Собственная поступь

Она никогда не приходила дважды в одном и том же теле. В этом была своя логика, не укладывавшаяся в законы преемственности, но подчинявшаяся более тонкой бухгалтерии. В прошлый раз ее походка была ломкой — так хрустит первый лед под остроносым сапожком, обещая и гибель, и весну разом. Сегодня же она вошла в вагон метрополитена, шаркая, как старая женщина, хотя лицу ее было не больше двадцати пяти. Глаза сидели глубоко и влажно, и в их разрезе, неправильном, словно проведенном дрогнувшей рукой, сквозило знание такого рода, какое не приобретают чтением или развратом. Это было знание состава вещей.
Ее звали Вера. Имя картонное, почти невесомое, данное ей в насмешку над тем, чему надлежало стать ее ремеслом. Вера Николаевна. В этом отчестве уже брезжил распад. Николаевна — дочь человека, видевшего в ней опечатку, генетический сбой, завернутый в батист. Мать ее, напротив, любила исступленно, той захлебывающейся любовью, что душит прежде, чем накормит. От матери осталась привычка теребить край рукава, пока нитки не поползут, и зябнуть в самый полдень.
Поезд несся в тоннеле, и в черном стекле отражался салон: желтые поручни, глянцевые затылки пассажиров, чья-то рука с аляповатым перстнем, и она сама — неподвижная, словно вбитая в сиденье.
Она думала о Глебе Романовиче. Эта мысль явилась без спроса, как является запах гари, когда где-то в доме уже занимается пламя.
Глеб Романович Вальц, приват-доцент несуществующей ныне кафедры, знаток герменевтики и, поговаривали, хиромант-любитель, впервые заговорил с ней на семинаре, посвященном природе самозванства. Он стоял у окна, за которым шел мартовский дождь вместе со снегом, и говорил о Лжедмитрии так, будто тот приходился ему кузеном. В его голосе был особый регистр — модуляция, превращавшая исторический анекдот в уголовное дело, возбужденное лично против каждого из сидящих в аудитории.
— Самозванец, — ронял он, не глядя в конспект, — это не тот, кто присвоил чужое имя. Это тот, кто первым понял, что имя — всего лишь петля, затянутая на горле сущности. Маска прирастает к костям, вот в чем ужас. И однажды, попытавшись ее снять, вы стаскиваете вместе с ней собственное лицо.
Тогда Вера засмеялась. Смех получился некрасивым, она тут же прикрыла рот ладонью, но Глеб Романович уже повернул голову в ее сторону, и взгляд его, серо-стальной, вонзился в нее, как вонзается в пробу химический реагент, выявляя скрытый состав.
После лекции он сам подошел к ней. Остановился чуть ближе, чем позволяло приличие, так что она уловила запах одеколона.
— Вам смешно, Вера Николаевна, — сказал он, и слово «смешно» прозвучало как диагноз. — Это оттого, что вы носите свою оболочку, как плохо подогнанный протез. Хромаете душевно. Приходите завтра в лабораторию. Будет опыт. Вам понравится.
Она пришла.
Лаборатория помещалась в цокольном этаже старого здания физического факультета. На длинном столе, покрытом черным пластиком, были разложены пинцеты, предметные стекла и медная катушка, опутанная проволокой. Глеб Романович, облаченный в синий халат, возился с осциллографом. Зеленая точка бегала по экрану, выписывая синусоиды, похожие на горбы верблюда.
— Присаживайтесь, — бросил он. — Рукав закатайте. До локтя. Выше не надо. Пока.
Она повиновалась. Он приладил к ее запястью два электрода, холодных, как пятаки, и щелкнул тумблером. Внутри что-то тонко запело.
— Мы исследуем кожно-гальваническую реакцию, — сказал Вальц. — Электрическое сопротивление кожи меняется в зависимости от волевого усилия и аффекта. Ложь, желание, страх — все оставляет на коже волну. Кожа не врет. Тело — единственный честный свидетель.
Он выключил верхний свет, оставив лишь настольную лампу. Зеленая точка металась, как пойманная муха.
— Сейчас я буду задавать вопросы, — его голос звучал теперь откуда-то из-за спины. — Отвечайте без промедления. Лучше — молча. Прибор считает и без слов.
Вера сглотнула.
— Первый вопрос, — начал он. — Как вас зовут?
Игла прибора дернулась едва заметно.
— Вера, — сказала она.
— Ложь, — отрезал Вальц. — Назовите свое настоящее имя. То, которым вы назвали себя во сне в возрасте четырех лет.
Она запнулась. В горле встал ком. Откуда-то из глубин памяти, затянутой тиной и детским стыдом, всплыло странное сочетание звуков — не то звериное, не то ангельское.
— Сэла, — выдохнула она. Игла прыгнула и замерла, выпрямившись, как столб.
— Вот так-то, — прошептал Вальц. — Сэла. На одном из глоссолалических наречий это значит «оступающаяся». Или «та, что идет по краю». Вы чувствуете этот край, Вера Николаевна? Чувствуете, как галька осыпается под вашими подошвами?
Он вышел из тени. Лицо его было бесстрастно, как у врача, сообщающего о неизлечимой, но не смертельной болезни.
— Я устрою вам встречу, — сказал он. — С тем, кто обитает на дне вашей кожно-гальванической реакции. Ждите сигнала.
Сигнал поступил через три дня. Ни записки, ни звонка. Просто, проснувшись среди ночи от ощущения, что на грудь ей положили ледяную подкову, Вера поняла: нужно ехать. Она оделась механически, как автомат, и вышла на улицу, где морозная изморозь сделала асфальт похожим на слюду.
Встреча была назначена в заброшенном доходном доме на Пресне. Поднимаясь по лестнице, ступени которой скрипели под каждым шагом, она думала о том, что страха нет. Есть только чудовищное, звериное любопытство. Ей хотелось увидеть то, что прячется за ширмой гальванической реакции. То, что Вальц называл «базовой константой».
В комнате горела керосиновая лампа. У окна, спиной к вошедшей, стоял человек. Широкие плечи, короткая бычья шея, на загривке — глубокая складка. Когда он обернулся, Вера увидела лицо — простецкое, даже приятное, с рыжеватыми усами и добродушной складкой у рта. Только глаза — разные. Один карий, другой голубой, как у сибирской лайки.
— Ну, здравствуй, Сэла, — произнес он, и голос его был обволакивающим, словно бы состоящим из множества оттенков, как марочное вино. — Давно я за тобой наблюдаю. Еще с той поры, как ты в пять лет решила утопиться в пруду, но вытащила на берег не себя, а утку. Помнишь?
Вера помнила. Утка была тяжелой, мокрой и пахла тиной. Глаз у нее был оранжевый.
Человек опустился на корточки, словно собираясь играть с ребенком. Лампа чадила, и тени на стене ходили ходуном.
— Я к тебе с предложением, — сказал он. — Ты всю жизнь хромаешь между двумя мирами. В том мире, — он мотнул головой в окно, где горели электрические огни, — ты навсегда останешься изломанной женщиной-уродкой, как выразился один поэт. В этом же, — он провел ладонью по грязному полу, — ты можешь стать советницей. Визионеркой. Той, что видит состав вещей.
— Что взамен? — спросила Вера. Голос ее не дрожал.
— Взамен? — он улыбнулся, и в улыбке его сверкнуло что-то рыбье, лишенное слюны. — Ничего особенного. Просто твоя душа останется здесь, при мне. Не бойся. Это не больно. Это как удалить зуб мудрости под наркозом. Пустой, бесполезный, причиняющий боль отросток.
Она подумала о матери. О том, как та, умирая в больничной палате, пыталась нашарить на тумбочке стакан с водой и все повторяла: «Вера, Верочка, Веруня». И о том, что в этом повторении имени было заклинание, попытка удержать то, что уже рассыпалось.
— Нет, — сказала она твердо. — Я останусь с пустым, бесполезным отростком.
Человек с разноцветными глазами выпрямился. Лицо его не изменилось, но воздух в комнате стал плотным, как перед грозой.
— Глупая, — произнес он почти ласково. — Ты думаешь, тебя спросят?
И тогда Вера Николаевна Сэла, изломанная женщина-уродка, дочь своего отца и своей матери, сделала нечто неожиданное. Она расхохоталась. Тем самым лающим, резким смехом, который когда-то привлек внимание приват-доцента Вальца. Смехом, идущим не от веселья, а от избытка горечи, нашедшей единственный выход.
— Спрашивали, — сказала она, давясь этим смехом. — Всю жизнь спрашивали. А я отвечала «да». Да, я кривая. Да, у меня душа мертва. Да, я сломанная кукла. И знаешь что? Это все правда. Но в этой правде есть зазор. Щелка, сквозь которую просачивается свет. И этот свет — мой. Не твой. Не Вальца. Не господа бога. Мой.
Она повернулась и пошла к выходу. На улице мороз усилился.
Тот, с разными глазами, не гнался за ней. Да и какой смысл? Его власть кончалась ровно там, где кончалось ее согласие на эту власть.
Она свернула в слепой закоулок и остановилась у фонарного столба. В кармане пальто нащупала мятую пачку сигарет, зажигалку. Огонек заплясал на ветру, высветив на мгновение ладонь — с тонким запястьем и ногтями. Она затянулась. Подумала о том, что Вальц теперь будет избегать ее. Что на следующем семинаре она сядет за последнюю парту и будет рисовать в блокноте уток с оранжевыми глазами.
Она бросила окурок в снег. Он погас. И в ночной тишине ей почудился дальний, едва различимый звук — словно кто-то бил в ладоши, медленно и ритмично, отбивая такт неведомой ей, но отныне и навеки собственной поступи.