Смерть за царя

                Странный он был парень. Ни в чем я с ним не был согласен, если иметь в виду убеждения, и в то же время он вызывал у меня человеческое участие своей незащищенностью и искренностью. Лучше всего сказать: он был живой. Познакомился я с ним совершенно случайно в так называемом «Лагере труда и отдыха школьников» примерно в 1980 году. Я тогда работал врачом в харьковском противотуберкулезном диспансере и меня отрядили в качестве врача на это идиотское мероприятие, где школьники должны были выполнять какие-то сельхозработы. Жили они в палатках, погода держалась дождливая и в палатках стояла сырость. Дети болели и я их при малейшей простуде отсылал домой. Руководившие детьми учителя мое поведение считали саботажем, ругали меня и даже нарисовали карикатуру в стенгазете. Мише Раевскому тогда исполнилось, кажется, десять лет и он был одним из моих подопечных. Мне он показался умным и начитанным мальчиком, и я часто с ним разговаривал о том о сем. Меня позабавило, что уже тогда в детстве Миша гордился дворянским происхождением. Он с важностью утверждал, что его предки столбовые дворяне. Я ему посоветовал не очень афишировать свою голубую кровь. Совок, как известно, враждебные классы не поощрял.

                После окончания командировки я о Мише и думать забыл. Второй раз я его встретил в диагностическом отделении своего тубдиспансера в качестве больного. Он попал ко мне в палату. Случилось это весной 1989 года. Мише уже исполнилось девятнадцать, и он учился на втором курсе факультета иностранных языков харьковского университета. У него подозревали очаговый туберкулез правого легкого и мне предстояло с этим разобраться. Пролежал он тогда два месяца и туберкулез у него оказался не активным. Я с ним часто и подолгу разговаривал на дежурствах. Время стояло перестроечное, так сказать расцвет демократии, и мы могли спокойно обсуждать любые темы. Миша признался, что с четырнадцати лет он монархист по убеждениям и большевистскую власть считает преступной. Ну, что до большевистской власти, то оригинальными его взгляды назвать трудно, а вот его монархизм меня удивил и позабавил. Миша считал, что Россию, а Украину он видел частью России, может спасти только реставрация монархии, причем не просто какой никакой монархии, а исключительно воцарение законного наследника Романовых. Я спорить не стал, мое далеко не дворянское происхождение мешало мне увлечься Мишиными идеями.

                Далее снова последовал перерыв примерно в пять лет. Я уволился из своего диспансера, занимался частной практикой на поприще гомеопатии и мануальной терапии, а также готовился к эмиграции. Миша тем временем закончил университет и обнаружил немалые литературные способности. Он писал стихи и занимался поэтическим переводом с нескольких европейских языков. Уже не помню, как мы вновь пересеклись. Кажется, встретились в каком-то кафе. Миша уже кое-что напечатал и дал мне ознакомиться. Я его похвалил, мы еще пару раз встретились и поговорили. Я его слушал со смешанным чувством. Как я уже сказал, он мне нравился своей искренностью и неравнодушным, не обывательским отношением к жизни. В его невысокой сухощавой фигуре и заостренном, как бы вытянутым вперед лице мне виделось что-то птичье, беспокойная птица готовая взлететь. Я не очень тогда вникал в политические процессы, и борьба национальных идей меня совершенно не волновала. Не до жиру. Шел уже 1995 год, бестолочь кругом стояла известно какая и все мои силы были направлены на попытку унести ноги, я с трудом выживал. Так что Мишины откровения я осмысливал уже задним числом. Он говорил, что с детства ненавидит украинский язык, и будучи ребенком, боялся памятника Шевченко. Еще Миша очень переживал, что Украина отделилась от России. С одной стороны, мне все эти проблемы были безразличны, я не испытывал никакого отвращения к украинскому языку, хотя никогда не использовал его при общении, Харьков в то время был русскоязычным городом. Одновременно у меня копилось некое отторжение, уж очень Мишины взгляды показались мне фанатичными, что ли. Вскоре я эмигрировал и наезжал в Харьков раз в несколько лет.

                За время моей жизни в США нарастала конфронтация России и Украины и закончилась безобразной войной, длящейся и поныне. Но Миша до войны не дожил. То, что с ним случилось, я узнал далеко не сразу, а когда узнал, глаза у меня полезли на лоб. А произошло вот что. В 1914 году во время Майдана пресловутый харьковский мэр Геннадий Кернес, по-уличному Гепа, начал с защиты русского мира, чуть позже он так же рьяно стал отстаивать европейский путь Украины. В первый период Гепа поддерживал антимайдан, натаскивал титушек, то есть бандитов и хулиганов, которых отправлял в Киев для разгона митингующих, а также организовывал более интеллигентные формы агитации за русский мир. Вот к этой утонченной форме борьбы он каким-то образом умудрился привлечь монархиста Мишу. Я забыл упомянуть, что Миша презирал нынешнюю российскую власть, считал ее гнилой и чекистской, но вынужден был, скрепя сердце и скрипя зубами, надеяться на нее, так как, по его мнению, не осталось никакого другого пути к реставрации империи и монархии. Вот на этот крючок Гепа его и уловил, а Миша, как человек идейный, отказать не смог. Что произошло в Киеве в точности неизвестно. Каким-то образом Миша оказался в толпе на Майдане, когда произошел хорошо известный эпизод: снайперы открыли огонь по толпе и погибло около сотни людей, которые после победы Майдана были канонизированы, как «Небесная Сотня». Так вот Миша в ней оказался и его имя значится в числе поминаемых ежегодно украинцев, отдавших жизнь за свободную Украину.

                Очень долго я вертел в голове странную Мишину судьбу. Надо добавить, что короткая Мишина жизнь, он и до сорока пяти не дожил, и в остальном была не сахар. Зарабатывал он мало, за книги только Совок хорошо платил, как ни странно. Миша подрабатывал, где придется, и жена его в конце концов бросила. Детей у него не было. Жил он с матерью, вредной и требовательной старухой. Я потом много расспрашивал о нем общих знакомых.

                Мораль сей басни неочевидна. Ясно только, что глядя снизу, из непосредственной толчеи, броуновского движения жизни, трудно разглядеть смысл, промысел Божий. Но скорее всего, мы не там смотрим и не того ищем.