать мне. 242
«Я часто вспоминаю ваш вопрос на рейнском пароходе: не хотелось бы мне снова покинуть Лейпциг? и ваше пожелание, чтобы я не оставался в Лейпциге навсегда, и т. д. и т. п. Вы были совершенно правы, и я прекрасно понимаю, что вы имели в виду. Думаю, через два-три года, самое большее, я выполню свой долг здесь и вряд ли захочу оставаться дальше.[85] Возможно, я бы предпочел Берлин; возможно, Рейн; какое-нибудь очень красивое место, где я мог бы сочинять целыми днями, сколько душе угодно. Но, честно говоря, иногда мне бы хотелось, чтобы вы мне пели.
В конце концов, после долгих колебаний, от идеи итальянского путешествия отказались. Мистер Ламли, похоже, никак не вмешивался в решение этого вопроса и даже не проявлял к нему особого интереса, хотя экспедиция обошлась бы ему в 800 фунтов стерлингов.
Но что касается другого вопроса, о котором Мендельсон, очевидно, написал ему «прямо», как и обещал в письме к госпоже Линд, то он ответил разъяснением, показав, что значение оговорки о частных концертах гораздо важнее, чем предполагал его корреспондент.
Было очевидно, что пункт, касающийся этого вопроса, должен быть сформулирован таким образом, чтобы защитить интересы обеих сторон договора и исключить возможность неверного толкования. Поэтому мистер Ламли предложил добавить в первоначальный документ три следующих пункта:
«(1). Упомянутый пункт не распространяется на концерты, устраиваемые королевой.
«(2). Это не мешает мадемуазель Линд петь безвозмездно, если она сочтет это нужным, на частных вечеринках у друзей или там, куда ее могут пригласить как одну из гостей, даже если впоследствии или в тот момент ей преподнесут подарок за это.
«(3). Если возникнет какой-либо вопрос относительно толкования термина «частные концерты» (‘Concerts particuliers’), а также о том, на каких частных концертах она может или не может выступать, то решение остается за мадемуазель. Линд, и мистер Ламли полностью полагается на ее благородные чувства в этом, как и во всех остальных случаях».
243 Этот пояснительный комментарий, конечно, был вполне удовлетворительным. Что касается условий договора, то в них почти ничего не нуждалось в доработке.
Но не все было так безоблачно. Вдалеке все еще маячила тень — отвратительная тень, которая простиралась от берегов Англии.
Однако в Мюнхене все прошло хорошо, даже более чем хорошо. Герр Хаузер писал Мендельсону:
«Девушка пела здесь так, что слушать ее было истинным и искренним удовольствием. Среди прочих партий она впервые исполнила партию Сюзанны, и ничего более изящного и прекрасного невозможно себе представить. Жаль, что вы не слышали, как она исполнила отрывок Komm du mein Trauter, dass ich Dich kr;nze mit RosenОна была похожа на ангела, и ничего не могло быть прекраснее. Для меня это было самое прекрасное создание из всех, кого я знал. Более того, мюнхенцы хорошо вели себя за пределами дома. Оркестр был в полном восторге. Например, она никогда не приходила в театр на репетицию, чтобы ее не встретили криками и фанфарами! Говорю вам, это был праздник, который невозможно описать. Так что я предпочитаю больше об этом не говорить.
И вот мы в салоне мадам Вихман В Берлине мадемуазель Линд наслаждалась общением со многими выдающимися деятелями прусского литературного и художественного мира, а здесь, у профессора Каулбаха, она познакомилась с самыми талантливыми людьми Баварии. Помимо этого литературного и художественного круга, она нашла теплый прием и в других слоях общества. Принц Максимилиан Баварский, отец нынешней императрицы Австрии, был ее искренним другом, и другие магнаты самого высокого ранга принимали ее с заметным уважением и вниманием. Таким образом, ее пребывание в баварской столице было во всех отношениях интересным. и приятный человек.
Шесть спектаклей в театре и концерт для оркестра были завершены к 8 ноября, после чего она на время уехала из Мюнхена, чтобы вернуться в середине декабря.
Следующее выступление состоялось в Штутгарте, где с 11 по 22 ноября она пять раз пела в театре; 244 один раз — на придворном концерте, устроенном королем Вюртемберга; и на смешанном концерте в пользу бедных, на котором она заработала полторы тысячи пятьдесят рейнских гульденов.
На следующий день после своего первого выступления в Штутгарте она написала своей подруге мадам фон Каульбах:
«Штутгарт, 12 ноября 1846 года».
«Дорогая добрая мадам Каульбах, —
«Вы были так добры, что попросили меня написать вам несколько строк. Мне доставляет такое удовольствие посылать вам эти «несколько строк», что я сразу же сажусь за письмо. Возможно, вы не сможете разобрать мой почерк, потому что, между нами говоря, он ужасно похож на почерк доктора К…; но Гассер, который так хорошо разбирается во всем, что связано с безумием — заметьте, я говорю не о «безумии в хорошем смысле», а о «безумии в плохом смысле», — будет так добр, что поможет вам с этим разобраться».
«Я надеюсь и уверен, что вы сами знаете, как приятно находиться в вашем доме, как счастлив человек, оказавшийся там, и как все у вас приятно и оживляет. Но я должен сказать вам это прямо и воспользоваться случаем, чтобы выразить свою искреннюю благодарность и признательность. Еще во время моего пребывания в Мюнхене я понял, как много мне там нравилось, но теперь я знаю это еще лучше».[86]
Трогательно видеть, с какой теплотой и признательностью высказана эта мысль на все еще незнакомом немецком языке, грамматическая структура которого даже здесь несет на себе отпечаток тех идиоматических трудностей, которые приводят в отчаяние многих иностранцев. Но на языке сердца идиоматические особенности не имеют значения; и именно на этом языке мадемуазель Линд вела переписку со своими немецкими друзьями.
Мадам Берч-Пфайффер она написала следующее:
«Штутгарт, 12 ноября 1846 года».
«Я бы поставил мюнхенскую публику в один ряд с венской.
«Дом великолепен, хотя его размеры поначалу вызывали у меня такое беспокойство, что я твердо решил не петь в нем. Оркестр превосходный».
«Каульбахи относятся ко мне как к родному сыну. Enfin, все хорошо».
245 На следующий день она написала своему опекуну, судье Мунте, на родном шведском языке:
«Штутгарт, 13 ноября 1846 года».
«Мюнхен — прекрасное место, и я снова туда поеду, прежде чем отправлюсь в Вену».
«Все мои планы нарушила ангажемент в Итальянской опере в Лондоне. Там у меня не будет соперничества с Гризи или другими примадоннами, но меня будет поддерживать синьор Лаблаш».
«Директор Оперы преследовал меня повсюду. Поэтому я обратился за советом к Феликсу Мендельсону, который, хорошо зная Лондон и меня, сказал, что мне непременно нужно туда поехать и что было бы крайне неразумно с моей стороны этого не сделать».
«Ламли, управляющий, предложил мне с 1 апреля по 21 августа 140 000 франков, не считая платы за жилье и содержания кареты. И это не так уж плохо. Никому не предлагали и половины такой суммы. Моя судьба действительно сильно изменилась. Но никому об этом не говорите, иначе люди начнут судачить о 1 400 000 миллионах!»
«Итак, я пробуду в Германии недолго. В следующем месяце я, скорее всего, поеду в Вену, а в феврале — в Италию, чтобы выучить язык. Вы не против? Если у меня все получится в Лондоне, я с честью смогу вернуться домой на Рождество, жить той жизнью, о которой мечтает моя душа, и помогать тем, кто мне дорог».
После выступления в Штутгарте мадемуазель Линд отправилась в Карлсруэ, где спела три раза.
Из Карлсруэ она отправилась в Гейдельберг; где 5 декабря она дала концерт с таким успехом, что, когда добралась до своего временного жилья, ее встретили серенадой: в сопровождении факельной процессии студентов; и когда на следующее утро она покинула живописный старый город, его жители выразили ей свою благодарность, подарив поэтическое обращение, напечатанное на длинной узкой ленте из нежного атласа цвета морской волны атласная лента с золотой бахромой на каждом конце.
Оттуда она отправилась в Мангейм, где вечером того же дня (6 декабря) выступила в La Figlia del Reggimento; а 7 декабря приняла участие в концерте, организованном господином Куэ.
Из Мангейма она отправилась в Нюрнберг, где 9 декабря выступила в «Сомнамбуле», а 11 декабря — в «Дочери полка». Чтобы 246 сделать это провинциальное турне незабываемым, достойные бюргеры этого самого причудливого и прекрасного из средневековых городов — родины Альбрехта Дюрера и Петера Фишера, колыбели тех Искусство художественной обработки металла и бесценная ювелирная работа, которыми так славилась Германия в Средние века, — достойные бюргеры Нюрнберга, потомки князей-купцов XV и XVI веков, а также менее знатные мейстерзингеры, процветавшие под руководством знаменитого Ганса Сакса, — в честь ее визита отчеканили медаль.
От Нюрнберга до его «сестры по искусству» Аугсбурга — родины великого рода Фуггеров и нынешнего дома многих его благородных потомков — всего восемьдесят девять английских миль. 13 декабря в Аугсбурге она дала последний концерт, на котором собиралась выступить перед возвращением в Мюнхен.
Для второго визита в Мюнхен были выбраны оперы La Figlia del Reggimento, Дон Жуан и Свадьба Фигаро. Кроме того, был организован концерт для оркестра и исполнение «Сотворения мира» (также в пользу оркестра) 25 декабря.
Это было очередное Рождество, проведенное вдали от дома. Но если ему и не хватало домашнего уюта и простых радостей шведских национальных традиций, то оно было по-особенному посвящено высшим интересам искусства и самым теплым чувствам, которые может испытывать человек.
247
ГЛАВА II.
ВОЗВРАЩЕНИЕ В ВЕНУ.
Через две недели после своего прощального выступления с «Сотворением мира» Гайдна в Мюнхене мадемуазель Линд снова была в работе в Вене, куда она прибыла в последний день 1846 года.
С момента ее первого визита произошли печальные перемены. К ее великому огорчению — ведь она искренне уважала мадам Вивано, в чьем доме ей было так уютно, — та умерла. Поэтому она выбрала для проживания несколько квартир, примыкающих к Театру на Вена- штрассе, известному как Театральное здание. Их она арендовала у господина Покорни и жила там до конца своего контракта.
Но за это время она еще больше сблизилась с семьей герра оберштабсарцта, профессора, доктора фон Йегера, врача с высокой репутацией, чья дочь стала ее близкой подругой, а на милую жену доктора она смотрела как на мать. С этими дорогими друзьями она проводила все свободные дни в сезоне 1847 года. Впоследствии она называла этот период одним из самых счастливых в своей жизни.
Вот что она писала о своих впечатлениях от Вены мадам Берч-Пфайффер:
«Я живу у Покорни, потому что, представьте себе! бедная мадам Вивано, у которой я жил в прошлом году, умерла. Это меня ужасно огорчило. Я пробуду здесь только месяц. К сожалению, «Фельдлагерь» будет поставлен позже, чем я рассчитывал, и я смогу принять участие лишь в нескольких представлениях». Мне еще больше жаль, что так вышло, потому что теперь опера стала совсем другой, и моя роль значительно улучшилась!
«Мейербер ведет себя со мной как ангел. Я не могу не любить его — и я действительно его люблю. Он вкладывает огромные силы в свою работу, и я надеюсь, что она увенчается успехом».
“Лучше обстоят дела здесь, в театре, чем они сами прошлой весной. Но я не так счастлива, здесь, как и в Мюнхене. Я 248сон Мюнхена. Я возвращаюсь туда прямо отсюда, чтобы изучать Итальянский язык очень спокойно у Каульбахов; потому что я не собираюсь Италия. Это увело бы меня слишком далеко с моего пути; и у меня есть прекрасная возможность изучать итальянский с настоящим другом”.[87]
Тем временем мадемуазель Линд по-прежнему оставалась любимицей публики. Для ее повторного выступления 7 января 1847 года была выбрана опера «Дочь полка» под новым немецким названием «Мария, дочь полка».
Успех новой роли Это было неописуемо. Опера стала настолько популярной, что после первых нескольких представлений портрет г-жи Линд в роли «Марии», опубликованный в Мюнхене, появился в домах всех любителей музыки в Вене. Гравюра настолько превосходила по всем параметрам обычные портреты драматических артистов, «выражающие характер», что мы решили сразу же предоставить нашим читателям ее копию, а не приберечь иллюстрацию — как мы изначально собирались сделать — до выхода нашего обзора постановки оперы в Англии.
Wiener Zeitung, которая всегда была более сдержанной в своих похвалах, чем берлинские газеты, на этот раз совсем забыла о своих правилах.
«Ее песня — это звуковое выражение ее внутренней жизни», — говорилось в рецензии. «Ее игра и пение сливаются воедино, и красота драматического выражения идет рука об руку с благородством декламационной манеры исполнения. Такой идеальный, такой душевный голос, такая искренность, такая детская наивностьТакая глубокая поэзия, такая совершенная невинность в пении — редкое явление в мире искусства. В пении фройляйн Дженни Линд мы находим пылкость, чувство, духовную жизнь — драгоценные качества, благодаря которым она облагораживает самые незначительные детали и возвышает их до высочайшего уровня эстетической красоты. И именно из ее творческой силы, вдохновения и отзывчивости проистекает эта эстетическая красота.
Но триумф в Театре ан дер Вин был не единственным приятным событием, которым ознаменовалось начало нового года.
Так случилось, что в это время доктор Роберт и мадам Клара Шуман находились в Вене и давали концерты, имевшие огромное художественное значение. И нетрудно догадаться, что мадемуазель Линд не упустила столь счастливой возможности практически выразить свою благодарность за доброту, проявленную к ней мадам Шуман на ее собственном концерте в Лейпциге прошлой весной.
Дженни Линд
Напечатано с разрешения издательства J. Aibl, Мюнхен.
Дженни Линд в роли «Дочери полка».
249Три первых концерта закончились. На четвертом, последнем, который должен был состояться 10 января, должна была петь мадемуазель Линд. Спрос на билеты настолько превысил предложение, что зал был переполнен до отказа. Концерт прошел с большим успехом. Мадам Шуман играла безупречно. Песни в ее исполнении зазвучали еще ярче благодаря восхитительному аккомпанементу, с которым могли сравниться только произведения Мендельсона.
Читателя не могут не заинтересовать следующие выдержки из дневника, который она вела в то время:
“1847. Суббота, январь. 2.— Рано утром позвонила Дженни Линд, которая встретила меня просьбой спеть на моем последнем концерте, чему я был очень рад. Она отказала всем спасибо, говорю я, за и снова, что она смотрела на него как обязательство; и , что кроме того, что она почитала за честь спеть на моей Концерт.
«Среда, 6 января. — Дженни Линд пришла к нам на репетицию. Она пришла раньше, чем было условлено, и, не застав нас дома, развлекалась с моими двумя детьми, которых мы застали у нее на коленях, когда вернулись. Она милое, одухотворенное создание, и чем больше я ее узнаю, тем больше она мне нравится.
«Воскресенье, 10 января. — дал свой четвертый и последний концерт, который был переполнен до отказа (zum Erdr;cken voll), так что многие люди вообще не смогли найти себе места. Дженни Линд пела чудесно. Такие выступления невозможно забыть».
«Понедельник, 11 января.— Мы зашли к Дженни Линд, которая сразу же, как только мы вошли, крикнула: ‘Вы не дадите еще один Концерт и не позволите мне спеть на нем?’ Мы пробыли у нее довольно долго и я сидел как вкопанный. Я так люблю ее. Она для меня самое теплое, благородное существо, которое я когда-либо встречал среди артистов — и как я могу когда-нибудь забыть ее? Нужно знать ее, и знать основательно, чтобы любить ее так, как люблю я. Мы говорили о многом, в том числе о Стокгольме. Она взяла с меня обещание, что я останусь с ней, когда приеду туда, и не уеду, пока она сама не приедет. могла бы принять участие в моих концертах. Это было очень мило с ее стороны. Я мог бы обнимать ее все время!»[88]
250 Зимой было много других концертов. Один из них — частный, в доме великой княгини Российской; вечерний концерт, устроенный эрцгерцогиней Софией, матерью нынешнего императора Австрии, и еще один, устроенный императрицей, супругой императора Фердинанда. Члены императорской семьи с самого начала относились к талантливой «гостье» с почтением и принимали ее с особым вниманием. Они всегда слушали ее пение с неподдельным удовольствием.
Помимо участия в придворных представлениях, мадемуазель Линд пела на концерте, устроенном маленькой Вильгельминой Нерудой — ныне леди Халле, которому тогда было чуть больше шести с половиной лет, уже успел прославиться в Вене как юный скрипач. На одном из последующих выступлений все вырученные средства были распределены поровну между Kinderspital, или Детской больницей, и Kleinkinderbewahranstalt, или Домом малютки. Оба учреждения получили щедрую помощь.
Пока происходили эти события, Мендельсон писал ей:
«Лейпциг, 19 февраля 1847 года.
«Мы с вами давно не разговаривали, моя дорогая фройляйн. Почему я должен начать письмо именно так и почему у меня было так тяжело на сердце, когда доктор Шуман принес мне ваше письмо, задержавшееся с 20-го числа прошлого месяца, — об этом я когда-нибудь расскажу вам в подробностях, устно».
«Сегодня я хочу попросить тебя об одной услуге. Тебе это покажется скучным, поэтому я сразу перейду к делу. Я не могу оставить это без внимания».
«Когда вы сомневались, стоит ли ехать в Англию, вы однажды проявили достаточно доверия ко мне, чтобы спросить моего мнения. В связи с этим у меня есть кое-что на уме».
«В предпоследнем письме вы пишете: «Ламли полностью берет на себя контракт Банна: это у меня в письменном виде.» Не будет ли с моей стороны чрезмерной наглостью, если я попрошу вас, как только у вас появится свободная минутка, сообщить мне, где именно Ламли написал эти строки? т.е. прислать мне копию слов, в которых он обязуется взять на себя выполнение контракта, и сообщить, есть ли эти слова в вашем договоре с Ламли или где-то еще?
«Мне кажется, что я заметил, как вы расстроились из-за этой просьбы, но не стоит. Я чувствую, что не выполнил бы свой долг должным образом, если бы не попросил вас прислать мне этот экземпляр, а затем, 251 узнав все подробности, не высказал бы свое мнение более подробно. Заранее я не могу вам его дать, и, если вы позволите себе рассердиться из-за моей назойливости, я скажу, что вы сами виноваты. Рассказав мне столько, вы дали мне право расспросить вас еще, фактически возложив на меня такую обязанность.
«Несколько дней назад здесь был герр Арнеманн, и мы все обсудили. Но никто не разбирается в этих вопросах лучше меня, потому что мне часто приходилось иметь дело с англичанами. Именно поэтому я не хотел бы сказать что-то не так или вполовину. Именно поэтому et c;tera, et c;tera.»
«Ламли начал присылать мне либретто для оперы всего три недели назад. Мне кажется, что невозможно успеть подготовить музыку к спектаклю к этому сезону — то есть самое позднее к маю, — и я сомневаюсь, стоит ли мне вообще браться за эту работу. Лучше я начну и сделаю все, что в моих силах, или не буду начинать вовсе, потому что, как я уже говорил, чувствую, что не смогу ее закончить». В связи с этим уже возникло много разногласий, но я расскажу вам обо всем viv; voce.
“Мадам Берч-Пфайффер я — как я уже решил — написал больше ничего. Но недавно она написала мне, совершенно неожиданно, чтобы сказать, что по многим причинам, к ее самому горькому сожалению, ей не приходила в голову мысль написать для меня либретто. На это, однако, я не ответил: и я думаю, что теперь мы пришли к единому мнению .
«Это письмо похоже на комнату, в которой люди устроили розыгрыш и перевернули всю мебель вверх дном. Очень утомительно приводить все в порядок и расставлять по местам. Но все равно это нужно сделать, и только после этого там снова можно будет жить с комфортом. Не утруждайте себя этой уборкой».
«Слава богу, у нас дома все хорошо! И мы все думаем о тебе каждый день. Издательство «Брайткопф и Гертель» только что прислало мне первый экземпляр нового квартета Германа Вихмана, который они сейчас издают. Несколько месяцев назад я снова гостил в доме Вихмана и был очень доволен вашим портретом, написанным Магнусом, который теперь висит там вместо вашего.
«Я часто вспоминал твои слова о Лейпциге, которые ты не раз произносила, когда мы были на Рейне. Я верю, что ты была права, и рано или поздно мне придется последовать твоему совету».
«Мой слуга, к которому я был привязан так же сильно, как вы к своей Аннет, умер в нашем доме после продолжительной болезни. Меня позвали ночью, и, как только я пришел, он умер. С тех пор я так и не смог прийти в себя».
252 «Иоахим вчера великолепно сыграл на концерте. Он первоклассный парень. Кроме того, этой зимой музыка здесь звучит не очень хорошо, как-то грубо».
Однако оставим эти темы и перейдем к описанию нового триумфа, который вызвал немалый ажиотаж в Театре на Вена-Ринг.
253
ГЛАВА III.
ТЕНЬ.
Уже 2 декабря 1846 года Мейербер обратился к королю Пруссии с просьбой о двухмесячном отпуске, который он получил. Он хотел выпустить переработанную версию оперы Das «Фельдлагер в Силезии» в австрийской столице; 18 февраля 1847 года она была впервые представлена там с некоторыми изменениями в либретто, призванными сделать ее более приемлемой для венской публики, и под новым названием «Велька». Спектакль имел оглушительный успех. Он шел без перерыва в течение тринадцати вечеров, его прервало только представление «Сотворения мира», в пользу оркестра; и знаменитое трио для Вельки и двух флейт — впоследствии перенесенное в «Северную звезду», где оно стало главным украшением программы, — сразу же приобрело огромную популярность.
Однако мадемуазель Линд была настолько недовольна, что, когда осыпались последние цветы и стихло эхо последних аплодисментов, она покинула сцену в отчаянии от того, что считала позорным провалом, и с полной уверенностью в том, что сам Мейербер упрекнет ее за то, что она не оправдала его прекрасную оперу.
Мы уже упоминали, что среди ее самых близких друзей в Вене в 1847 году были профессор фон Йегер, его жена и дочь. В их доме она проводила большую часть свободного времени.
Последняя из названных дам, фройляйн Августа фон Йегер, прекрасно помнит первое представление «Вельки» . Когда опустился занавес, они с матерью поспешили в гримёрку Линд, чтобы поздравить её с новым триумфом. Они нашли ее в белом одеянии, в котором она, как очищенный дух, только что вознеслась на небеса, в окружении цветов, которые были брошены на сцену, а потом принесены в ее комнату. 254Она заливалась слезами раскаяния за свое «несовершенное пение», которое «испортило оперу».
Пока они пытались ее утешить, кто-то постучал в запертую дверь. Это был Мейербер, умолявший впустить его. Прерывающимся от рыданий голосом она крикнула через закрытую дверь: «О! Господин директор! Простите меня за то, что я так плохо пела и испортила вашу оперу!»
— Но вы пели божественно! — сказал Мейербер. — Все было великолепно. Я пришел, чтобы поблагодарить вас! Поблагодарить вас!
Но она не желала, чтобы ее утешали. Что бы ни думал Мейербер, она не соответствовала своему идеалу. Она не могла ни удовлетворить себя, ни смириться с тем, что удовлетворяют другие.
В вечер этого памятного первого выступления она получила высокую награду — красивую медаль от имени венских любителей искусства. Однако это признание было не последним в сезоне.
28 марта 1847 года фрейлине Линд по приказу императора Фердинанда был вручен официальный диплом, удостоверяющий ее звание камер-певицы при Его Императорском Величестве. Документ был подписан обер-гофмейстером графом Морицем фон Дитрихштейн, и в нем не только признавались таланты художницы, но и особо отмечалось «благородное и человеколюбивое чувство», с которым она посвятила свои таланты «продвижению благотворительных идей».
Одновременно с этими знаками почтения и уважения Вилька продолжала давать непрерывные представления в Театре ан дер Вин. Последнее представление было предпоследним в сезоне, а в последний вечер — 7 апреля — мадемуазель Линд выступила в «Норме» в свою честь с блестящим успехом, который так часто описывали, что нет нужды повторять подробности в данном случае.
Однако эти события связаны скорее с историей Венского сезона 1847 года, чем с более частной жизнью героя наших воспоминаний.
Что касается последнего, мы предпочитаем предоставить мадемуазель Линд возможность высказаться своими словами. Следующее письмо к мадам Вихманн показывает, что привязанность мадам Шуман к ней была взаимной:
«Вена, 20 января 1847 года.
«Я так хорошо знаю твою любовь и самоотверженную доброту по отношению ко мне, 255 что ни на секунду не опасаюсь, что ты рассердишься, если я пришлю кого-нибудь к тебе домой. Разве не так? Ты не рассердишься на меня?»
— Я имею в виду Шуманов.
«Вы, конечно, знаете, что ее талант поистине великолепен. Вы, конечно, часто слышали о ней как о Кларе Вик. Они оба такие превосходные и благородные, по-настоящему благородные люди, что доставят вам огромное удовольствие. Пожалуйста, дорогая моя, примите этих двух дорогих вам людей с добротой и как друзей, ради себя и ради меня. Жена очень чувствительная, и вы увидите, что она совершенно исключительная женщина. Он композитор полон духа, и скромны до последней степени. Я спросил их, есть ли у них знакомые в Берлине; и мне показалось, что настоящих друзей у них нет. И тогда я вспомнил о вас; и вы прекрасно понимаете, как я буду вам благодарен.
— Ах, да! Когда я снова тебя увижу? Mon Dieu! Эта жажда покоя одолевает меня почти невыносимо, но время летит быстро, и ни один смертный не будет так рад, как я, когда наконец вырвусь на свободу.
Следующее письмо написано три недели спустя:
«Вена, 13 февраля 1847 года.
«О чем ты только думаешь! Я еду в Париж! Кто тебе такое сказал? И как я мог допустить такую мысль, не посоветовавшись с тобой!»
— Нет, дорогая Амалия. Я не только не собираюсь в Париж, но, похоже, даже в Лондон не поеду.
«Банн не откажется от контракта, а я не могу туда поехать, пока он этого не сделает, потому что он угрожает посадить меня в тюрьму!!! Говорю тебе, Амалия, я бы с ума сошла от радости, если бы мне не пришлось туда ехать! Mon Dieu! А вдруг так и случится!»
«Мне сделали все возможные предложения из Парижа, но мне не нужно было и секунды, чтобы все обдумать.
«Я сойду со сцены — и мне больше ничего не будет нужно в этом мире».
«Я чувствую себя вполне хорошо, и здесь у меня все более чем отлично. «Дас Фельдлагер» еще не готов, но его поставят на следующей неделе, и все идет очень хорошо. Опера, несомненно, произведет фурор здесь, в Вене».
«Я радуюсь, что мне доставляет такое удовольствие слышать об успехах Виардо Гарсиа в Берлине. Я никогда ни на секунду не завидовал. Скажите это Тауберту: он считает меня довольно слабым в этом отношении».
256Тень быстро, но незаметно приближалась. Тому, кто не знал, насколько она нереальна, она могла показаться темной и зловещей.
Были предприняты целенаправленные попытки убедить мадемуазель Линд в том, что, если она приедет в Англию, ее посадят в тюрьму. Есть веские основания полагать, что она в это верила. И эта вера приводила ее в ужас. На письмо, которое она написала Мендельсону примерно в это время, он ответил так:
«Лейпциг, 14 марта 1847 года.
— Моя дорогая фройляйн,
«Ты прекрасно знаешь, как я радуюсь, когда получаю от тебя письмо. Но в твоем последнем письме есть кое-что, что заставляет меня чувствовать себя очень неловко, — точнее, все письмо в целом. В одном месте ты пишешь, что тебе грустно, тревожно и ты не можешь уснуть; кроме того, письмо кажется мне взволнованным, и именно это меня беспокоит».
Поэтому сегодня я пишу тебе эти несколько строк, хотя трудно вести беседу и давать советы, находясь на расстоянии многих миль и в пути, который займет несколько дней. Кто знает, может быть, к тому времени, когда это письмо дойдет до тебя, ты уже все забудешь и снова повеселеешь? Так будет даже лучше. Тогда ты можешь оставить его непрочитанным, и оно все равно достигнет своей цели.
«Но если вы все еще не в себе и не в ладу с собой, когда это случится, и если в этом виновата английская политика, то, умоляю вас, моя дорогая фройляйн, не позволяйте вашей рассудительности, такой остроумной и естественной, страдать от ужасных криков с той и другой стороны, от всех этих волнений и бед. »В конце концов, главное преимущество чистой совести здесь, на земле, заключается в том, что это единственное, чего никто не может у вас отнять; что под ее руководством вы пройдете через все ссоры и драки на своем пути и достигнете цели невредимым, а другие... Можно удивляться чьей-то смелости, чьей-то мудрости и еще многому другому, но на самом деле все дело в простой и честной добропорядочности. Так было всегда и так будет снова и снова.
— Признаюсь, после всего, что вы мне рассказали, я бы предпочел, чтобы вы не обещали Ламли поехать в Англию, и особенно я бы предпочел, чтобы вы не предлагали Банну такую сумму за контракт, как вы мне рассказали. Мне очень жаль, что вы это сделали, но раз уж вы это сделали, дело сделано. И здесь, опять же, все складывается наилучшим образом, если только вы не позволите этому нарушить ваш покой и душевное равновесие. Ведь вы прекрасно знаете, что поступили правильно и благородно.
257«Более того, я знаю, что в Англии у вас будут более преданные друзья, более радушный прием и больший триумф, чем где бы то ни было, а это о многом говорит. И я знаю, что не отказываюсь ни от одного слова, которое я когда-либо говорил вам об этом, несмотря на Банна, и Ковент-Гарден, и их письма, и газетные статьи, которые в конце концов стали почти смехотворными. Но я искренне надеюсь, что Банн и Ковент-Гарден...» Гарден — а на данный момент они одно целое — не станет унижаться, чтобы принять ваше предложение и выкупить у вас контракт; за то, что для них важнее любых денег, не то чтобы вы должны были петь для них, но... не пой для Ламли; в этом вся загвоздка.
Тем не менее я совершенно уверен, что вы просто сделаете то, что считаете правильным, и, смирившись с последствиями, будете очень рады, что поступили правильно. Я ничего не смыслю в политике, хитроумии и чрезвычайной проницательности, и вам тоже не стоит об этом беспокоиться. Что касается того, что можно было или следовало сделать, то это не вопрос — если вообще есть какой-то вопрос. И, помимо всего этого, я не могу себе представить, что именно тревожит и пугает вас. Вы прекрасно знаете, что намерены исполнить свой долг, и можете быть уверены, что я на вашей стороне. На самом деле очень редко случается, что исполнение долга приводит к такому счастью и таким друзьям, которые ждут вас в Англии. Я уверен, что вы поступили бы точно так же, если бы вас ждала толпа врагов; но, поверьте мне, они станут вашими друзьями. Вас будет нести на своих плечах целая нация — а это действительно нация! — и в конце концов вы сами будете этому радоваться.
Я совершенно бескорыстно даю вам такой совет, потому что мне кажется маловероятным, что мы встретимся в Англии. Если я вообще поеду туда в этом году — а это еще под вопросом, — то отправлюсь из Парижа в начале апреля и пробуду там до начала мая. А вы вряд ли приедете в Лондон раньше начала мая.
«Я так хорошо все себе представлял: показать тебе мои любимые места и познакомить с двумя моими самыми близкими друзьями. Но если этого не случится, мы скоро встретимся где-нибудь еще, и я уверен, что мы встретимся такими же, какими были».
По правде говоря, страх мадемуазель Линд был совершенно беспочвенным. Но для нее он имел роковое значение. Ее невозможно было убедить в том, что на самом деле ей нечего бояться, хотя она была готова выкупить свою свободу ценой почти донкихотской щедрости — 258 предложением отменить контракт за 2000 фунтов стерлингов. Мистер Банн отказался принять это предложение.
Таково было положение дел, когда мадемуазель Линд исполнила свою последнюю песню в Вене.
В то время как по одну сторону Ла-Манша она мучилась от страха за свою жизнь, мистер Ламли, по другую сторону, был охвачен тревогой за судьбу театра Её Величества, которая буквально висела на волоске. Кто скажет, кто из этих двоих страдальцев пережил больше душевных мук? Над кем из них тень нависала тяжелее?
259
КНИГА VII.
ВЕРХОВЕНСТВО.
ГЛАВА I.
ТРУДНОСТИ УПРАВЛЕНИЯ.
Театр Её Величества открылся в новом сезоне во вторник, 16 февраля 1847 года, среди множества сомнений и недоумений, которые могли бы повергнуть в ужас даже самого смелого импресарио.
Хотя в наши планы не входит описывать катастрофические заговоры и самоубийственные интриги, которые, к несчастью, похоже, стали неотъемлемой частью закулисной жизни театрального менеджера, для полного понимания нашего повествования необходимо, чтобы читатель ознакомился хотя бы с результатами долгой череды разногласий, которые в тот знаменательный период, о котором мы сейчас рассказываем, особенно затрудняли управление Театром Её Величества.
На протяжении многих лет «Лирической сценой» железной рукой управляла группа артистов с мировой известностью, которых не без оснований называли старой гвардией Оперы.
Имена месдам Гризи и Персиани, синьоров Рубини, Тамбурини и Лаблаша стали широко известны по всей Европе. Их влияние было настолько велико в Лондоне, Париже и Санкт-Петербурге, что ни один управляющий, каким бы деспотичным он ни был, не мог безнаказанно противиться их воле и желанию.
Мистер Ламли протестовал против такого положения дел с энергией, которая делала ему бесконечную честь, хотя в конечном счёте ему пришлось дорого заплатить за свою решительность.
Между руководством 260 и синьором (впоследствии сэром Майклом) Костой, который занимал ответственную должность дирижёра в театре Её Величества на протяжении целых шестнадцати лет, давно назревали разногласия. Спор достиг апогея в 1846 году; Синьор Коста подал в отставку, и вакантный пост был предложен и должным образом принят мистером Бэлфом. После этого старая гвардия почувствовала, что на них нападают в лице их дирижёра, в полном составе покинули труппу и, за одним примечательным исключением, отказались продлевать контракты. Синьор Лаблаш, не менее известный своим высоким чувством чести и благородством, чем великолепным голосом, блестящим артистическим чутьем и манерой держаться, — единственный остался верен театру, который стал свидетелем его самых блистательных триумфов. Он не только отказался присоединиться к коалиции, но и до самого конца делал все возможное, чтобы предотвратить разрыв между директором и труппой. Однако его добрые намерения были отвергнуты. Синьор Рубини уже ушел со сцены и, следовательно, не имел никакого отношения к ссоре. Однако мадам Гризи и Персиани, а также синьоры Марио и Тамбурини разорвали все связи со «старым театром» и во вторник, 6 апреля 1847 года, открыли первый сезон «Королевской итальянской оперы» в Ковент-Гардене великолепным представлением оперы Россини Семирамида.
Надо признать, что для управляющего театром Ее Величества ситуация была довольно неловкой.
К счастью для сезона 1847 года, энергия мистера Ламли никогда не проявлялась так ярко, как в тот момент, когда он столкнулся с, казалось бы, непреодолимым препятствием. Надвигающаяся грозовая туча — поначалу довольно мрачная, а с каждым днем все более и более темная — возможно, была необходима для того, чтобы в полной мере продемонстрировать его управленческие способности. Тем не менее перспективы были весьма мрачными.
Сезон открылся 16 февраля оперой Доницетти «Фаворитка», в которой главные партии исполняли мадам Санкьоли, а также синьоры Гардони, Суперки и Буше — последние трое были совершенно неизвестны публике в Театре Её Величества. Но этих представлений, конкурировавших с блестящими постановками в Ковент-Гардене, было явно недостаточно, чтобы удовлетворить спрос. Единственная надежда руководства заключалась в первом появлении на сцене Дженни Линд.
Какой бы сложной ни была ситуация, никто ни на минуту не усомнился в том, что 261 появление новой примадонны в этот критический момент спасёт театр. Синьор Лаблаш, к мнению которого нельзя было не прислушаться, настоятельно советовал руководству пригласить её. За несколько месяцев до этого он написал по этому поводу следующее письмо мистеру Ламли.
«Неаполь, 12 октября 1846 года».
«Дорогой мистер Ламли, — с большим сожалением узнал из вашего последнего письма, что мадемуазель Линд испытывает некоторые трудности с приездом в Лондон. Очень жаль, что эта превосходная артистка не знает ни Лондона, ни исключительного положения вашего театра в предстоящем году. Она никогда не найдет более благоприятного момента для своих интересов и репутации». Попытайся, в конце концов, повлиять на нее и дать ей понять, что она окажется в окружении братьев и друзей, а не интриганов-художников., как это, к сожалению, часто бывает. Ее успех не вызывает сомнений. Я отвечаю за это перед вами; и вы, зная меня, поймете, что я готов сделать все, что в моих силах, чтобы помочь ей. Дело не только в ее огромной репутации как артисткиЭто дает мне такое убеждение; но о ней хорошо отзываются как о женщине. Говорю вам откровенно, что я, как вам известно, был другом Пасты и Малибрана и буду очень горд, если смогу сказать: «Я друг Линд». Если вы считаете это необходимым, я сам напишу ей письмо, и если она меня знает, то не усомнится в моих словах. Простите меня, мой дорогой мистер Ламли, если я вмешиваюсь в ваши дела, но вы знаете мой принцип: «Искусство превыше всего». Не забывайте меня и помните, что вы всегда можете на меня положиться.
“Ваш всецело преданный
«Л. Лаблаш».[89]
Тем временем положение управляющего становилось все более и более затруднительным, но он, как всегда, показал себя на высоте. Передав фактическое управление театром в руки доверенного подчиненного, он тайно покинул свой пост в антракте между актами оперы в последний вечер перед закрытием театра на пасхальные каникулы. Он поспешил прочь в вечернем костюме, чтобы успеть на поезд до Кале, и у него оставалось всего полчаса на все приготовления к долгому путешествию. Он ехал днем и ночью, пока не оказался лицом к лицу с этой дамой. которого он искал в Вене; и в то время как те, кто был больше всех заинтересован в успехе этого плана, были доведены почти до 262 На грани отчаяния, в пятницу, 16 апреля, он с радостью вернулся к своим обязанностям в Лондоне, привезя с собой радостную новость о том, что мадемуазель Линд действительно едет в Англию и ее прибытия можно ожидать со дня на день.
В то время как подписчики «Оперы» с нетерпением ждали ее появления на сцене, другая часть музыкального мира была в таком же воодушевлении из-за приезда Мендельсона, который по приглашению «Священного гармонического общества» 12 апреля в десятый и последний раз приехал в Лондон, чтобы дирижировать четырьмя представлениями своей новой оратории «Илия» в Эксетер-холле.
Во второй половине дня в субботу, 17 апреля 1847 года, великий композитор, ничего не знавший о переговорах, которые велись с начала недели, совершенно случайно зашел к миссис Гроут, которая пригласила мадемуазель Линд погостить в ее городской резиденции на Экклстон-стрит, пока дом, предоставленный ей за счет дирекции, не будет готов к ее приезду.
Мендельсон был в восторге от услышанной новости и с лёгкостью согласился остаться до приезда друга, хотя задержка казалась бесконечной. Они с хозяйкой дома гуляли по западной стороне Белгрейв-сквер, время от времени поглядывая на дверь дома на Экклстон-стрит и с нетерпением ожидая появления гостей. Их терпение было на исходе, но через три четверти часа ожидания они были вознаграждены видом двух четырехколесных карет, доверху нагруженных чемоданами. Они поспешили к двери и, не теряя времени, приветствуя свою подругу в стране, которой было суждено в скором времени завоевать более блестящую и прочную репутацию, чем у любой другой певицы того времени.
Мадемуазель. Линд “выглядела испуганной и сбитой с толку”, но просветлела. заметно под влиянием сердечного приема, с которым ее встретили. Усталые путешественники быстро освежились. Мендельсон неохотно покинула вечеринку после нескольких минут беседы; и позже вечером, после часа или двух отдыха, в котором она так остро нуждалась, почетный гость сопровождала хозяина и хозяйку в их ложу у Ее Величества. Театр — № 48, на бельэтаже.
Через несколько минут после прибытия гостей мистер Ламли 263 заглянул в ложу, а ближе к вечеру пришел синьор Лаблаш, чтобы засвидетельствовать свое почтение великому артисту, дружбы с которым он так искренне желал. Это, естественно, привлекло внимание; и, спустя некоторое время, каждый пытливый взгляд в противоположных ложах, каждый взгляд из партера, каждый лорнет в огромном зрительном зале был направлено в сторону коробки, в которой лежит Mdlle. Линд села. Она сначала казалась очень встревоженной. Более того, размер зала — намного больше, чем в Берлинской и Венской оперных театрах, — серьезно встревожило ее, хотя управляющий заверил ее, что акустика здесь идеальная. Однако с течением вечера она, похоже, осмелела и, очевидно, прониклась большим интересом к представлению, которое внимательно слушала на протяжении всего вечера. Однажды она шепнула своей хозяйке: «Думаю, я могу играть не хуже, а может, и лучше». [90]
Через несколько дней после этого мистер и миссис Грот устроили званый ужин, чтобы познакомить свою гостью с несколькими друзьями-музыкантами, которые особенно хотели с ней познакомиться. Среди гостей были Мендельсон, Лаблаш и мистер Ламли. Вечером Мендельсон сел за фортепиано и, немного импровизировав, спросил у мадемуазель. Линд должна была спеть ‘Auf Fl;geln des Gesanges’ — песню, с которой она произвела такой фурор в Лейпциге. Она охотно согласилась, но из-за сильного волнения сфальшивила не меньше, чем в тот раз, когда пела ‘Perche non ho— Гарсии, в Париже. Впоследствии она объяснила, что ее пугало присутствие Лаблаша, хотя он, конечно, ни о чем не догадывался и со своей неизменной добротой пытался приободрить ее, напевая забавные неаполитанские канцоныВ ней он был неподражаем в своем изящном юморе. Затем снова заиграл Мендельсон, а после него мадемуазель Линд, вернув себе уверенность, исполнила одну из своих характерных шведских мелодий, продемонстрировав свой особый талант с таким успехом, что публика была в восторге, а синьор Лаблаш выразил свое восхищение с такой теплотой, что не оставалось никаких сомнений в его искренности. За этим последовали еще несколько песен, спетых с тем же успехом, и «частное прослушивание» было признано успешным.
Тем не менее необъяснимый страх перед публичными выступлениями в театре оставался таким же сильным, как и прежде. Хотя Мендельсон почти каждый день звонил, чтобы подбодрить свою подругу, она не могла 264Она не соглашалась ни на репетицию, ни на встречу с дирижером — мистером Балфом. В конце концов она призналась хозяйке, что ее страхи непреодолимы, и попросила ее поговорить с мистером Ламли о расторжении контракта. Удар был сокрушительным, но управляющий мудро решил подождать, надеясь, что, поразмыслив, она поймет необходимость выполнить свои обязательства. И это событие доказало, что он был прав.
Однажды, вскоре после этого, когда дамы ехали вместе в экипаже, мадемуазель Линд спросила, как идут дела в Опере. «Никак, — был ответ. — Она совсем замерла. Никто не хочет брать ни ложу, ни место в партере в нынешней неопределенности. Публика ждет вашего появления, а тем временем директор каждую ночь теряет деньги».
Прямота этого ответа, каждое слово которого было чистой правдой, похоже, застала ее врасплох. Она сидела молча, пока карета не остановилась у дома ее подруги, а затем, прежде чем выйти, сказала ей: «Если вы сегодня увидите мистера Ламли, пожалуйста, передайте ему, что я буду в театре в следующий понедельник». Однако в тот вечер она сама встретилась с мистером Ламли на званом ужине в доме барона Рехузена, шведского посла, и таким образом смогла передать свое послание обрадованному режиссеру. Репетиция состоялась в тот же день день был назначен, и с этого момента все сомнения были позабыты. Она с глубочайшим интересом следила за приготовлениями к своему приезду дебют. На репетициях, которые она посещала с неизменной пунктуальностью, она приводила в восторг дирижера и вызывала восхищение у всех, кто был с ней на сцене или в оркестре. Она с неутомимым усердием разучивала свою партию — совершенно новую для нее на итальянском языке. Для своего первого выступления она выбрала роль Алисы в «Роберто-Дьяволе». Это была одна из ее самых удачных ролей...и она чувствовала, что обстоятельства, связанные с ее первым выходом на переполненную зрителями сцену, в костюме пилигрима, без важных вокальных партий, которые ей предстояло исполнить до постепенного ухода хора, дадут ей время собраться с силами, если она вдруг занервничает. Действительно, она не могла бы выбрать оперу, более подходящую для такого случая; и все было готово к ее выступлению 4 мая.
265
ГЛАВА II.
ТРИУМФ.
Когда настал тот судьбоносный день, волнение публики было непревзойденным даже для самых давних посетителей театра Ее Величества.
С раннего полудня колоннада на Хеймаркет была заполнена толпой дам и джентльменов в вечерних нарядах, терпеливо ожидавших, когда освободятся хорошие места в партере. Вереница экипажей казалась бесконечной. Когда в половине восьмого двери открылись, давка была ужасающей. Дамы едва держались на ногах, их прижимали к барьерам с такой силой, что ни они, ни их защитники не могли сопротивляться. Ни в партере, ни даже в «галерее за три шиллинга» нельзя было найти «стоячие места» ни за какую цену. Разочарованные зрители продолжали осаждать двери театра. Многие из тех, кому удалось попасть внутрь, были зажаты в углах, откуда не было видно сцены. Королева, принц-консорт, вдовствующая королева и герцогиня Кентская занимали королевские ложи слева от сцены. Мендельсон сидел в партере со своим другом, мистером Гроте. И в каждом уголке дома толпились самые блистательные представители лондонского общества, демонстрируя свой талант, моду и богатство.
Когда поднялся занавес, волнение было неописуемым. Через несколько минут после этого мадемуазель Линд, которую прислужники Роберто вывели на сцену в платье пилигрима, была встречена бурными аплодисментами, которые на континенте обычно приберегают до тех пор, пока дебютантка не завоюет свой венец. Она казалась одновременно растроганной и удивленной, но скоро взяла себя в руки.
К счастью, в течение некоторого времени после появления «Алисы» действие в основном сосредоточено на «Роберто» и хоре. Это дало мадемуазель Линд время прийти в себя. 266 Когда она осталась наедине с принцем, то сказала ему, что его матери больше нет в живых: «Concesso, ah! non ti fia, n; udirla, n; pi; vederla». Ах! non pi; vive! — выражение невыразимой печали, с которым она произнесла эти трогательные слова, вызвало в доме столько искреннего восхищения, что всем присутствующим стало ясно: ее репутация уже обеспечена.
С этого момента и до финального спуска занавеса спектакль был чередой триумфов. Даже самые искушенные критики были поражены новой примадонной. исполнение роли «Алисы» превзошло по поэтической красоте, не говоря уже о подлинной драматической силе, все предыдущие воплощения этого персонажа на сцене. Все сильные эмоции, которые последовательно вызываются развитием разнообразных сюжетных линий, а также второстепенные черты, необходимые для их объединения в единое целое, были изображены с такой правдивостью, что затмевали все предыдущее, достигая своей естественной кульминации в терцетто, которое непосредственно предшествует финалу пятого акта — сцене, которую мадемуазель Линд сделала своей визитной карточкой. Спустя много лет писатель осмелился напомнить мадам Гольдшмидт, что она исполнила этот отрывок с таким выражением, какого он никогда не слышал ни у одного другого артиста. «Как я могла объяснить, как я его исполняла? — сказала она. — Я стояла справа от мужчины, а Демон — слева, и все, о чем я могла думать, — это как его спасти».
Именно эта удивительная способность забывать себя в роли, которую она играла, стала основой ее драматического успеха. Однажды она сказала мистеру Нассау-старшему, который расспрашивал ее на эту тему, что для нее это было бы своего рода обманом, если бы, притворяясь «Алисой» или «Лючией», она думала о себе. «Я почти никогда не думаю о том, какой эффект это произведет Я играю, — сказала она, — и если мне иногда приходит в голову какая-то мысль, это портит мою игру. Мне кажется, что, когда я играю, я полностью прочувствую все эмоции персонажа, которого изображаю. Я Я представляю себя — и даже верю, что нахожусь в ее положении; и никогда не думаю о зрителях.
Интересно сравнить эти замечания с историей, рассказанной на странице 49 о сентиментальной болтунье, которая однажды спросила мадемуазель Линд, о чем она думает, пока цепляется за придорожный крест в знаменитой сцене, изображенной на нашей гравюре. Она даже не снизошла до того, чтобы объяснить, насколько полностью она была 267 поглощена страхами перепуганной девушки, которую изображала. но холодно ответила: «Полагаю, я думала о своей старой шляпке». И до сих пор остается под вопросом, не упустил ли ее собеседник из виду презрительную усмешку, скрывавшуюся за ответом, и не принял ли ее за чистую монету. au grand s;rieux.
Гравюра, на которой бородатый мужчина в средневековом одеянии обвиняюще указывает на женщину, стоящую на коленях и прижимающуюся к каменному кресту.
Когда опера закончилась, королева, которая на протяжении всего вечера неоднократно выражала свое крайнее удовлетворение, 268похвалила мистера Ламли тоном и манерой, которые свидетельствовали о том, какое глубокое впечатление на нее произвело представление. «Какая прекрасная певица!» «Какая актриса!» «Какая очаровательная!» «Какая восхитительная!» Именно такие восклицания срывались с уст Ее Величества, «которую, — сказал довольный управляющий, — я никогда прежде не видел столь воодушевленной».[91]
Описывая этот интересный разговор с Ее Величеством, мы постарались в точности повторить слова самого мистера Ламли. Но нам есть что добавить.
Из источника высшей инстанции[92] мы можем подтвердить его слова о глубоком впечатлении, которое она произвела на Ее Величество. Голос мадемуазель Линд, одновременно нежный и мощный, округлый, мягкий, гибкий, ее очаровательная внешность, трогательная естественность игры и грациозность движений — все это было высоко оценено этим талантливым музыкантом и чутким критиком. Всех поразила игра мадемуазель Линд в сцене с Бертрамом, где она вцепилась в крест. Божественная защита; но прекрасный порыв, который многие не заметили, заставил ее упасть на колени в конце Припев, в котором поется о спасении Роберто, не ускользнул от внимания королевы и вызвал у Ее Величества выражение искреннего восхищения.
Весь спектакль, по сути, был одной продолжительной овацией. Больше ничего не требовалось. Теперь можно было не беспокоиться о будущем, какие бы новинки ни показывала конкурирующая труппа. Руководство было спасено, ведь триумф был столь же долговечным, сколь и полным.
На следующий день ведущая лондонская газета раскритиковала спектакль. Критика была содержательной и демонстрировала глубокое понимание его достоинств.
«Если наши ожидания были велики, то надо сказать, что они более чем оправдались. Восхитительное звучание органа — богатый, насыщенный звук — было чем-то совершенно новым и необычным. Слушатели не знали, что и думать. Они снова и снова слушали певцов, но здесь, в этом чудесном месте, рождалось новое ощущение. Длинные ноты, наполненные богатством звучания, и самые тихие фортепианные
269не теряя ни на йоту своего качества, звучали восхитительно как громко, так и шепотом, наслаждаясь публичным вниманием и покоряя сердца слушателей. Касание меццо-воче, которым она завершала прелестную арию Quand je quittais la Normandie, было совершенно восхитительным благодаря своей быстроте и ровному звучанию. Эту арию восторженно исполняли на бис, размахивая шляпами и платками. Даже то, как она произнесла первые две-три ноты своего романса, Va dit-elle, — настолько поразила публику, что та прервала ее выступление бурными аплодисментами и заставила остановиться.
«И как актриса она производила не менее сильное впечатление. В ней нет условности — она не хватается за сильные стороны персонажа, а остальное игнорирует. Она играет глубоко, с совершенной естественностью и бесконечным разнообразием жестов. Кажется, что все происходит спонтанно, и в то же время все изящно. У нее нет шаблонных проявлений любви, гнева и прочего, но все происходит под влиянием непосредственного вдохновения». В качестве ярких деталей можно отметить то, как он вцепился в Крест, когда на него напал Бертрам, и выражение экстаза на его лице перед тем, как... финальный спуск занавеса, когда она чувствует, что спасла Роберта от гибели. Вся ее игра в роли Алисы — это прекрасное актерское исполнение, в котором все до единой детали хороши.
«Когда опустился занавес, взрыв аплодисментов показал, что ожидания публики были более чем оправданы. Трижды мадемуазель Линд выходила на сцену, и каждый раз ее встречали бурными овациями. Мы никогда не видели, чтобы публика так бурно выражала свои чувства».[93]
270
ГЛАВА III.
В Клервиле.
Незадолго до своего первого выступления, когда еще шли репетиции, мадемуазель Линд покинула дом своей подруги на Экклстон-стрит и поселилась в отдельном коттедже с собственным садом в Олд-Бромптоне. Как известно, по условиям контракта с мистером Ламли она должна была получить меблированную резиденцию за счет управляющей компании. Из всех домов, которые она видела, «Клервилльский коттедж», как его тогда называли, был единственным, который ей понравился. Он был маленьким и непритязательным, Здесь было и уютно, и удобно; до театра можно было добраться за полчаса на машине, а район, в котором он находился, — ныне вошедший в состав нового района Южный Кенсингтон — был достаточно тихим, чтобы обеспечить уединение, которое, по сути, и было одной из его главных прелестей.
Почти все старые дома в этой части Олд-Бромптона давно снесены. На месте Клервиль-коттеджа и его милого пригородного садика сейчас стоит один из самых современных и больших особняков на Бречин-Плейс. Земля, на которой он стоял, образует четырехугольник, ограниченный с северной и южной сторон Бречин-Плейс, с восточной — Глостер-роуд, а с западной — Розери-Гарденс.
Но хотя от самого коттеджа не осталось и следа, его название увековечено в несколько сомнительной орфографии в названии Клэрвилл-Гроув — дороги, ведущей на север от места, где раньше стоял коттедж. От сада остался лишь высокий красивый платан, нависающий над Олд-Бромптоном. Дорога, ведущая к Бречин-Плейс, и пышно цветущие кусты в двух минутах ходьбы от дома, в котором мадам Гольдшмидт провела последние двенадцать лет своей жизни. Это был менее 271В 1847 году это дерево было еще прекраснее, чем сейчас, но она любила его еще больше, потому что там, среди ветвей, где сейчас их не осталось из-за оживленного движения на дороге, невозмутимо пели птицы.
Здесь, на виду у этого всеми любимого дерева и не менее любимой магнолии, в то время как весь Лондон сгорал от любопытства, пытаясь выведать мельчайшие подробности ее личной жизни, «шведка» «Соловей» — так теперь с удовольствием называли ее во всем мире — проводила время почти в монашеском уединении, усердно работая над новыми партиями. Ее навещал лишь узкий круг близких и сочувствующих друзей, чье общество доставляло ей гораздо больше искреннего удовольствия, чем она могла бы найти в светском и модном мире, который тщетно стремился чтобы нарушить ее уединение, и используя все хитрые уловки, какие только могла придумать изобретательность, чтобы завлечь ее в свои сети.
Никогда прежде примадонна не вызывала такого глубокого восхищения у представителей всех слоев общества.
Имя «шведского соловья» было на слуху у всех. «Оно было знакомо как бытовое слово». Не будет преувеличением сказать, что весь Лондон был без ума от нее — и не только Лондон. «Дженни-Линдовская лихорадка», как ее называли некоторые вульгарные издания, прокатилась по самым отдаленным уголкам королевства.
Перед нами, как мы уже писали, грубая «листовка», напечатанная на самой обычной бумаге, с выцветшими буквами, от «Ф. Ходжеса, из Питтсбурга, оптовый склад игрушек и мрамора, Дадли-стрит, 31, Севен-Дайалс», с заголовком, набранным огромными буквами:
«МАНИЯ ДЖЕННИ ЛИНД».
В верхней части двойной колонки стихов изображена грубая гравюра на дереве, возможно, изображающая в данном случае певицу, исполняющую баллады, хотя в былые времена она, несомненно, часто изображала кого-то другого. Так начинаются стихи:
— О! какая суматоха
В Лондоне повсюду,
О шведском соловье,
Предмет разговоров всего города?
Каждая площадь и улица, по которым вы проходите,
Громко звучат слова похвалы,
Об этой милой поющей птичке,
Знаменитая Дженни Линд.
272Припев.
«Ибо она обращает каждое сердце и каждую голову,
Из тех, кто слышал ее пение,
И она превращает все свои записи в золото
Это знаменитая Дженни Линд”.
Восемь строф этой отвратительной собачьей песни заполняют лист бумаги, на который мы бы и не обратили внимания, если бы не исторический факт: такие листы продавались, а такие стихи распевались на улицах Лондона с утра до ночи.
Мистер Альберт Смит, известный юморист и лектор по Монбланскому маршруту, внес свой вклад в литературу того времени. Он написал главу, в которой описал сцены у входа в шахту, и проиллюстрировал ее серией набросков, изображающих приключения «мистера Стрэгглс, который сначала предстает во всем великолепии безупречного вечернего костюма, а затем претерпевает ряд изменений, в результате которых в финальной сцене его сюртук оказывается разорван сверху донизу, бант на галстуке торчит из-за воротника, лорнетка раздавлена ногой другого энтузиаста, а его «gibus — представлен в шести последовательных стадиях разрушения — превратился в жилистый скелет.
Между девятью и десятью часами утра, на следующий день после своего дебюта, мадемуазель Линд появилась на Экклстон-стрит, еще до того, как ее подруга встала с постели. Она села у ее кровати «с сияющим лицом» и стала рассказывать о событиях предыдущего вечера.
— Довольны ли вы вчерашним вечером? — спросила миссис Гроут.
— Более чем довольна, — ответила она. — Какая прекрасная публика!
В тот же день она написала своей подруге, фрау фон Йегер, в Вену:
«Лондон, 5 мая 1847 года».
«Дорогая мама,
«Давно пора мне написать вам. Прежде всего я хочу поблагодарить вас за все, что вы для меня сделали, за все ваши добрые советы и заверить вас, что я никогда ничего не забуду и что моя искренняя любовь к вам и ко всем вам на все времена останется единственной наградой, которую один человек может дать другому в обмен на такое сочувствие и дружбу, которые я получил от вас».
«Ты прекрасно знаешь, что я не могу выразить то, что чувствую. Если бы я мог, то произнес бы много-много слов. Но я чувствую свою слабость и могу лишь сказать: «Благодарю тебя, любимая Мать, за второй 273Самые прекрасные три месяца в моей жизни! Первые три месяца я провела у Вичманов прошлой зимой. Эти шесть месяцев были для меня самыми счастливыми, и я могу выразить свою благодарность только одним словом: «Спасибо!» Но я должна поблагодарить и мою дорогую сестру за то, что она всегда была так добра ко мне. То, что она никогда не ревновала, говорит о доброте ее сердца. Мой отец был — мой отец! Я тоже люблю его, как будто я и правда его дочь. И Фриц тоже может сказать, была ли я ему сестрой. Вот, собственно, и все мое признание в любви: и если мы Мы не увидимся еще пятьдесят лет, но время не изменит моих чувств.
«Дорогая матушка! Что еще я могу вам сказать! Может быть, вы ждете, что я расскажу вам, что лишился личной свободы или что-то в этом роде? Mon Dieu! Mon Dieu! Как же прекрасно все прошло! Включая путешествие!»
«Вчера, 4 мая, я впервые вышла на сцену в роли Алисы в «Роберте»— и все прошло так, что я не мог уснуть от радости всю ночь напролет! К своему удивлению, я обнаружил, что английская публика в высшей степени отзывчива и умна; и вчерашний вечер был великолепен. Все здесь, от королевы до суфлеров, были добры ко мне и так дружелюбны, что я совсем не чувствую себя чужаком, — а это о многом говорит, ведь я все время думаю о Вене. Все прошло в десять тысяч раз лучше, чем я ожидал; и я ничего не видел и не слышал о мистере Банне. Я Думаю, он подаст в суд, но его позиция в этом вопросе приняла такой комичный оборот, что я почти начинаю его жалеть.
«Лаблаш был так добр ко мне, что я не могу сдержать слез. Он ведет себя так, как не смог бы вести себя никто, кроме великого художника, каким он сам является. В внимании и дружелюбии Ламли не приходится сомневаться, и это дает мне надежду, что моя мать и многие другие ошибались на его счет. Я так много о нем слышу — и все это меня радует. Но об этом мы поговорим в будущем, если он и дальше будет вести себя так же, как сейчас».
«Луиза вчера так испугалась моего первого появления, что у нее разболелась голова, и она легла в постель. Но она шлет тебе сердечный привет. А вот я была совершенно спокойна! Какая радость — вот так управлять своими пятью чувствами! Как я могу не благодарить за это Бога, мама!»
«Мы живем в чудесном месте, довольно далеко от города, где все тихо и спокойно, воздух великолепен, а в саду целый день поют птицы. Деревья такие свежие и зеленые. У меня есть собственный дом, первоклассный слуга, который говорит по-немецки, и англичанка, которая выполняет 274 остальную работу по дому. Ленни, его сестра и ее муж — все они для меня как родные». Дружелюбные лица, куда бы я ни посмотрел. Вот видишь, мама, я ни в чем не нуждаюсь.
«Я так много думаю о Вене. Я уверен, что пройдет совсем немного времени, и я снова окажусь в имперском городе. Он слишком дорог мне. Германия — моя вторая родина, а Вена — мой любимый дом».
Но теперь я должен прерваться, потому что, кажется, ко мне идут гости, чтобы поздравить меня.
— Я хочу попросить тебя об одном, мама. Ты лично знакома с графиней Шёнборн? Ах! Пойди к ней и скажи, что я шлю ей и ее сестре, графине Рунбург, свои наилучшие пожелания и что я всегда буду помнить их доброту. И передай им, как хорошо у меня все складывается. Я знаю, что двум графиням будет интересно это услышать. Я сам скоро напишу им об этом. Передайте им это.
«И я прошу моего доброго господина Юлиуса Печвилла навестить моего доброго синьора Батталья и передать ему, что мое итальянское произношение оказалось настолько удачным, что Лаблаш был просто поражен».
«А теперь прощай! Прощай! Помни обо мне — и о тех, кто с тобой, и о тех, кто не с тобой. С радостью и благодарной любовью я думаю о вас всех».
“Твоя дочь,
“Дженни.
«Скоро ли мне напишет мама или Августа? Я так жду вестей от вас всех».[94]
Пять дней спустя она написала судье Мунте:
«Лондон, 10 мая 1847 года».
«Мне всегда приятно писать моему доброму опекуну и другу, который относится ко мне по-отечески. Но на этот раз я пишу с легким сердцем, потому что мне удалось добиться успеха в моем последнем начинании — обосноваться здесь, в Лондоне, несмотря на все трудности и интриги, которые люди пытались мне устроить».
«Я вышла на сцену в роли Алисы в «Роберто-Дьяволе» 4-го числа этого месяца. Не могу описать, с каким сочувствием и восторгом меня приняли — и, к моему удивлению, хорошо поняли!
275 «Я так счастлив и нахожу все таким приятным, что, пожалуй, нет на свете существа счастливее меня».
Приятно видеть, что к этому времени мрачная тень настолько перестала внушать ужас, что о ней можно говорить даже с иронией, а положение бедного мистера Банна стало настолько «комичным», что почти вызывает сочувствие. И приятно осознавать, что, несмотря на зловещее влияние этой мрачной тени в Вене, она не была достаточно мрачной, чтобы омрачить счастье или посеять грусть в воспоминаниях о светлом пребывании в австрийской столице.
Письмо, написанное мадам Берч-Пфайффер в четверг, 6 мая, — через два дня после d;but — содержит еще более трогательный намек на Вену, чем то, что адресовано фрау фон Ягер. В нем так мило говорится о Лондоне, его климате и жителях, что оно вряд ли не заинтересует читателя.
«Лондон, 6 мая 1847 года».
“Добрая Мать,
«Прошло много-много времени с тех пор, как я что-то от тебя слышал. Я очень жду новостей».
«Не сердитесь на меня за то, что я так мало вам пишу из Вены. Единственное мое оправдание в том, что там меня просто разрывали на части».
Но ты всегда в моем сердце, как и прежде, моя добрая мать и друг.
«Позавчера я впервые выступила здесь, в Итальянской опере, в роли Алисы в «Роберто», и никогда, пожалуй, у меня не было такого успеха во всех отношениях, как здесь. Что вы на это скажете?»
«Я так рада, так счастлива, так благодарна, что едва понимаю, что делаю.
«Театр великолепен, и я никогда еще не был в таком хорошем расположении духа. Климат — по крайней мере для меня — очень благоприятен, и, помимо всего прочего, я очень рад, что все здесь относятся ко мне с таким дружелюбием, что я просто растроган».
Лаблаш для меня как отец, а мистер Ламли — как хороший и верный старый друг.
«Вы едете в Вену? Если да, передайте привет от меня герру Покорни и его милой супруге, а также другим моим друзьям. И скажите им, что я от всего сердца благодарю их за всю их доброту по отношению ко мне».
«И скажи в имперском городе, среди безмолвия, что 276 там живет девушка, рожденная в Швеции, которая с радостью назвала бы Вену городом своих отцов. О, моя Вена! О, мои венцы! О, мое сердце трепещет, когда я думаю обо всем, что произошло со мной там!»
Однако эти восхитительные воспоминания о прошлом не мешали мадемуазель Линд с нежностью думать о других людях в настоящем.
В письме, написанном ей из Лейпцига вскоре после того, как ее назначение в Королевский театр было окончательно утверждено, Мендельсон попросил ее, когда она приедет в Лондон, спеть для его друга, который долгое время был прикован к постели из-за болезни. Этим другом была миссис Сет Томпсон, дочь известного органиста и композитора Уильяма Хорсли. Прекрасно зная, как миссис Томпсон будет рада такому проявлению доброты, Мендельсон, когда пришло время, отправил ей письмо, в котором сообщил о том, какое удовольствие ее ждет, и напомнил о Визит мадемуазель Линд к больной женщине и песни, которыми она подбадривала и утешала ее, до сих пор с любовью вспоминаются ее семьей и семьей мистера Хорсли.
Но какие перемены произошли в ее жизни за последние несколько недель! Как изменились ее мысли в тот момент, когда она прощалась со своими австрийскими друзьями! Она преодолела свои страхи и уже пожинала плоды своей моральной победы. Судьба театра Ее Величества больше не висела на волоске. Она спасла его директора от разорения. До конца сезона позиции «Старой итальянской оперы» были непреодолимы, и только благодаря ей. Все сомнения в том, как ее примет английская публика, развеялись. Страх, напряжение, жестокие угрозы, которые причиняли ей столько мучительной тревоги, исчезли, как сон. По крайней мере, на какое-то время «черное облако» «прояснилось», и вокруг воцарились свет, радость, покой и надежда на счастливое будущее.
277
ГЛАВА IV.
«Сонамбула». «Дочь режима».
С этого времени мадемуазель Линд стали встречать в Лондоне представители всех слоев общества с самыми лестными знаками внимания и восхищения. Королева приняла ее с особым вниманием. Вдовствующая королева пригласила ее навестить Ее Величество наедине. Герцог Веллингтон всячески демонстрировал свое уважение и восхищение и однажды пригласил ее в свое загородное поместье, пообещав, что музыка не будет темой их разговора. Приглашения сыпались со всех сторон в таком количестве, что она просто не могла их все принять. Она бы согласилась, даже если бы могла распоряжаться своим временем по своему усмотрению. Но, несмотря на то, что из-за своих обязанностей в театре ей приходилось посвящать много часов в день учебе и репетициям, она не отказывалась полностью от светских удовольствий. Миссис Грот, которая однажды вечером сопровождала ее на частном концерте в Лэнсдаун-Хаусе, куда ее пригласили в качестве слушательницы, оставила интересный рассказ в своих рукописях. Мемуары, о волнении, вызванном ее первым появлением в гостиной, когда в момент ее прихода все остальные посетители забывали о себе, желая поприветствовать ее.
«Меня немало позабавило, — пишет она, — то, как герцог Веллингтон подошел к нам, намереваясь поклониться леди Лэнсдаун, но, поняв, что она не обратит на него внимания, — настолько она была увлечена Линд, — он тихо, незамеченным, проскользнул в Галерею скульптур, где вот-вот должен был начаться вокальный концерт». В конце концов я предложил Дженни занять наши места там же. И вскоре мы оказались в центре блестящей компании, чьи взгляды то и дело устремлялись в нашу сторону. Дженни, которая всегда была очень Я нервничал под пристальным вниманием и злился, но выхода не было. Концерт продолжался; артисты выступали 278все «звезды» двух соперничающих домов, за исключением нее самой. После первого акта меня осадили знакомые с просьбами представить их мисс Линд. Леди Пембрук и ее невестка, миссис Сидни Герберт, леди Линкольн, а также еще одна-две дамы получили эту привилегию и продолжали разговаривать с ней до тех пор, пока Дженни, которой не терпелось уйти, не прошептала мне: «Пойдем посмотрим картины». Итак, мы вошли в комнаты, через которые прошли, и стали рассматривать картины, которые интересовали ее гораздо больше, чем музыка. Тем временем концерт продолжался Игра возобновилась, так что мы не могли удобно расположиться на своих местах. Поэтому Дженни попросила меня уйти, что мы и сделали. По дороге домой в Клервиль я выразил свое восхищение тем, с каким вниманием к ней относились весь вечер. Она ответила: «Дорогая мадам, вы гордитесь мной гораздо больше, чем я сама собой». Конечно, это было великолепное зрелище, но я бы предпочел побродить с тобой среди буков Бернема.
Прогулки под сенью прекрасных старых буков Бернема, растущих рядом с загородным домом мистера Гроута, действительно были приятным и очень необходимым отдыхом от утомительных сезонных забот, которые ее изматывали.
Премьера «Сомнамбулы» состоялась во вторник, 13 мая.
Пожалуй, никогда еще отвращение мадемуазель Линд ко всему, что носит на себе печать нереальности, не проявлялось так ярко, как в этой очаровательной опере. Она не выносила притворства, хотя искушение сделать это здесь, должно быть, было очень велико.
В последнем акте «Сомнамбулы»Амина, идущая во сне, переходит по шаткому деревянному мосту через мельничный ручей, нависая над вращающимся водяным колесом. Когда она доходит до середины этого хрупкого сооружения, изъеденные червями доски прогибаются — или, скорее, благодаря хитроумному сценическому приспособлению кажется, что они прогибаются — под ее ногами. Она вздрагивает, роняет лампу, которую держала в руке, в ручей, а затем, не просыпаясь, спокойно спускается по грубо сколоченной лестнице на авансцену, где, вынув из-за пазухи увядшие цветы, которые подарил ей Эльвино, поет прекрасную арию:Ах! не верь своим глазам, — одна из самых захватывающих частей финала.
Опасность перехода по «мосту-обманке», возможно, не так реальна, 279как кажется, если принять надлежащие меры предосторожности для обеспечения безопасности певицы. Но это опасная прогулка для нервной примадонныИ лишь немногие из наших величайших певцов когда-либо пытались это сделать. Обычно план таков: нарядить бедную маленькую «лишнюю» актрису в костюм, в точности повторяющий наряд настоящей исполнительницы роли Амины; позволить ей совершить опасный подвиг — пройти по мосту; и после того, как она уронит лампу и сдвинет с места несколько камней, лежащих на краю дороги, позволить ей пройти за выступ скалы, специально подготовленный для этой цели, и там поменяться местами с настоящей примадонной., которая появляется на противоположной стороне хитроумного экрана и, по мнению зрителей, проделала весь этот путь в своем собственном обличье.
Круглая гравюра с изображением женщины в белом платье, которая держит зажженную свечу и тянется к каменному сооружению на фоне холмов.
Но мадемуазель Линд никогда бы не согласилась так обмануть свою публику. Однажды она сказала об этом писателю во время разговора с ним. 280событий того памятного времени, что она ни разу в жизни не позволила кому-либо перейти мост вместо нее — не потому, что она была смелее других деревенских сомнамбул, а потому, что, по ее признанию, она ужасно боялась каждый раз, когда ей приходилось проходить это испытание. Но она говорила: «Мне было бы стыдно стоять перед зрителями и притворяться, что я перешла мост, если бы на самом деле я этого не сделала».
Итак, доски были разрисованы мелом, чтобы обозначить точные границы, между которыми должна была пройти Амина. В том месте, где мост должен был обрушиться, был нарисован круг, чтобы Амина не оказалась застигнутой врасплох. Но эти меры предосторожности оказались не столь действенными, как можно было бы предположить. Она слышала, что сомнамбулы всегда идут прямо, не глядя под ноги, и ночь за ночью рисковала упасть, чтобы сыграть свою роль как можно убедительнее.
Но нервные переживания не помешали ей спеть как следует. Во время того же разговора она рассказала автору, что, случайно взглянув на мистера Балффа, когда пела Ah! non credea, увидела, что его лицо залито слезами. И, можно не сомневаться, он был не единственным слушателем, которого так тронула ее интерпретация этой прекраснейшей части — одного из самых чистых и трогательно печальных мелодических произведений современной итальянской школы.
Никто не следил за первым исполнением «Амины» Линд с таким пристальным вниманием, как королева. Она была там с самого начала. «Come per me sereno» с его блестящими возможностями для демонстрации голоса было слишком перегружено украшениями, чтобы удовлетворить вкус Ее Величества. Но она выразила безграничное восхищение всем, что последовало за этой песней, особо отметив, по нашим сведениям, «изысканную вибрацию, удивительно чистую, нежную фортиссимо манеру пения на самых высоких нотах, не теряющую при этом полноты и свежести звучания». «Son geloso» и «Prendi l’anelКазалось, что они полны новой красоты. Но в мягких, трогательных, полушепчущих нотах, которыми Амина пела в сцене, где она входит в покои графа, спящего в постели, королевский слушатель улавливал очарование, столь же изысканное, сколь и новое. И снова ее величественная манера произносить слова «Rea non sono, no, 281la fui giammai», передающие идею полной невинности, была отмечена как исключительно прекрасная. В этом, как и во всем выступлении, певица, по мнению королевы, говорила от всего сердца.
О том, как она пела речитативом и адажио: "Ах! non credea мирарти, - сказал синьор Лаблаш королеве, - Я поступаю ужасно, потому что je n’ai jamais rien entendu comme cela.” Согласно с этим мнением, по нашей информации, Ее Величество искренне согласилась. Она была присутствовала вместе с принцем-консортом, когда "Сомнамбула" была исполнена во второй раз в субботу, 15 мая. Все первые впечатления Ее Величества более чем подтвердились. Она говорила с таким же энтузиазмом, как Лаблаш о «Ah, non credea.» «Все дело было в фортепиано— сказала она, — и ясно, и сладко, и словно вздох зефира, но все же слышно. Кто мог бы описать эти долгие ноты, тянущиеся до тех пор, пока не растворяются в воздухе, эту дрожь, которая становится все тише и тише, эти фортепианные и флейтовые ноты — и эти округлые свежие звуки, такие юные?[95]
Для английской, как и для континентальной, публики «Сомнамбула» Эта роль всегда была желанной, и безымянное очарование, которым она была наделена, чары, которыми ее окутывало совершенство идеальной интерпретации каждой перемены и настроения, данной мисс Линд, делали ее исполнение более жизненным и цельным, и, казалось, эта роль стала любимой, как никогда. Зрители не уставали от нее. В течение всего сезона его ставили снова и снова, и каждый раз зал был переполнен, а успех был триумфальным. Только после четвертого представления, в чередовании с четырьмя представлениями «Роберто-Дьявола», руководство решило, что необходимо объявить о постановке еще одной оперы.
В то время новая опера была совершенно неизвестна в Англии, хотя мы уже не раз упоминали о ней в связи с другими странами в ходе нашего повествования.
Как известно, во время непродолжительной, но тяжелой болезни госпожи Линд в Берлине в феврале 1845 года была представлена опера «Дочь полка» с фройляйн Тучек в главной роли.
До этого времени сама мадемуазель Линд ни разу не исполняла партию «Марии», но, как мы уже видели, она выступила в ней 282 в Стокгольме 9 июня 1845 года с таким успехом, что оперу ставили все оставшиеся летние вечера, кроме одного, — всего восемь раз. С тех пор эта пьеса стала ее любимой почти в каждом городе, где она бывала. И хотя берлинские критики еще не успели вынести свое суждение, пьеса произвела настоящий фурор, как в Мюнхене, так и в Вене. Оставалось проверить, сможет ли он завоевать симпатии английской публики, которая и так благосклонно к нему относилась. И если бы для описания результата эксперимента можно было подобрать слово посильнее, чем фурор, то оно бы точно не было неуместным.
Это не великое произведение, и оно таковым не претендует. В нем нет подлинного благородства замысла, ни в одной из сцен, от первой до последней, нет и следа поэтического вдохновения. Как же тогда, спросят нас, мадам Линд удалось сделать эту роль одной из самых очаровательных и заслуженно популярных?
Вопрос вполне закономерный, как и ответ на него.
Она вдохнула живую душу в форму, которая покинула лабораторию своих создателей бездушной. Она заменила безжизненный автомат, воплощенный в партитуре, на живую фигуру, в которую была вложена душа. И в ее воплощении очаровательной маленькой героини, в которую была вдохнута эта бесхитростная душа, заключался весь интерес к опере. Она не ограничилась, как сказали бы критики, «созданием роли Марии»; она «создала» всю пьесу. Никто не обращал внимания на других персонажей драмы.Когда она не выходила на сцену, пьеса была совершенно невыразительной. Но как только она появлялась, зрители были прикованы к ней взглядом.
Можно с уверенностью сказать, что за всю историю искусства не было столь блистательного и заслуженного триумфа, достигнутого столь малыми средствами. Все, что было прекрасного и привлекательного, все, что было естественного и трогательного в этой роли, было вдохновлено гением ее исполнителя — гением, обладающим достаточным воображением, чтобы придумать роль, полная пикантных прелестей и изобилующая моментами, вызывающими вполне законный интерес, в качестве замены абсолютно бесцветной пьесы — и достаточно смелая, чтобы представить публике этот очаровательный идеал с такой правдивостью, таким разнообразием драматических эффектов, такой ярко выраженной индивидуальностью персонажей, что зрители от начала и до конца не испытывали ни малейшего искушения 283 пожелать, чтобы сюжет истории, или либретто, основанное на нем, или музыка, написанная на основе либретто,, не были бы такими, какими они были на самом деле. И это проявление драматической правдивости было обращено ко всему миру: к невеждам не в меньшей степени, чем к образованным людям; к благородным и простым; к богатым и бедным; ко всем без исключения. Очаровательный образ Марии был настолько близок к природе, что мог сказать что-то каждому. И вот так получилось, что из всех опер, представленных в этот насыщенный событиями сезон, «Дочь полка» оказалась самой понятной для широкой публики и стала любимицей всего мира.
Мы слышали, как немцы называли госпожу Линд «жрицей искусства». Именно как «жрица природы» она завоевала сердца «народа».
284
ГЛАВА V.
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ВИЗИТ КОРОЛЕВЫ В ОПЕРУ.
Вечер вторника, 15 июня 1847 года, стал знаменательным в истории театра Её Величества.
В тот вечер королева и принц-консорт почтили своим присутствием старый исторический Оперный театр. По «королевскому распоряжению» мисс Линд впервые в Англии исполнила партию Нормы.
Руководство приложило все возможные усилия, чтобы подготовить достойный прием для августейших гостей. Не было потрачено ни гроша, не упущена ни одна художественная деталь, которая могла бы сделать пребывание королевских особ более комфортным или добавить великолепия.
Уже в половине четвертого у разных входов в театр собралось несколько групп. Двери открылись на полчаса раньше обычного. Толпы верноподданных Ее Величества заполонили Пэлл-Мэлл и приветствовали королеву по пути в театр, где Ее Величество была встречена звуками труб, оркестром гвардейцев и радостными возгласами собравшихся у дверей.
Ровно в восемь часов королева вошла в королевскую ложу в сопровождении Его Королевского Высочества принца Альберта и свиты. В тот же миг оркестр заиграл «Боже, храни королеву», которую исполнили ведущие участники труппы мелодистов, а мадам Кастеллан спела последний куплет. Аплодисменты в конце были искренними и бурными. Ее Величество, изящно ответив на приветствия и аплодисменты своих верных подданных, сидящих в зале, села, и представление началось.
Исполнение М-ль Линд партии «жрицы-друиды» было столь же примечательно великолепной вокальной подачей, 285 как и впечатляющим исполнением роли. При выходе на сцену она была встречена с таким же искренним одобрением, как и в других случаях, и аплодисменты не смолкали ни на минуту, пока в конце оперы они не стали оглушительными.
Сразу после дивертисмента, который последовал за этим, снова прозвучал Национальный гимн, когда Ее Величество, ее королевская особа Супруга и их свита покинули театр.
Спектакль был во всех отношениях блестящим и успешным. Однако лондонские газеты разделились во мнениях относительно достоинств исполнения этой роли мисс Линд и той, с которой их так долго знакомила мадам Гризи. Самые благосклонные критики высоко оценили обе постановки, но, хотя мисс «Норма» Линд была одной из самых успешных ролей на континенте, но бесспорно, что в Англии она была менее популярна, чем «Амина» или «Алиса». The Times, и The Illustrated London News, проанализировал новый идеал персонажа, с особой тщательностью рассмотрев его достоинства и разграничив по достоинству две возможные интерпретации роли. The Athenaeum и The Musical World охарактеризовали весь спектакль как позорный провал и высказали свое мнение в самых резких выражениях, на какие только были способны.
Какой из двух противоположных вердиктов мы можем с уверенностью признать истинным?
Месье Роже, знаменитый французский тенор, в автобиографическом очерке, опубликованном несколько лет назад в Париже,[96] наводит нас на мысль, что его мнение по этому конкретному вопросу совпадало с мнением критиков The Athen;um и The Musical World; однако в отношении других, не менее важных ролей он не находит слов, чтобы выразить свое безграничное восхищение талантом и личностью госпожи Линд.
С другой стороны, после выхода наших предыдущих изданий мы получили подтверждение противоположного мнения, столь же удивительное, сколь и приятное, от весьма авторитетного источника — пожалуй, самого авторитетного из всех, кого можно было бы процитировать.
На вечере, устроенном синьором Марио в Санкт-Петербурге, в 1849 году мадам Гризи в ходе беседы с Его превосходительством графом де Биландтом, который тогда был прикреплен в качестве первого секретаря к представительству Нидерландов в С. 286Петербург, высказала свое мнение о Мадемуазель. Олицетворение Линдом роли "Нормы” в следующих замечательных словах:—
«Я долго думала, что в мире есть только одна “Норма”, и это я! Но после того, как я услышала, как ту же партию исполняет Дженни Линд, я должна признать, что есть две “Нормы”, совершенно разные по исполнению, но одинаково правдивые, искренние, совершенные; и теперь я не могу с уверенностью сказать, какая из них лучше».
Нам доставляет искреннее удовольствие иметь возможность записать эти великодушные слова, произнесенные великой примадонной с очевидным артистическим воодушевлением, когда ее европейская репутация была на пике, и как раз в то время, когда некоторые представители прессы заставляли ее выдавать себя за мадемуазель. Самый гордый и непримиримый соперник Линда. Мы выражаем огромную благодарность графу де Биландту за то, что он позволил нам воспроизвести эти строки в том виде, в каком они были адресованы ему самой мадам Гризи.
287
ГЛАВА VI.
«БУРЯ». «МАСНАДЬЕРИ».
Хотя государственный визит Ее Величества в Оперу, можно с уверенностью сказать, стал кульминацией интереса к М-ль Линд в ее первый лондонский сезон, он ни в коем случае не был последним или даже самым значимым из ее триумфов.
Но прежде чем рассказать о ее дальнейших успехах, необходимо ненадолго вернуться к теме, которая продолжала вызывать интерес в музыкальном мире еще долгое время после того, как те, кого она касалась непосредственно, потеряли всякую надежду на ее удовлетворительное разрешение.
Когда мы в последний раз говорили о том, что Мендельсон пообещал написать оперу для театра Её Величества, главную партию в которой должна была исполнить Линд, и что опера была написана специально для неё, казалось вполне возможным, что идея будет реализована и работа будет закончена вовремя, чтобы её можно было представить в сезоне 1847 года. Но со временем стало очевидно, что от этого проекта придётся отказаться. Трудности с выбором либретто оказались непреодолимыми. Было предложено множество сюжетов, в том числе «Буря» Шекспира ...но Мендельсон остался недоволен всеми вариантами. А поскольку сезон уже подходил к концу и откладывать было нельзя, план провалился.
Кризис был серьёзным, ведь подписчикам была официально обещана новая опера. Но управленческий талант мистера Ламли проявлялся с особой силой, когда он сталкивался с непреодолимыми трудностями. Попытка добиться от Мендельсона новой оперы для сезона 1847 года не увенчалась успехом, но это лишь побудило его приложить ещё больше усилий ради своего любимого театра.
Если Мендельсон не сможет предоставить ему законченную работу 288 вовремя для немедленного выпуска, нужно найти другого композитора, который сможет.
Композитором, на котором остановилось внимание, был Верди; и сюжет шиллеровской хорошо известной пьесы, Die R;uber, был выбран для замененного произведения. Либретто, основанное на этой теме, уже было подготовлено популярным итальянским поэтом Андреа Маффеи; и Верди к счастью, завершил музыку вовремя, чтобы удовлетворить требования менеджера. ему очень нужна новая работа, без постановки которой он не выполнил бы обещание, данное своим подписчикам в начале сезона.
Новая опера была представлена в четверг, 22 июля, под названием «Маснадьери».
«Опера имела большой успех», — пишет Illustrated London News — самый важный и беспристрастный художественный журнал того времени. «Талантливый маэстро, появившись в оркестре, чтобы дирижировать своим виртуозным произведением, был встречен тремя раундами аплодисментов. Его вызывали на поклон перед занавесом после первого и третьего актов, а также по окончании оперы под самые бурные аплодисменты». Дом был переполнен до отказа. На приеме присутствовали Ее Величество, принц Альберт, вдовствующая королева и герцогиня Кембриджская».
Тем не менее, несмотря на благосклонный тон этой и других рецензий, «Маснадьери», хотя и дал мадам Линд материал для одного из ее самых блестящих триумфов, сам по себе был провальным. В В «Дочери полка» она так блестяще преодолела присущую этому произведению слабость либретто и банальность музыки, что опера оставалась на сцене до тех пор, пока она сама выступала в ней. Но в «Дочери полка», она олицетворяла собой всю оперу. Она была ее жизнью и душой; весь интерес к спектаклю был сосредоточен на ее воплощении роли маленькой Вивандиер; остальные персонажи были всего лишь марионетками. Публика толпилась в театре, чтобы послушать Дженни Линд, а не увидеть оперу Доницетти.
В случае с Маснадьери все было совсем по-другому. Она могла бы спасти положение, вне всяких сомнений, если бы смогла сосредоточить все внимание на своей роли. Но это было невозможно. Что касается сюжета «Разбойников», то сам Шиллер не наделил свою героиню никакими ярко выраженными чертами характера, которые могли бы сделать ее главной героиней пьесы.289В развитии его сюжета нет ярко выраженной индивидуальности, которая могла бы позволить даже гениальной мадемуазель Линд спасти оперу, наделив сравнительно невыразительную роль более благородным содержанием, чем то, на которое она была способна по своей сути.
Так и случилось, что «Я, Маснадьери» продержалась на сцене всего три представления. Она была любезно встречена с succ;s d’estime и стала жалкой заменой обещанной «Бури» Мендельсона.
290
ГЛАВА VII.
«Женитьба Фигаро»
Последней новой ролью, в которой выступила мадемуазель Линд в лондонском сезоне 1847 года, была роль Сюзанны в неизменно популярной опере Моцарта «Свадьба Фигаро».
Переход от мрачной безысходности жуткой трагедии Шиллера к воздушной яркости самой совершенной лирической комедии, которую когда-либо дарила миру венская школа, был поистине поразительным. Более убедительного доказательства многогранности таланта певца и быть не могло, если бы такое доказательство вообще требовалось.
Для идеальной интерпретации музыки Моцарта нужен особый талант. Мадемуазель Линд пела так, как, по ее мнению, хотел бы услышать эту музыку сам Моцарт. Она глубоко изучила ее и искренне прониклась ее духом как на сцене, так и в концертном зале. Она так восхищалась творчеством композитора, что всегда называла его «божественным Моцартом» (der g;ttliche Mozart).
Критик, который тщательно проанализировал Свадьбу Фигаро примерно через сорок лет после ее постановки, пришел к выводу, что Моцарт “превратил в настоящую страсть пустяковые происшествия, которые в Комедия Бомарше только позабавила любезных обитателей замка Агуас Фрескас”.
Более поздний автор пишет: «В комедии Бомарше мы находим приключения обитателей Агуас-Фрескас бесконечно забавными, и нас восхищают их живые манеры, остроумие и сатира в их разговорах; но они вызывают у нас не больше сочувствия, чем друг у друга. Моцарт наделил их сердцами и сделал предметом нашего сочувствия, наделив их чувствами и страстью».
Независимо от того, признаем ли мы истинность этих гипотез, Моцарт, несомненно, наделил своих персонажей такой нежностью, что было бы трудно в полной мере передать ее в 291даже в диалогах Бомарше. И именно на этой нежности М-м. Линд построила свою концепцию, выдвигая ее на первый план при каждом удобном случае, но при этом не отказываясь полностью от той легкости, с которой Бомарше передавал чувства. И мы не сомневаемся, что, следуя этому курсу, она воплотила замыслы Моцарта как по духу, так и по букве.
Ни как актриса, ни как певица она ни на йоту не отклонялась от пути, указанного ей в партитуре. Каждая выразительная деталь, каждый динамический знак, каждое указание на темп Для нее это был закон. Она с благодарностью принимала его указания; она была послушна, как ребенок; ни разу в ее сердце не возникло мысли о том, чтобы ослушаться писаного закона. Но ее служение было разумным. Она подчинилась бы с еще большим готовностью, если бы сам Моцарт потребовал от нее послушания. Она не могла бы быть менее скованной рамками или более оригинальной, даже если бы сама написала оперу, которая благодаря ее тонкой интерпретации главной партии имела беспрецедентный успех. Каждая сцена с ее участием была принята публикой на ура. знаки неподдельного восторга; и отрывок без аккомпанемента Речитатив secco ; quattro voci, исполненный во втором акте М-ль. Дженни Линд, мадам Гримальди, герром Штаудиглем и синьором Лаблашем, был дважды пропет на бис и исполнен трижды под бурные аплодисменты.
Поскольку речитатив secco в операх Моцарта редко публикуется, за исключением полных оркестровых партитур, и поэтому вряд ли известен большинству наших читателей, мы приводим этот отрывок в том виде, в каком он представлен в полной партитуре, изданной господами Брейткопфом и Гертелем из Лейпцига, но с сопрановой партией, транспонированной в скрипичный ключ для удобства широкого читателя.[97]
[
0:00
/ 0:32
[MusicXML]
Сюзанна.
Кто рядом со мной доволен? Кто рядом со мной доволен?
292
-tenta? Я о! Я о!
И пусть синьор Конте поступает по своему усмотрению.
Я о! И пусть синьор Конте поступает по своему усмотрению.
И пусть синьор Конте поступает по своему усмотрению.
И пусть синьор Конте поступает по своему усмотрению.
Кажется, что это довольно просто — и это действительно так. Настолько просто, что в исполнении четырех обычных певцов это могло бы сойти за изящную гармоничную каденцию в конце обычного речитатива. Но мадемуазель Линд не рассматривала это в таком ключе. При умелой поддержке коллег она исполнила арию в точном соответствии с указаниями Моцарта в партитуре: то есть с постепенно нарастающим интересом, начиная с сольного пассажа, кульминацией которого стала пауза умеренной продолжительности на дрожащей ноте с точкой, фа; в крайнем форте, начиная с той части, где голоса впервые сливаются в четыре партии 293гармония, с крещендо к форте, обозначенному словом “Конте”; в экстремальном фортепиано, опять же, от этой части до конца, с долгой паузой на предпоследнем D; и на предпоследнем, C, одним из тех чудесных встряхиваний, которые она одна могла исполнять —продолжительно, до такой степени, что казалось, будто запас дыхания был просто неисчерпаем —начинающееся пианиссимо, но постоянно снижающееся по тону, до нежнейшей трели, которая, тем не менее, было слышно с совершенной отчетливостью до самых отдаленных пределов огромного, без тумана,, зала,,,........... громадный зал тремоло, с неуверенной интонацией, но с быстрым чередованием нот до и ре, в идеальной гармонии на протяжении всего произведения, становясь все тише и тише, пока не затихает на последней си-бемоль с восхитительным шармом, слишком тонким, чтобы его можно было описать.
Эффект был ошеломляющим. Он до сих пор звучит в нашей памяти так ясно, как будто мы услышали его не пять и не сорок лет назад, а вчера. Никто никогда не слышал, чтобы этот отрывок исполнялся в такой интерпретации. Более того, было совершенно невозможно, чтобы его когда-либо исполняли подобным образом на памяти ныне живущих, поскольку мадемуазель Линд впервые исполнила эту партию в Итальянский язык и речитатив secco На немецкой сцене это было представлено в виде разговорных диалогов. Неудивительно, что публика была очарована! Аплодисменты не смолкали. Со всех сторон слышались возгласы восторга, восхищения и удивления. Но, в конце концов, какое право было у кого-то удивляться? Певица просто воспользовалась возможностью, предоставленной ей текстом. Но какой же гений был нужен для того, чтобы, с одной стороны, создать такую возможность, а с другой — интуитивно воспринять ее!
294
ГЛАВА VIII.
ПО ПРИКАЗУ КОРОЛЕВЫ.
Оговорка в контракте с Ламли, запрещавшая мадемуазель Линд принимать участие в каких-либо публичных концертах в течение лондонского сезона, оказалась очень удачной. Реплика Мендельсона и последовавшее за ней объяснение принесли полное удовлетворение всем заинтересованным сторонам.
Увеличивать и без того немалую нагрузку и напряженность оперного сезона, даже устраивая разовые концерты, было бы в высшей степени неблагоразумно, если бы такие концерты вообще были возможны. Но это было невозможно. В то время, когда общественные настроения были на взводе, участие в программе одного-единственного концерта вызвало бы требование проводить концерты повсюду, а также разного рода мероприятия каждый день в течение недели. Удовлетворить эти требования было бы невозможно, а отказ привел бы к бесконечному недовольству и раздражению.
К счастью, вся эта суматоха была предотвращена благодаря тщательному обсуждению вопроса, которое уже состоялось, и последующему урегулированию до начала сезона. Было хорошо известно, что все публичные концерты запрещены в соответствии с пунктом, должным образом подписанным, скрепленным печатью и доставленным в Оперу.
Но предусмотрительность Мендельсона помогла преодолеть еще одну, более серьезную трудность, которая, вне всяких сомнений, была бы устранена, когда пришло бы время ее обсуждать. Однако Мендельсон решил этот вопрос заранее. В письме от 31 октября 1846 года он предположил, что запрет не распространяется на концерты, проводимые по распоряжению королевы. Мистер Ламли, разумеется, согласился на это без лишних вопросов. И с 28 мая по 9 августа мадемуазель Линд дважды пела по приказу Ее Величества в В Букингемском дворце и однажды в Осборне; а также принимал участие в 295 Концерт королевы Аделаиды в Мальборо-хаусе, на котором присутствовали Ее Величество и принц-консорт.
28 мая в Букингемском дворце мадемуазель Линд исполнила две шведские песни, в которых ей не было равных, аккомпанируя себе на фортепиано. Они были в новинку для ее королевской публики, и благодаря духу, который чувствовался в изысканной мягкости и отточенности исполнения, они нашли отклик в сердцах слушателей, как в Букингемском дворце, так и в других местах. О глубине впечатления, которое она производила, свидетельствовала глубокая тишина, царившая во время ее пения, — тишина, которой не удостаивались другие певцы, какими бы талантливыми они ни были, — и ропот аплодисментов, который раздавался, когда она заканчивала петь.
Двенадцать дней спустя она пела в Мальборо-Хаус на концерте, который давала вдовствующая королева, на котором присутствовали королева и принц Консорт. Это было исполнено в Зале, где ее голос был слышен очень хорошо. Здесь, как и на предыдущем концерте, Ее Величество беседовала с Мадемуазель. Линд некоторое время и говорил с большой теплотой как о ее пении, так и об актерской игре. Из Лаблаш, мадам. Линд обратилась к королеве в самых теплых выражениях. “Er ist, — сказала она, — как отец для всех нас”.
В последний день июня она снова удостоилась чести петь перед Ее Величеством и принцем в Букингемском дворце. По этому случаю королева особо отметила чистоту, нежность и мягкость ее голоса, а также очаровательную и непринужденную грацию ее манер. Не осталась незамеченной и удивительная деликатность и выразительность ее игры на фортепиано. Король Леопольд и его королева присутствовали на выставке и разделяли то восхищение, которое художник и его спутница, судя по всему, вызвали в королевском окружении. Король Леопольд сказал ей, что она не должна Она не хотела действовать слишком эмоционально, чтобы не переутомиться. На это она ответила: «Ich kann nicht anders thun als ich f;hle.” В тот же вечер в ответ на надежду, высказанную Ее Величеством, что она увидится с ней в следующем году, она сказала: “Ich will die B;hne verlassen” — то есть она хотела уйти и работать “f;r die Wohlth;tigkeit”, поскольку “une grande carri;re” ее не интересовала.
9 августа вместе с синьором Лаблашем мадемуазель Линд была приглашена выступить перед королевой и принцем-консортом в Осборне. По этому случаю она исполнила несколько шведских песен, четыре песни Мендельсона: «Ueber die Berge», «Fr;hlingslied», «Auf Wiedersehen» и «Sonntagslied», а также два дуэта с Лаблашем. 296из «Свадьбы Фигаро»Мадемуазель Линд всегда отказывалась брать деньги за пение на королевских концертах. Она была очень тронута, когда королева, отозвав ее в сторону, подарила ей браслет со словами: «Я должна еще раз выразить вам не только свое восхищение, но и уважение». Эти слова были для нее дороже любого самого дорогого подарка. В ходе последовавшего разговора она снова заявила о своем намерении уйти со сцены. Но в ответ на сожаление Ее Величества о том, какой невосполнимой утратой это станет для искусства, она ответила, что непременно вернется. Она вернулась в Англию, независимо от того, удалось ли ей осуществить задуманное.[98]
Это известно всем, и поэтому нам не стоит опасаться, что нас обвинят в предвосхищении последующих событий, если мы упомянем здесь об одном обстоятельстве. Какими бы блестящими ни были ее триумфы на сцене — а в Англии они были такими же блестящими, как в Берлине или Вене, если не более, — они не исчерпывали всей ее творческой жизни. Как бы высоко ни был поднят уровень, на котором она достигла идеального совершенства драматического пения — этого союза самой изысканной вокальной техники с наиболее совершенным выражением драматической правды, которое, учитывая неразрывную связь двух искусств, воплощало в себе самую верную и возвышенную концепцию предназначения оперы, которая когда-либо существовала, — какой бы великой ни была ее работа в этой области, — именно здесь она завоевала сердце всей Англии. Это правда, что театр Ее Величества был переполнен ночь за ночью. Изящные дамы боролись за свои места, а обезумевшие джентльмены толкались перед ними, едва не нарушая закон и долг, в своем стремлении занять хорошее место, которое они должны были уступить дамам, столь же страстно желавшим его занять, как и они сами. Энтузиазм, проявленный в ночь дебюта Это, конечно, не было эфемерным проявлением спазматического возбуждения, поскольку оно продолжалось до конца сезона. Восхищение артисткой, уважение к ее чистой и святой жизни, благоговение перед ней как перед истинной и благородной женщиной — все это было завоевано в ночь ее первого выступления перед английской публикой и сохранялось до самой ее смерти. Но ЛЮБОВЬ к ней, 297Имя Дженни Линд стало «нарицательным» в каждой английской семье, у каждого английского очага, в каждом жилище, где говорили на английском языке. Долговечная ЛЮБОВЬ была завоевана в концертном зале и в Оратории. Даже «Ah non credea» или «Deh vieni non tardar» не вызывали на сцене такой глубины чувств, как «Шведские песни» в концертном зале или еще более глубокое чувство, рожденное «Я знаю, что мой Искупитель жив» и «Свят, свят, свят» в соборе. Это было благодаря Илии и Мессии, благодаря Lieder Мендельсон и Линдблад, шведские мелодии и тысячи сокровищ, которые позже появились в концертных программах, — все это благодаря любимому «шведскому соловью» покорило сердца британцев. Поэтому особенно интересно, что именно благодаря теплым и восторженным словам нашей королевы мы узнали о первом концерте, на котором она выступила в стране, где впоследствии получила гражданство.
Воистину, привилегия, столь милостиво предоставленная нам, — без которой эта глава в жизни героя настоящих мемуаров никогда бы не была написана должным образом, — это та привилегия, за которую мы можем выразить лишь самую искреннюю благодарность. Она не идет ни в какое сравнение с нашим долгом, преданностью и искренним желанием.
298
ГЛАВА IX.
В ПРОВИНЦИЯХ.
Сезон выдался напряженным и изматывающим, а его напряженность утомляла даже самых стойких; но, как и в музыке грандиозной драматической сцены, в нем были «моменты покоя», разбавлявшие agitato — отрывистые пассажи, которые составляли основу общей структуры. Давайте послушаем, что наша подруга миссис Грот может рассказать нам об этих приятных маленьких agr;mens.
«Лето 1847 года прошло восхитительно, — пишет она в рукописных Мемуарах, из которых мы так часто цитировали, — в чередовании театральных трудов и триумфов с периодами отдыха». Из последних больше всего ей нравились постоянные визиты в наш загородный дом в Бернхеме, примерно в трех милях от Слау, где она училась ездить верхом. Это занятие впоследствии стало ей так по душе, что она купила пару верховых лошадей и каталась на них при любой возможности.
«Когда у нее не было времени на поездки в Бернем, мы часто проводили долгие летние дни в Уимблдонском парке, устраивая там холодный коктейль в каком-то шале, предоставленный в ее распоряжение мистером Барбером Бомонтом, владельцем поместья. В таких случаях ее сопровождали я, мой брат Эдвард, а иногда и мистер Грот. Мы все бродили по окрестностям, наслаждаясь покоем и уединением. В мае и июне в роще пели соловьи, и Дженни всегда слушала их с интересом и удовольствием. Однажды прекрасным вечером, когда мы стояли, склонившись над калиткой, и слушали пение, птица замолчала.
«Ну вот, — сказала Дженни, — он нас заметил! Это так похоже на меня. Я бы поступила так же, если бы застала кого-то, нарушающего мое уединение. И те, кто сравнивал меня с соловьем, были недалеки от истины, потому что во мне много от соловья».
«В Бернхеме она часто разучивала свои новые 299роли среди старых буков, где я часто заставал ее сидящей на толстом корне одного из деревьев. Она клала раскрытую книгу на колени и напевала вполголоса ноты.
«Мистер Ламли устроил деревенский праздник в разгар сезона на своей вилле недалеко от Патни. Дженни согласилась поехать туда при условии, что я буду сопровождать ее в качестве сопровождающей. Мы должным образом явились на праздникНо Дженни была так встревожена и смущена пристальными взглядами и неуемным любопытством, с которым к ней относилась вся компания, что чувствовала себя крайне неловко все те два-три часа, что провела там. Мистер Ламли делал все возможное, чтобы вернуть ей хорошее настроение, но она хотела только одного — «уйти оттуда». Поэтому ближе к ночи мы вернулись в Клервиль. Едва мы переступили порог, как Дженни предстала перед нами в новом свете. Вместо того чтобы позволить мне продолжить путь домой, она сказала, что я «должен остаться на чай». «К ужину». Нас с братом усадили на почетные места в ее маленькой гостиной. Принесли множество свечей. Менаж был готов к тому, чтобы его разнообразили всевозможными закусками. Дженни оказывала нам знаки внимания и прислуживала с бесконечной живостью и изяществом, в самом приподнятом настроении. Я был безмерно удивлен ее игривыми выходками, которые она завершила тем, что села за фортепиано и с очаровательным эффектом исполнила свои народные мелодии.
Ночь подходила к концу, но мне все еще не разрешали уйти. Был отправлен посыльный, который вернулся через час или около того с моими ночными рубашками. Меня проводили в комнату Дженни, освещенную множеством восковых свечей, а она удалилась в маленькую спальню рядом.
«Этот вечер — один из многих восхитительных вечеров, проведенных летом 1847 года, — до сих пор стоит у меня перед глазами как яркий пример своеобразного чувства юмора этого человека».
Никто не наслаждается отдыхом так, как художник, чей мозг слишком долго работал в условиях аномально высокого давления. Мендельсон наслаждался отдыхом с бесхитростной детской непосредственностью, не пытаясь скрыть глубину своего невинного восторга. То же самое делала и г-жа Линд. Но «сезонная» работа еще не закончилась. Многое уже было сделано, но еще больше предстояло сделать, прежде чем она сможет по-настоящему отдохнуть.
По странному стечению обстоятельств, которое повторялось так часто, что его отсутствие в этот период нашей истории показалось бы более странным, чем само его повторение, блеск ее успехов неизменно оказывался обратно пропорционален глубине ее предшествующего уныния. 300
Мы видели ее в Берлине на грани отчаяния, перед вечером ее триумфального дебюта в великолепном новом Оперном театре.
В Вене состоялось открытие зала театра "Андерлехт". Вена так напугала ее, что, если бы не увещевания герра Хаузера, она бы сбежала из города и разорвала помолвку с герром Покорны неудовлетворенной, в твердой уверенности, что ее голос недостаточно силен , чтобы позволить ей выполнить задачу, которую она взяла на себя .
И снова в Лондоне она зашла так далеко, что стала умолять свою подругу миссис Гроут повлиять на управляющего, чтобы тот расторг контракт, который, по ее мнению, требовал от нее таких усилий, на которые она была совершенно не способна.
Тем не менее в Берлине ей удалось убедить самых придирчивых критиков в мире в том, что она действительно гениальна, еще до того, как опустился занавес в первом акте ее любимой «Нормы». В Вене восторженные австрийцы сняли с лошадей упряжь, чтобы в триумфе пронести ее на руках до дома. А в Лондоне она за один вечер завоевала положение, которого до нее не занимала ни одна примадонна.
Но когда лондонский сезон подошел к концу, ее успех в этой стране только начинался. Ее слава уже проникла в самые отдаленные уголки королевства. Жители всех крупных городов сгорали от нетерпения услышать ее, чтобы самим убедиться, не преувеличены ли дошедшие до них слухи. И те, кто уже слышал ее в театре Ее Величества, жаждали услышать ее снова в отдаленных графствах, куда они возвращались после окончания шумного сезона. Так что Долгий и утомительный гастрольный тур по провинции был организован без промедления. Чтобы подробно рассказать о выступлениях в провинции, seriatim, какими бы интересными они ни были в то время, могли показаться лишь утомительными после бесчисленных триумфов, о которых мы уже рассказали. Но общий отчет миссис Грот о путешествии слишком интересен, чтобы его не упомянуть.
«После ангажемента, имевшего беспрецедентный успех, — пишет она в своих Мемуарах, — Дженни отправилась в турне по провинции, 301В поездке ее сопровождал мой брат, мистер Эдвард Левин, который вел ее дела и руководил ее отношениями с концертными спекулянтами. Его помощь в этом случае была для нее крайне ценной. Во-первых, она совсем не знала английского языка, поэтому мало чем могла помочь в своих творческих делах. Ее компаньонка говорила только по-шведски, поэтому было крайне важно, чтобы с дамами ехал кто-то из друзей, кто мог бы переводить во время путешествия и на постоялых дворах. Мистер Левин чувствовал себя в этой роли как рыба в воде. Он много лет прожил в Стокгольме и хорошо говорил по-шведски, а также достаточно хорошо владел французским, чтобы общаться с иностранными артистами, входившими в труппу, которую Дженни собрала для этих провинциальных гастролей. Их связывали доверительные отношения и искреннее восхищение друг другом. Многочисленные таланты и привлекательные черты Дженни, несомненно, покорили сердце моего брата Эдварда. А чувства, которые она испытывала к нему, были сродни тем, что она испытывала к своему первому другу, способному и полезному секретарю, «посреднику» в общении с надоедливыми просителями. баунти или со слугами. Он был ее товарищем по играм, так сказать, в часы отдыха; сопровождал ее в театр и обратно, а также в концертный зал. И, помимо всего этого,, он был моим братом — этот титул, который она дала мне, полюбив меня во время нашего близкого общения, придал ее дружбе с Эдвардом еще больше очарования».[99]
Так получилось, что благодаря деловым способностям и твердой моральной поддержке этой верной подруги мадемуазель Линд посвятила август и сентябрь серии выступлений в провинции, которые она организовала за свой счет и которые везде имели успех. Она заручилась поддержкой синьора Гардони, синьора Ф. Лаблаша и его талантливой жены, а также компетентного оркестра под управлением мистера Балффа. Вместе с этими популярными и добросовестными артистами она отправилась в Шотландию и радовала публику, где бы ни выступала. Ее чествовали Она побывала везде и везде заводила друзей. Но в одном городе ее встретили с таким радушием, а дружба, которую она там завела, оказалась такой крепкой и настоящей, что мы не можем не рассказать подробно о событиях, которые там произошли.
В Лондоне, где она была занята на сцене театра Ее Величества, она получила следующее письмо от доктора Стэнли, епископа Норвичского:
302
«38, Лоуэр-Брук-стрит,
«10 июля 1847 года».
«Епископ Норвичский только что узнал, что мисс Дженни Линд согласилась приехать в Норвич в сентябре следующего года. Поэтому он и миссис Стэнли, не теряя времени, выразили надежду, что во время своего пребывания она станет их гостьей во дворце».
«Епископу остается только добавить, что для него будет большим удовольствием познакомиться с человеком, чей высокий нрав и принципы, судя по всему, что он слышал, не уступают ее выдающимся талантам».
«Мисс Дженни Линд,
“Клара Вилла,
“ Старый Бромптон.
Она приняла приглашение и вечером во вторник, 21 сентября, как и подобает, прибыла во дворец, где ее встретили с таким радушием, что она с удовольствием вспоминала об этом до конца жизни.
Ведущая местная газета описала это событие с тем пылом, который всегда оживляет провинциальные издания, когда им выпадает возможность сделать необычное заявление. После отъезда из Эдинбурга она чувствовала себя неважно; ее мучила сильная усталость. Об этом было объявлено публике, и всеобщее беспокойство охватило даже представителей рабочего класса, которые с любопытством заглядывали в каждый экипаж и толпились у входа, через который должна была войти великая певица.
Программа на эту неделю включала два представления в дополнение к первоначально объявленным: вечерний концерт в четверг, 23 сентября, и дополнительное утреннее представление в субботу, 25 сентября, для тех, кто не смог позволить себе билеты по высоким ценам. В четверг наибольший эффект произвело Dove sono; а в субботу шведские песни привели публику в полный восторг.
Приятно отвлечься от этих подробностей и вспомнить очаровательный эпизод, связанный с утренним выступлением в субботу.
Во время службы в соборе в пятницу днем мадемуазель Линд услышала, как трое хористов исполнили трио «Иисус, небесный учитель» из «Распятия» Шпора с такой чистотой выражения, что растрогала ее до слез. Впечатление, которое произвели на нее свежие молодые голоса, было настолько сильным, что впоследствии 303сказала регенту, что «никогда не забудет, как мальчики пели», и привела в восторг мистера Бака, органиста, сказав, что «никогда не слышала, чтобы дети так хорошо пели». В благодарность за доставленное удовольствие она попросила, чтобы на утреннем концерте следующего дня для всех маленьких хористов были зарезервированы места. По прибытии в Холл она в первую очередь позаботилась о том, чтобы убедиться, что выделенные им места были достаточно удобными. Это была немалая привилегия в те времена, когда многие представители широкой публики были благодарны за возможность заплатить за места, с которых Видеть было невозможно, а слышать — крайне затруднительно. Но это была не единственная привилегия маленьких хористов. Еще больше они радовались другой привилегии, которая вызывала зависть у всех присутствующих: когда она поднималась на сцену, то приветствовала их улыбкой узнавания, «которую, — пишет норвичская газета, — не скоро забудут ни мальчики, ни те, кто видел это мимолетное сияние».
Мы уже достаточно рассказали, чтобы показать, что прием, оказанный мадемуазель Линд в Норвиче, был необычным. Приведенных нами записей было бы достаточно, чтобы доказать этот факт, если бы в доказательствах вообще была необходимость.
Но самое яркое описание этого знаменитого визита принадлежит перу весьма выдающегося человека — мистера Артура Пенрина Стэнли, впоследствии ставшего деканом Вестминстерского аббатства.
В письме от 22 сентября 1847 года Дин (тогда еще мистер) Стэнли пишет:
«Дорогой ——,
«Возможно, вы читали в газетах, что Дженни Линд заболела и поэтому ее приезд сюда был отложен на день, что, естественно, подогрело интерес к ней».
«Возможно, я также должен добавить, что высказывались сомнения в том, что она вообще сможет восстановиться настолько, чтобы снова петь».
«Ну вот! Настал роковой вторник, в 4:30 прибыл поезд, в котором были наши гости, но не было Дженни».
«По всей линии люди стояли на станциях и заглядывали в окна.
«Нет, ее здесь нет». И так далее, пока разочарование не переполнило толпу из 100, 400 или 700 человек, которые, по разным источникам, собрались на конечной станции в Норвиче. И подобные волнения царят даже в пределах Епископских владений, от скромных обитателей Ложи, которые 304 пытливо всматриваются в каждую муху, пролетающую через древние ворота, до обитателей дворцовой гостиной, которые при каждом звуке бросаются к окну и вздрагивают при каждом стуке в дверь.
Ужин готов, а Линда все нет!
«В разгар ужина раздается звонок в дверь. Дверь столовой открывается, и входит посыльный с электрическим телеграфом, который вручают прелату, сидящему во главе стола, и зачитывают присутствующим — среди которых, кстати, был еще один епископ, из Тасмании, — следующие слова:
«Мисс Линд задерживается и прибудет в Норвич не раньше 8:30».
«Безразличные лица, появившиеся в начале предложения, оживились в конце; и теперь оставалось только ждать, когда пробьет назначенный час».
«В этот момент зазвонили большие колокола церкви Святого Петра в Манкрофте. Раздался их самый радостный перезвон. Некоторые даже говорят, что с окрестных холмов стрельба из ружей. Еще несколько минут, и собравшиеся поняли, что в дом вошел глава музыкального мира».
“До сих пор я писал на следующее утро после ее приезда; и, что касается волнения, оно могло быть продолжено в том же духе; как, когда выяснилось, что она не может появился в ту ночь от чрезмерной усталости; и что она сказала: "J'esp;re que je pourrai chanter demain; mais j'en doute", - пустой ужас охватил собравшихся; как хористы были так взволнованы, что одна из них расплакалась; как колокола звонили до двенадцати часов ночи ночью и иногда весь день; как ее портреты были продавали на улицах по пенни за штуку; как весь город был в одном большом Линд-Мальстрем о волнении, охватившем ее; о том, как мисс Бакленд приняли за нее, когда она посещала фабрику, и как за ней бежала толпа. Седжвик поощрял это заблуждение, называя ее «Дженни»; о том, как однажды, когда она отправилась в город с епископом, чтобы посетить две школы, как только стало известно о ее приезде, улицы заполнились людьми, а окна во всех домах открылись, и люди выглядывали из них, оборачиваясь вслед за ней, пока их шеи не затекли. как же, когда она пришла в собор, весь северный трансепт, через который можно пройти во дворец, был так Толпа была так плотна, что, когда я вел ее — да, я сам, С——! — сквозь толпу, она рассеялась, как в тот день, когда принц Альберт вел королеву к зданию Сената. Я мог бы рассказать об этом и о многом другом, но не могу, потому что, каким бы удивительным ни было зрелище целого народа, очарованного одной простой шведской девушкой, оно меркнет перед чудом, которое она собой представляет.
305«Вы видели ее и, следовательно, можете оценить грациозность, достоинство, радость, трогательный пафос ее выхода на сцену, ее осанку, реверансы, голос. Ибо, что бы еще — а я не сомневаюсь, что это так — ни было в ее игре, все это можно увидеть в ее пении».
«Дважды я ходил на концерт только ради этого. Музыка, насколько ее можно было отделить от очарования ее манеры исполнения и волшебства ее голоса, которым я, увы! мог только восхищаться как природным феноменом, была для меня совершенно чужда».
«Но теперь вы должны создать образ, соответствующий всему этому и сочетающий в себе тысячу черт смирения, кротости, вдумчивости, мудрости, благочестия. Манеры принцессы — как я писал Донкину — с простотой ребенка и добротой ангела». Она гораздо проще и скромнее, чем можно было бы предположить, глядя на ее лицо, когда она оживленно общается с публикой. Но ее улыбка всегда на высоте.
«Она пришла во вторник вечером и ушла сегодня вечером. И все как будто опустело, словно небесный гость покинул нас».
«Сцена прощания была настолько трогательной, что я предпочитаю пока не рассказывать о ее возвращении с третьего и последнего концерта, когда две кареты одновременно отъехали от дверей. В одной из них находилась вся епископальная партия, за исключением меня, который ехал снаружи второй кареты, в которой сидела сама удивительная женщина. Толпа с восторженными криками бежала за ними».
«Я уже написал целое письмо, но так ничего тебе и не рассказал. И не знаю, успею ли я сделать это до нашей встречи. Но мне есть что тебе рассказать, и, возможно, это развлечет общую комнату долгими зимними вечерами следующего семестра».
“Всегда твой,
«А. П. Стэнли».
P.S. Перечитав то, что я написал, я должен начать сначала, чтобы вы не сочли все это бессвязным бредом. И все же я едва знаю, с чего начать, не говоря уже о том, что никакие детали не дадут полного представления о картине в целом.
«(1). Я никогда не видел никого, кто был бы так глубоко убежден в том, что природный дар — это дар. ‘Ce n’est pas un m;rite; c’est un don’ — эта мысль постоянно проявлялась в разных формах. Она говорила, что никогда не поет, не подумав о том, что это может быть в последний раз, и что она продолжает петь из года в год ради блага других».
“(2). Говоря в целом о своей профессии, она, очевидно, 306 стремилась не только к тому, чтобы оставаться безупречной, в чем, действительно, не было ни малейших сомнений, но и к тому, чтобы поднять на новый уровень весь свой тон и характер. ‘C’est ce que j’esp;re’, — с воодушевлением сказала она в ответ на предположение, что таковы могут быть результаты ее карьеры.
«(3). Говоря об актерском мастерстве, она сказала, что, с одной стороны, она не может полностью отрешиться от своего характера, когда выходит на сцену; что, если она утратит свою индивидуальность, это уничтожит все хорошее, что в ней есть; и что она взяла за правило никогда не изображать такие страсти, которые могут вызвать негативные эмоции. Отсюда, например, ее совершенно иное представление о Норме от той, что была у Гризи. Но, с другой стороны, какой бы образ она ни создавала, она полностью погружалась в него. Если, как это случалось пару раз, она не могла этого сделать, то чувствовала, что играет и лжёт, и тогда полностью проваливалась. Один из примеров полной отождествляемости, который она привела, заключался в том, что роль Сомнамбулы чрезвычайно утомляла ее из-за полной невозможности двигать глазами во время сна.
“(4). Епископ Тасмании[100]” Как я уже говорил, он был здесь в то время и был настолько глубоко впечатлен ее талантом, что, уезжая, не смог поговорить с ней по-французски и оставил ей письмо, в котором выразил свое одобрение ее деятельности и надежду на то, что она принесет много пользы. Это, в сочетании с огромным интересом, который она сама проявляла к его идеям, так глубоко тронуло ее, что ей пришлось забросить все свои репетиции перед предстоящим концертом. Она с большим трудом смогла запеть, когда наконец начала. Все это, как вы понимаете, гораздо более трогательно, чем я могу описать.
«(5). Она уделяла огромное внимание всем слугам и низшим чинам. На этом можно и закончить».
«На последнем концерте, когда она во второй раз вышла на сцену, прямо перед началом песни, застывший взгляд, невидящий и ни на кого не устремленный, внезапно сменился одной из тех чарующих улыбок, которыми она одаривала публику. Это были мальчики из соборного хора, которых она видела у нас дома и чьи обращенные к ней лица она заметила в тот момент. Она смотрела на них с этой восхитительной улыбкой до самого начала песни».
И наконец, ты получишь ее впечатление о мне!
«В последний день я сказал ей, что в ее голосе есть «что-то необыкновенное», но в остальном ее пение не произвело на меня никакого впечатления. Это, по ее словам, 307 было самое забавное из всего, что она слышала, и она никогда этого не забудет».
А теперь я должен закончить.
“Всегда твой,
«А. П. Стэнли».[101]
Не будем забывать, что здесь пишет не профессиональный критик, а независимый свидетель, чьи слова принимаются с любовью и почтением даже теми, кто не всегда с ним согласен, где бы ни говорили на английском языке. И не будет преувеличением сказать, что в данном конкретном случае его мнение разделяли все, кому посчастливилось слышать или общаться с дамой, чья личность произвела на него такое глубокое впечатление.
День, когда она с ними рассталась, был настоящим днем скорби.
Вот как миссис Грот описывает события последних нескольких недель в Англии, вплоть до момента отъезда:
«В конце сентября я вместе с мистером Ламли приехал к Дженни в Бат. Первого октября мой брат был вынужден нас покинуть, и я поддался на уговоры Дженни и остался с ней на несколько дней — сначала в Клифтоне, где она пела, а затем в Эксетере. В Эксетере к нам присоединился мистер Гроут, который сопровождал нас до Лондона.
«На борту парохода мы с ней нежно простились. Грусть расставания смягчалась надеждой на встречу через несколько месяцев, ведь мистер Ламли уговорил ее заключить второй контракт в театре Ее Величества».
Когда мы отплывали от корабля, то увидели, как в темноте развевается ее белый носовой платок, словно прощаясь с нами. Adieu!
«Она оставила в Англии блестящую репутацию и вызвала к себе самый живой интерес и симпатию, какие только возможны у женщины. Кроме того, она увезла с собой, как плод пятимесячной работы, значительную сумму денег — такую сумму, которой до сих пор не распоряжалась».[102]
И вот, когда она отплывает из Англии на борту гамбургского пакетбота John Bull, мы тоже должны с ней попрощаться. Мы встретимся с ней снова в конце ее путешествия, в окружении любимых друзей, которых она оставила в Берлине.
308
КНИГА VIII.
Книга 6, 7. работа и друзья
© Copyright: Вячеслав Толстов, 2026
Свидетельство о публикации №226060301113
Свидетельство о публикации №226060301113
Рецензии