В сумраке мглистом. 33. Нет, не пьяный

Весь день соседка Козина была вся, как на углях. Под вечер чувство тревоги только усилилось, стало большим, почему она вдруг и испугалась: откуда все это взялось. Она пробовала овладеть собой, но не знала как, и пребывала в таком состоянии, пока не посмотрела на соседский двор, где увидела дом и в нем открытую дверь.

Она была в возрасте. Ее муж Юра, тоже немолодой.
 
-Юра, - ты видел сегодня Козина? – спросила его она.

-Не видел. А что?

Он из тех мужчин, которые с возрастом, когда появляется неуверенность в своих силах, что выражается в том, как они сгорблены, и на покатые плечи накинута вязаная кофта, уже побитая молью, брюки висят, как юбка на высохшей старухе, он шаркает ногами, с которых спадают тапки на войлочной  подошве с затоптанными задниками, случается, что неделю не бреется, и на виноватом лице, украшенном большим рыхлым носом, напоминающем размокший в воде хлебный мякиш, под дряблой кожей впалых щек вместо румянца бордовые капилляры, отдают жене деньги и уже отдали в ее руки всю власть, и над домом, и над собой.
 
-У него дверь открыта.

-Действительно, открыта, - переломившись надвое, старик наклонился над маленькой женщиной, которая, отодвинув занавеску, смотрела в окно.

-Надо бы посмотреть, что там.

-Известно, что – поругались, - выпрямившись, сказал он.

-Пошли вместе. Одна идти я боюсь.

-Никуда я не пойду.

-Как тебе не стыдно. Уже темно. А вдруг там покойник.

-Какой покойник?! Откуда?

Женщина продолжала смотреть в окно. На соседский двор опустились сумерки. Дверь по-прежнему оставалась открытой. Вдруг она увидела собак: три или даже четыре собаки во главе с Сучкой, крутясь возле двери, заскакивали на ступеньки, но не решались войти в дом.

-Юра, пошли. Я прошу тебя, - спустя некоторое время попросила она мужа.

Тот, поддавшись на ее уговоры, все-таки пошел с ней.

-Черт! – выругался он, открывая калитку. Она никак не поддавалась. Наконец, когда он навалился на нее всем телом, она, скребя, скрепя и треща, открылась.

Опять воцарилась зловещая тишина. Женщина схватила мужа за руку.

-Ты что? - сдавленным голосом произнес он.

-Страшно. Посмотри, что там в окне.

Спотыкаясь о кирпичи, разбросанные под ногами, тот сбоку заглянул в окно, которое было занавешено белыми занавесками.

-Ничего не видно, - сказал он.

-Ладно, пошли, - скомандовала она.

Дверь, которая вела на веранду оставалась открытой. То обстоятельство, что никто не нашелся, кто б ее закрыл, продолжало пугать их. Старики еще колебались, входить в дом или не входить, как тут из двери выбежала Сучка. «Ах!» - вскрикнула она. Ее «ах!» испугало собаку, которая прибавила скорости, но запуталась в лапах и проехала по земле брюхом, а затем, справилась, и, уже невидимая в темноте, залаяла, не по привычке, а скорее всего, из страха.
 
-Ну, их, я никуда не пойду, - заупрямился он.

Она поняла, что ей самой придется войти в дом, и, преодолев страх, переступила порог. Безуспешно пытаясь нащупать на стене выключатель, она через веранду прошла дальше в комнату, где было светлее, и где она нашла выключатель. Под потолком зажглась лампочка, разбрызгав по комнате неяркий матовый свет, как серебро, отдающее желтизной. За этой комнатой следовала другая, где и происходила ссора, свидетелем которой стал Гронзевич. На всем в этом доме: на каждой вещи, как инвентарный номер в учреждении - стояла печать запустения. Здесь остановилось время в прямом смысле, о чем свидетельствовали настенные часы, в деревянном футляре за стеклом с маятником, анкерным спуском и гирями, которые за ненадобностью  или из-за того, что зря, лишне, бесполезно, никто не заводил, не протирал с них пыль, и поэтому стояла полная тишина, и в переносном: жизнь, которая до этого протекала здесь, остановилась. Уже ничего не покупалось,  а то, что было куплено раньше, не радовало глаз, не доставляло удовольствия, и вот уже вышло из моды, потеряло первоначальный, как из магазина, вид: блеск, не такие мягкие на ощупь, не гладкие, - и, превратившись в ненужный хлам, ушли в небытие, как время, считающее секунды – в вечность. Сейчас они, перейдя из той жизни, были, вроде как, не на своих местах, оказались ненужными и кричали о своей ненужности. Посередине стоял круглый стол, с которого сорвали красную бархатную скатерть с золотыми кистями по краю, некогда гордость молодой  хозяйки, и бросили на кушетку, которую от долгого лежания продавил ее новый хозяин, здесь же в головах серая подушка; рядом - стул, оббитый зеленой тканью, которая с краю треснула, и из-под нее вылез кусок грязноватой на вид ваты, он предназначался для редких гостей, которые могли составить ему компанию, когда он дремал перед включенным телевизором. Но сейчас кушетка была пуста. В трюмо, на котором еще с прежних времен сохранились коробочки из-под духов, отражалась пустая кушетка и перепуганная женщина, которую до сих пор мы обошли вниманием: ей лет семьдесят, но тот, кто знал ее в молодости, в бледном старушечьем лице разглядел бы тот же разрез глаз, те же линии у рта, тот же наклон головы, которые свидетельствовали о простоте и необыкновенной скромности, которые обычно дружат с бедностью. Она посмотрела вокруг, увидела часы, которые стояли, и тяжело вздохнула.

-Вася! – позвала она.

Никто не отозвался.

Затем она подошла к серванту, где среди хрустальных бокалов на тонкой высокой ножке и высоких стаканов с машинками на боках,  на веточках синие, желтые, золотые листики, ваза, в конфетнице абонемент и паспорт, стрелки часов в массивном куске плексигласа.

Наконец, заглянув в спальню, она вернулась на веранду. И уже, когда направилась к выходу, то споткнулась о что-то мягкое.

-Боже! Где же выключатель?! – выкрикнула она, не для того, чтобы узнать ответ на вопрос, который сама же себе и задала, а для того, чтобы в гробовой тишине услышать голос, пусть свой, но человеческий.

-Маша, что там? – спросил старик, который дожидался ее на улице.
 
-Ты не ушел? Хорошо, что ты не ушел. Похоже,  что он здесь.

-Кто он?

-Вася, - ощупывая стену, сказала она.

-Кто-кто?! – не скрывая раздражения, переспросил он.

Она включила свет – в кладовке за дверью на полу, вытянув вывернутую назад правую руку ладошкой кверху со скрюченными пальцами, лежал мужчина.

-Вот. Он умер? – собираясь заплакать, дрожащим голосом спросила женщина.

-Подожди реветь, - старик легонько оттолкнул жену и наклонился над мужчиной.

-Да он пьяный, - с отвращением произнес он, когда перевернул его на спину.

На том месте, где он лежал, остался слизистый след от желудочного сока. Осунувшееся заросшее черной щетиной лицо тоже было вымазано слизью. Глаза открыты. Он был без рубашки, босой, в черных велюровых брюках.

-Нет, не пьяный, - изучив Козина, сказал он.

Когда Рыдалов со Снежаной Денисовной подошли к машинам, Козина, уложив на носилки, занесли в машину скорой помощи.

Еще горел свет в окне, еще была открыта калитка, но уже работал двигатель, вот шофер включил передачу, еще минута и они умчатся, исчезнув в черной дыре, и будут мчаться, изредка выхватывая светом фар сонные дворы, как тягостные, или же дорогие кому-то (как хотите) воспоминания из глубины памяти.

Промозглый воздух, пробравшись под одежду, студил кожу. Все, кто здесь находился, стояли съежившись.

Такими их застал Рыдалов, когда подошел к ним.

-Добрый вечер. И вы здесь, - узнав фельдшера Лену, удивился Рыдалов. - Что случилось?

-Козин.

-А где Мила? - спросил Рыдалов.

-В том-то и дело, что Милы нет.

-Да, дела. А мы вот со Снежаной Денисовной пришли проведать Владимира Петровича.

-Ну, что? Проведали?

-Не. Его нет. Больной и нет дома.

-Может, он спит.

-Может. Но я так стучал, что можно было бы и мертвого поднять.

-А Владимира Петровича не подняли? – с иронией в голосе спросила Лена.

-Не поднял, - уже весело отвечал Рыдалов.