Остров Котельный

От раннего детства и до нынешних далеко не молодых уже дней Арктика владела моей душой, и, если даже это не было повседневным мечтанием, все равно в любой момент я готов был отозваться и повернуться к северу, словно капитан Гаттерас из романа Жюль Верна. Избрав профессию геолога, я обрел уверенность в том, что Арктика рано или поздно меня примет. В итоге, несмотря на провальные 90-е годы, когда даже скромный выезд недели на три куда-нибудь на юг Приморского края представлялся трудной задачей, я смог побывать на севере в течение нескольких полевых сезонов. Венцом всего этого стала экспедиция на остров Котельный в 2006 году.

Котельный, самый крупный из архипелага Новосибирских островов, расположенного между морем Лаптевых и Восточно-Сибирским морем, нашел уже свое место в художественной литературе. В романе Владимира Афанасьевича Обручева «Земля Санникова» остров Котельный — промежуточный пункт маршрута экспедиции, шедшей на север в поисках таинственной земли, увиденной еще в 1810 году промышленником Санниковым. Кстати, сам Котельный открыли не географы, не военные моряки, не путешественники, а простые люди, добывавшие пушнину, что в течение многих веков была главным экспортным товаром России. Именно благодаря пушнине была освоена Сибирь, в погоне за соболиными шкурками русские прошли всю тайгу вплоть до тихоокеанских берегов. На крайнем севере, в тундре, соболь и горностай не водятся, но там зато присутствует песец, чей зимний мех белее чистейшего снега и воистину достоин княжеских одеяний.

Драгоценные меха, имевшие в Западной Европе церемониальное значение, были не менее сильным двигателем географических открытий, чем прославленные пряности южных стран. Но Север был куда менее доступен, чем Индия. Предпринимавшиеся европейцами морские экспедиции терпели неудачи и нередко заканчивались трагически. Сухопутными направлениями смогли овладеть казаки. Те из них, что промышляли песцовым мехом, отважно пускались на север по льдам, следуя по пути птиц, летевших весной к островным гнездовьям. Как видите, казаки шли к неоткрытым островам не вслепую.

В XVIII веке были последовательно открыты Большой Ляховский, Малый Ляховский и Котельный, причем последний остров получил свое наименование благодаря медному котлу, оставленному на берегу группой промышленников, которые, по-видимому, первыми достигли острова, но затем, вероятно, погибли. На старинных картах обозначен участок побережья, место, где был найден котел, а немного в стороне — устье реки, «где водится царская рыба-зубатка», а по-нашему арктический голец.

Впоследствии казаки, а также якутские охотники регулярно посещали остров Котельный. В начале ХХ века остров стал объектом капитального научного исследования, когда барон Эдуард фон Толль предпринял знаменитую экспедицию. Последний полевой сезон закончился трагически: фон Толль пытался пробиться возможно дальше на север, достиг острова Беннетта, Землю Санникова не обнаружил, и погиб вместе с астрономом Зеебергом и двумя охотниками-якутами в черной полярной ночи при попытке уйти с острова Беннетта на юг, к материку. На следующий год Александр Колчак организовал спасательную экспедицию, достиг Котельного, а оттуда ценой неимоверных усилий добрался через льды на вельботе до острова Беннетта, где обнаружил склад с геологическими коллекциями и последней запиской барона, сообщавшего об уходе с острова на юг…

А дальше была экспедиция Бориса Вилькицкого, что впервые, пусть и в несколько навигаций, прошла Северный морской путь. Остров Котельный был, впрочем, лишь одним из второстепенных пунктов плавания ледоколов «Таймыр» и «Вайгач». Детальное изучение Котельного возобновилось лишь в 30-х годах, когда там были созданы постоянно действующие полярные станции, одна на северо-западном побережье, другая на южной оконечности острова. А потом были и научные экспедиции, три из них геологические: в середине 50-х и в начале 70-х годов их провел ленинградский институт геологии Арктики, а в середине 80-х — трест «Аэрогеология». Таким образом, экспедиция, в которой я участвовал, была по счету пятой геологической на Котельном (первой надо считать ту, что предпринял барон фон Толль).

Впрочем, не буду рассказывать здесь о своих научных достижениях — они зафиксированы в международных научных журналах, цитируются и используются учеными. Я хочу передать чисто человеческие впечатления и эмоции от встречи с этой природой, впечатления непосредственные, не связанные прямо с работой, идущие больше от сердца, чем от ума. Начать следует с отправной точки экспедиции.

Это было Дягилево, база ВКС России в Рязанской области. Туда мы прибыли из Москвы поздним вечером 21 июня 2006 года, остановились на ночлег. Нас поселили в гарнизонной гостинице. Утром 22 июня я проснулся примерно в 5 часов, было уже совсем светло, и хорошо слышно было, как дежурный солдат подметал асфальтовую дорожку возле гостиницы. Пронзительное чувство — а ведь вот так же точно было и ранним утром этого дня в сорок первом году!

Нас отвезли на аэродром, где во множестве стояли транспортные Ил-76 и грозные бомбардировщики Ту-95. Набирал силу прекрасный летний день, вся краса средней полосы России, цветочная и медвяная, травяная и небесная, плыла в глазах, омаривала нарастающим солнечным жаром и ласкала теплым ветром. Порхали бабочки и жужжали пчелы, и казалось, что Россия, прощаясь, дарила в дорогу частицу своей красы, своего духа, словно желая уберечь от встречи с прекрасной, но безжалостной Арктикой.

А дальше был долгий полет, завершившийся в поселке Тикси на берегу моря Лаптевых. Стоит поселок на голых каменистых сопках, кругом снега и снега, повсюду холод и пронизывающий ветер — режущий контраст с Рязанской областью. Но воздух чистый, как молодое вино, светлое, распахнутое на все четыре стороны небо, и несравнимое ни с чем чувство края света, за которым только пустота, кромешная, запредельная.

На Севере начинаешь жить по-другому. Принимаешь какой-то совершенно иной, незнакомый и новый для тебя modus vivendi, следуешь ему послушно, еще не осознавая, но предчувствуя скорое образование неких новых сущностей в тебе и рядом с тобой. И ты уже не такой, каким был еще недавно в Москве. Даже сны становятся другими, странными, иногда сюрреалистическими, трудно объяснимыми. Мне в Тикси через пару дней после приезда снилось, что летаю… В пятьдесят лет летаю во сне, и так же, как в детстве и юности, чувствую восторг высоты, стремительно сменяющийся страхом падения.

Вдобавок наступает какая-то странная инверсия. У себя мы побаиваемся северного ветра, несущего непогоду, ждем южного. А на северах южный, увы, худший ветер. Потянуло с юга в Тикси, но вслед за дыханием лиственничной тайги зарядил обильный и нудный дождь. А как с севера повеет, жди солнышка, оно хоть немного погреет сквозь вечный холод.

И все-таки не забываем, что это лето, июль на носу, курортный сезон в разгаре. А у нас еще сугробы не дотаяли, в морских заливах лед стоит, и холодно, не позагораешь. И, главное, предстоит лететь еще дальше, в объятия Арктики.

Вертолет Ми-8, загруженный и под завязку заправленный, запускает винты, все начинает дрожать, вибрировать сильнее, сильнее, и, когда тебе начинает казаться, что машина вот-вот развалится, происходит отрыв и плавный взлет. Внизу плывет исчерченная вездеходными колеями тундра. Еще немного — и вот море.

Да, но собственно моря и не видно, только льды, льды, льды с грядами торосов до самого горизонта, лед уже далеко не девственно белый, каким мы его привыкли представлять, он серый, грязно-желтоватый, неприятного вида. Лед изрядно подтаял, местами на его поверхности огромные лужи, и понятно, что скоро этот покров распадется на отдельные льдины. А мы все летим, низко, так что острые выступы торосов отлично различимы.

Наконец, после долгого полета — земля! Но это еще не Котельный, это остров Столбовой, где у нас промежуточная посадка. Нас встречает ржаво-бурая тундра, по которой разбросаны выбеленные временем рога северных оленей. И необычайно голо все вокруг…
 
Посадка и снова взлет, как в одной старой песне, полюбившейся геологам. И опять море, скованное льдом. Но теперь перелет короче — вон, впереди темнеют береговые обрывы Котельного. А здесь тундра еще суровей, она темно-бурая, как умбра. Мы все летим, нам надо достичь центральной части острова. Под нами слияние двух вздувшихся рек, это Туор-Юрях впадает в Балыктах. Темные воды Туор-Юряха бурно идут вдоль черных мрачных обрывов.

Следуем дальше, вверх по течению реки Балыктах. Все та же тундра, но вот что-то новое, черные как тушь пятна и полосы земли, которая здесь вроде бы не должна быть такой. А, так это уголь! Балыктахское месторождение каменного угля, где-то пятьдесят тысяч тонн запасов. Здесь будет наш лагерь, здесь нам жить больше двух месяцев, такие перспективы.

Все это стало еще более отчетливым, когда был разгружен вертолет, когда он взревел, раскручивая винты, а мы своими телами прижали что есть силы брезент, которым было накрыто наше снаряжение и продовольствие. Но вот вертолет поднялся и пошел на юг, а я успел сделать прощальный снимок. Мы теперь остались одни, кругом никого, ближайшие люди на полярной станции в нескольких десятках километров к северо-западу.

Впрочем, геологу с хорошим полевым стажем не привыкать к этому. Больше того, вынужденный отрыв от цивилизации с ее телевидением, часами пик в транспорте, магазинами, деньгами, телефонными звонками и интернетом восполняет равновесие души и возвращает краски поблекшему в суете миру. Кроме того, сам мир вдруг становится невероятно огромным, как расширяющаяся Вселенная, как облако гигантского взрыва. Сам же становишься мал, и не столь большой по географическим меркам остров Котельный представляется необъятным.

Неудивительно, ведь вокруг необозримое, бесконечное и однообразное пространство арктической тундры. Это безлесная голая равнина, на которой возвышаются сотни байджерахов — бугров морозного вспучивания грунта, достигающих двух-трех метров в высоту. Такие бугры первыми исследователями этих краев были приняты за курганы, их раскапывали, но, конечно, ничего не нашли. А по равнине этой текут извилистые реки, сейчас они бурные, идет паводок, местами еще плывут последние льдины, вода в реках мутная ¬— наберешь ведро и потом отстаиваешь, пока муть не опустится на дно.

На горизонте возвышаются низкие пологие холмы. Они сложены известняками, склоны их покрыты мелкой каменной щебенкой, скальных выходов почти нет — они давно разрушены морозным выветриванием. Небо затянуто серыми, непрерывно ползущими облаками, но дождя нет, лишь иногда идет мелкая морось. Холодно, плюс два, плюс три. Поставленную только что палатку пошатывает и трясет ветер. Странное ощущение холода и неуюта, сочетающееся со вскипающим в душе освобождением. Несмотря на прорву повседневных забот, глаз успевает замечать лемминга в рыжеватой шкурке, поблескивающего глазками-ягодками, чахлые кустики зацветающей полярной ивы, робко стелющиеся по земле среди пестрых лишайников, стаи птиц, летящих к своим гнездовьям, только что освободившимся от снега…

На склонах долины реки Балыктах снега еще много, целые сугробы. И он совершенно чистый, в резком контрасте с выступающим из-под него пластом каменного угля. В один из дней облака рассеиваются, становится ясно, и солнце прогревает тундру. Снег тает, по глине и углю текут ручьи. Река между тем понемногу спадает, оставляя на пойме куски льда более чем полуметровой толщины. Лед сияет на солнце, и видно, что он распадается на длинные копьевидные кристаллы, они звенят, отделяясь от льдины и падая на тундровый мох. В глубине льдин таится морозная синева такого тона, каким не обладают ни море, ни даже небо; чарующе прекрасный, он вместе с тем мертвенно холоден.

Птиц все больше. К поморникам, похожим на мелких чаек, присоединяются разные утки и два вида куликов — один поменьше, очень красивый, с оранжево-розовой грудкой и такой же шапочкой на головке, и другой, покрупнее, серый с крапинами. В маршрутах попадаются белые куропатки, изредка можно видеть серебристую чайку. Природа оживает, растительность тундры начинает цвести. И, хотя день летнего солнцестояния уже позади, здесь царствует полярный день, который продлится до середины августа.

Растения спешат — как только стает снег, они распрямляются и расцветают. Снежник тает дальше, и начинают цвести следующие, так что можно видеть на небольшом расстоянии друг от друга еще не распустившиеся и уже отцветшие растения; они ловят каждый миг, спеша принести семена до наступления ледяного мрака. У животных то же самое. Леммингов в этом году крайне мало, и в тундре то и дело видишь белое пятнышко — очередной погибший от бескормицы песец.

Как-то за полночь выглядываю из палатки и вижу песца, тощего, облезлого, выискивающего съестное. Пришел, бедолага, на запах, кормится, ищет все, что можно съесть, вплоть до тряпочки, которой оттирали сковороду. И уже не боится, не убегает, завидев человека; напротив, понимая, что его не пытаются поймать и убить, с некоторой опаской, косясь, продолжает свои поиски. Вот она, жажда жизни в самом правдивом своем обличье.

Быстротечное арктическое лето уже наполовину прошло, паводок спал, тундра частично обсохла, а многочисленные болота протаяли. Оттаивает и мерзлота, оплывают и обваливаются рыхлые речные обрывы. А река вымывает из них кости. Останки животных мамонтовой фауны. Чаще всего это кости первобытных лошадей, затем мамонтов, остальные попадаются реже. Однажды нашел рог овцебыка, хорошо узнаваемый. А как-то на пойме заметил обросший мхом и наполовину превратившийся в тундровую кочку зуб мамонта.

Мамонтовая фауна стала еще в давние времена причиной появления еще одной группы промысловиков — собирателей мамонтовой кости. Они и сейчас добираются на острова и в течение лета занимаются поисками бивней. В последние десятилетия в общественном мнении складывалось негативное отношение к этому промыслу как якобы к расхищению природных богатств. Это неправильно. Во-первых, изделия из мамонтовой кости делают ныне отечественные мастера, и продаются эти изделия у нас, в России. Во-вторых, если бивни не собирать, то они необратимо разрушаются. Год пролежат, на следующий растрескаются, потом рассыпаются в щепу.

А лето холодное! Лишь изредка бывает тепло. Одним июльским днем температура поднялась до +14, и это показалось просто райским подарком природы. Было ясно, необыкновенно тихо, а в синем небе плыли удивительные тончайшие волнистые облака. Только эта благодать длилась недолго, уже на следующий день захолодало. Хорошо, что дожди в этих широтах редкость, а то было бы очень тяжело работать. Впрочем, в тот сезон повезло увидеть грозу в Арктике. 31 июля мы вышли в очередной маршрут, но по пути стало ясно, что погода быстро портится, подул сильный и сырой южный ветер. Потом наползли темные рваные тучи, и вдруг загремело. Мы повернули назад, в лагерь, прогремело еще пару раз, пронесся несильный порыв ветра (а в средней полосе это был бы шквал), пошел дождь, постепенно усиливающийся. В общем, вернулись и хорошо затопили печку.

Когда идет дождь, геолог не бездельничает. Сидишь в палатке, приводишь в порядок собранные образцы, определяешь палеонтологические находки, дополняешь записи, осмысливаешь то, что видел в маршруте, словом, пребываешь занятым по уши. Напротив, в маршрутах выпадают долгие часы, когда работают только ноги, а душа и ум оказываются в относительной праздности. По тундре, каким ходоком ни будь, идешь со скоростью не более 3 км в час. Мы уходили на 10 километров, три часа с лишком туда, сколько можно часов для работы и три часа обратно. Не говоря уже про выкидные маршруты, когда собираешься с палаткой, газовой горелкой, спальными мешками — тогда мы уходили от базового лагеря на 20 километров. Так что времени на праздные размышления хватало…

Когда вот так идешь либо по тундре, либо по речным галечным косам, необыкновенно остро чувствуешь одиночество. Оно, это одиночество человека в Арктике, прекрасно передано в картинах Рокуэлла Кента. Вокруг необозримая даль, а ты идешь, идешь, и следующая излучина реки словно копия предыдущей, и новые холмы за поворотом такие же, как и те, что остались позади. Вокруг тебя Вечность, и ты идешь сквозь нее, как путник в тумане. Ты знаешь, куда идешь, но что-то тебя все время тревожит. Странное чувство овладевает тобой — кажется, что кто-то постоянно за тобой наблюдает и сопровождает тебя весь этот долгий путь. Кто это — твой ангел-хранитель? Твоя судьба? Или твоя смерть? Последнее кажется самым вероятным, ведь в этом постоянном соседстве чувствуется какая-то неизбывная печаль и странный возвышенный холод, присущий Вечности.

Чувствуешь себя околдованным и понимаешь, что этот огромный край, огромный даже не расстояниями, а своей отстраненностью и холодной возвышенностью, уже никогда тебя не отпустит. Куда бы ты ни уехал, в какие только тропические райские сады ты бы ни попал — частица арктического голубого льда навсегда в тебе. Осознаешь, что потом, через много лет, когда состаришься и не будешь иметь возможности попасть на свой остров, воспоминание о нем разгорится сильнее. Как это похоже на любовь! И это ощущение близости смерти не кажется случайным, ведь любовь и смерть часто оказываются рядом, в едином кольце событий.

Вот так идешь и идешь, а над тобой иногда пролетает поморник, да изредка видишь вдалеке бегущего песца. Кстати, а тот песец, что ночью приходил, кажется, выиграл свое сражение за жизнь. Он, не знаю уж как, ухитрился найти в нашем лагере достаточно пропитания, он окреп, поздоровел. Приходить стал регулярно. Пробовали кормить его — с руки не берет, только с земли, но подходит уже близко. А шерсть его еще летняя, темная.

Охотников на песцов сейчас нет, но следы их давнего пребывания хорошо видны в тундре. То и дело попадаются на глаза старые, выбеленные временем бревна. Это остатки так называемых пастей — ловушек для песцов. Пасть представляет собой бревно, установленное наклонно, под поднятым концом этого бревна помещается приманка. Песца, польстившегося на приманку, убивает тяжелое падающее бревно. Пастям, что я видел, многие десятки лет, дерево хорошо сохраняется в тундре. Знаю, потому что ходил к лагерю «Аэрогеологии», а их экспедиция была в 1984 году. Я брал оттуда доски на растопку, они были как новенькие, несмотря на то, что прошло 22 года.

Наступил август. Несколько погожих дней было в начале месяца, и вдруг 7 августа повалил снег. Первый снег! Густой, обильный, он покрыл все, тундра побелела. На следующий день снег растаял, и вспомнилась народная примета — через месяц после первого снега наступает зима. Интересно, сбудется ли? В любом случае, к сентябрю надо заканчивать работу.

Лето идет на убыль, и тундровые цветы спешат что есть сил, скорее, скорее… Местами еще дотаивают старые снежники, и на освободившейся мокрой земле расцветают растения. Вряд ли им удастся сформировать завязи, времени мало, но они все равно цветут… Тундра желтеет от полярных маков, их легкие, словно крылышки бабочек-лимонниц, бледно-желтые лепестки быстро увядают и при этом зеленеют, словно медной окисью покрываясь.

Во второй половине августа начинаются темные ночи, и вскоре поутру видишь ледок, затягивающий лужицы, иней, выбеливающий оранжевые лишайники. В это время на Балыктахе происходит нерест арктических гольцов, крупных, не меньше семги, рыб, заслуженно названных «царскими» на старинной карте. До нашего лагеря голец не доходил, за ним надо было спускаться оп течению на лодке, а потом с уловом возвращаться трудным путем против течения.

Арктика особенно прекрасна, когда кончается лето. Величественная тишина стоит над тундрой, покой на земле и в небе, идут последние погожие дни перед переломом погоды на зиму, что вот-вот наступит. Здесь надо отметить, что на Котельном по сути всего два времени года — лето, с конца июня до начала сентября, и зима — вся остальная часть года. И вот, накануне зимы природа как будто замирает в ожидании.

Солнце появляется, но уже практически не греет, да и появляется редко, чаще прячется в тумане, или в бледных облаках. Вода в реках сильно опала, и стала кристально чистой. Все еще продолжается цветение тундровых растений, но света меньше с каждым днем, ночь быстро прибывает. Эта ночь скоро станет совсем черной, ледяной и бесконечной как смерть.

В первые дни сентября происходит перелом погоды. Сильный порывистый южный ветер несет дождь и холод, затем снег, каркас палатки сотрясается, надо постоянно поддерживать огонь в печке, выгребать золу и шлак. Благодаря этому палатка выдерживает дождь. Так происходит два дня, но вот вечером, выйдя из палатки, чувствую перемену — южный ветер сменился северным! Все, теперь придет хорошая погода.

На следующее утро природа просияла под ярким солнцем. Светлейший снег покрывал все вокруг, от палаточной крыши до отдаленных холмов ниже по течению Балыктаха. Лишь кое-где на обрывах проглядывала чернота угля, да виднелись ржавые, испещренные лишайниками пласты песчаника, с которых свешивались прозрачные сосульки. Поднявшись на холм, я видел в этом прозрачном чистейшем воздухе так далеко, как еще не доводилось в этом полевом сезоне, и взор мой невольно обращался к северу, словно в надежде увидеть горы Земли Санникова. И была невероятная тишь, такая, что все окружающее казалось прозрачным и пронизанным светом. Тихий свет — этот православный образ, казалось, воплотился в окружающем пейзаже, в его девической чистоте. Так остров Котельный прощался с нами. И тот песец, что кормился у нас с июля, тоже пришел попрощаться, и продемонстрировал свою ослепительно белую зимнюю шубку.

Восьмого сентября вертолет забрал нас. Мы летели над белым зимним простором острова, и каково же было увидеть вслед за обрывистым берегом дивную лазурь совершенно свободного ото льда моря! За сто лет сильно изменился климат, и если барон фон Толль и его спутники с огромными трудами и лишениями достигали Новосибирских островов, то теперь они стали доступны даже для легкой яхты. И еще, если бы сто с лишним лет назад было бы такое свободное море, то район предполагаемой Земли Санникова был бы достигнут.

Снова вспоминаю, как, поднимаясь на холм в среднем течении Балыктаха у устья Тихой, я смотрел на север. Там, где-то далеко, остров обрывается, и вплоть до Северного полюса нет земли. Там еще сохранились плавучие полярные льды. Туда мне никогда не попасть, но каждый раз, когда поднимается северный ветер, разгоняя дождевые облака и раскрывая лазурь, я вспоминаю Арктику. Это — навсегда. 

Опубликовано в журнале "Александръ", № 1, 2026