И этого довольно

Я приехал в деревню под вечер, когда солнце уже уходило за верхушки сосен. Автобус уехал, оставив меня на пустой остановке с ржавым навесом. В воздухе пахло нагретой за день пылью и доцветающей липой. Я подхватил сумку и пошел через поле, по тропе, которая когда-то была утоптанной, а теперь заросла подорожником.
Дом стоял на краю, у самого леса. Ставни были закрыты, и он казался слепым. Я отпер замок, вошел. Снял со стола холстину, открыл окно.
Я приехал сюда не от хорошей жизни. В городе что-то сломалось — не в делах, а во мне самом. Я перестал различать оттенки дней. Утро, день, вечер слились в серую полосу, размеченную звонками и сроками. Я не мог вспомнить, когда в последний раз смотрел на небо просто так, не для того, чтобы проверить, брать ли зонт. И однажды, разбирая старые бумаги, я наткнулся на письмо деда — он писал его моей матери лет двадцать назад: «Приезжайте, тут нынче рассветы такие, что душа поет». И я подумал: а когда моя душа пела? И решил: поеду. Проверю, остались ли еще те рассветы.
Я сел на старый диван и вдруг заметил в углу сундук. Открыл. Там лежали инструменты, старые вышивки, а на дне — общая тетрадь в клеенчатой обложке. Я раскрыл ее наугад. Почерк был дедов. Он писал: «Сегодня ходил на реку. Вода прибыла, шумит. Смотрел, как струи огибают камни, и думал: все в мире течет по своим законам. Человек тоже течет, только сам себе запруды ставит». Я улыбнулся. Дед никогда не учился философии, но умел видеть суть.
Дальше шли записи о погоде, о севе, о звездах. И вдруг — на отдельной странице, крупно: «Три света есть в мире. Свет силы — он прямой, как меч, освещает все резко, не терпит полутонов. Свет тайны — он глубокий, как колодец, манит заглянуть, но дна не видно. И свет приятия — он мягкий, как утренний туман, обнимает все, не разделяя. Хорошо бы человеку все три узнать, да редко кому удается». Я перечитал. Что за три света? Дед был простым крестьянином, откуда такие мысли? Может, начитался чего? Но в доме книг почти не было — только календарь да брошюра по пчеловодству.
Я читал его заметки до глубокой ночи. Дед фиксировал не только события — он записывал мысли, которые приходили к нему во время работы. «Земля не терпит суеты, — писал он. — Посади семя в срок, и оно взойдет. Посади не вовремя — потратишь силы, а толку не будет. Человек тоже должен знать свой срок». Я отложил тетрадь и вышел на крыльцо. Ночь стояла такая, каких в городе не бывает: темная, звездная, с далеким лаем собак. Млечный Путь перекинулся через все небо — я и забыл, что он существует. Стоял и смотрел, чувствуя, как внутри что-то медленно отпускает.
Утром меня разбудило солнце. Оно било прямо в окно, и в комнате было уже тепло. Я встал, умылся ледяной водой из колодца и ощутил во всем теле бодрость. Решил пойти к реке — той самой, о которой писал дед. Тропинка вилась через ольшаник, потом спускалась к воде. Река была неширокой, но быстрой. На берегу сидел старик с удочкой. Я подошел, поздоровался.
— Вы, стало быть, внук Петра Михалыча, — сказал он. — Похожи. Он тоже все ходил, смотрел. Говорил: река — она как мысль, всегда движется, никогда не повторяется.
Я сел рядом на корягу. Старик говорил неспешно, и в его голосе было что-то от мерного шума воды.
— Он тут у нас был чудаком вроде. Все записывал чего-то. А однажды сказал мне: «Степан, человек думает, что он в мире главный. А мир его просто терпит. И пока терпит — живи, радуйся, не усложняй». Вот так вот.
Мы помолчали. Поплавок дернулся, старик подсек, вытянул окунька.
— Ты надолго? — спросил он.
— Не знаю. Как пойдет.
— Ну-ну. Смотри. Тут у нас хорошо. Тишина. А в тишине, если прислушаться, много чего услышать можно. Твой дед слышал.
Он собрал удочки и ушел. А я остался. Лег на траву, закрыл глаза. И я вдруг подумал о том, сколько всего я пропустил за годы своей «важной» жизни. Не видел, как разворачивается папоротник, как плывут облака, как меняется цвет воды в зависимости от неба. Я жил в мире, где все было размечено, поименовано, разложено по полочкам. Но это была не жизнь, а инвентаризация. Дед же жил среди стихий, как равный среди равных. Он не покорял природу — он с ней договаривался.
В тот же день я нашел на чердаке старую книгу — без обложки, с пожелтевшими страницами. Это был сборник мифов. Дед, видимо, читал ее, потому что на полях стояли его пометки карандашом. Возле описания пирамид он написал: «Человек строит, чтобы оставить след. Но время стирает все. Важен не след, а сам процесс — как ты клал камень, о чем думал». Я вспомнил слова из его тетради о том, что «все течет по своим законам». И подумал: может, и во мне что-то должно течь, а я перекрыл шлюзы.
Вечером я снова читал дедовы записи. Одна из них заставила меня замереть: «Сегодня видел, как ворона купается в луже. Трясла крыльями, брызги летели, и в каждой капле — солнце. Подумал: и я так хочу. Чтобы в каждом моем движении был свет. Но для этого надо освободиться от того, что мешает. А что мешает? Я сам. Мои страхи, привычки, мысли о том, как "правильно". А кто сказал, что правильно?» Дальше шла приписка: «Завтра пойду в лес. Говорят, там родник с живой водой. Проверю».
Я отложил тетрадь и посмотрел в окно. Смеркалось. Лес темнел, но не пугал — звал. И я решил: завтра пойду искать тот родник.
Ночью мне приснился сон. Будто я иду по бескрайнему полю, а впереди — дед. Он не оборачивается, но я знаю, что это он. Мы идем, и вокруг нас вырастают травы, цветы, деревья. Потом поле сменяется горами, потом пустыней, потом морем. И дед говорит: «Везде можно жить. Везде можно быть целым. Только носи свой свет с собой». Я проснулся от того, что в окно снова било солнце.
До родника я добирался часа два. Тропа петляла, уходила в бурелом, но я упрямо шел. И нашел — небольшую впадину, обложенную камнями. Вода была прозрачной до того, что казалось: ее нет, одни блики. Я напился. Вкус был студеным, чуть сладковатым, и по телу прошла волна бодрости. Я сел у родника и вдруг засмеялся. Смеялся долго, сам не зная отчего. Может, от того, что вспомнил, как серьезно относился к вещам, которые теперь казались пустяками.
Возвращаясь домой, я думал о том, что каждый из нас — это множество разных людей. Мы носим в себе ассирийского воина, египетского жреца, индийского мудреца, славянского пахаря. Но мы забываем об этом, втискивая себя в одну-единственную роль. А дед, кажется, помнил. Он умел быть разным: строить дом и понимать язык птиц, спорить с соседом и молча смотреть на звезды. В нем не было разрыва между «надо» и «хочется», между долгом и желанием. Он жил так, как дышат — естественно и полно.
Последняя запись в его тетради была самой короткой: «Утро. Солнце. Я жив. И этого довольно». Я закрыл тетрадь и вышел во двор. День клонился к закату, небо наливалось оранжевым. Я стоял и смотрел, как тени удлиняются, как гаснет свет на верхушках сосен. И вдруг понял: я не знаю, что будет завтра, через год, через десять лет. Но сейчас, в эту минуту, я жив. И этого довольно.
Я остался в деревне до осени. Колол дрова, чинил крышу, ходил с соседом на рыбалку. И с каждым днем все отчетливее чувствовал: то, что я считал своей личностью — с ее проблемами, неврозами, амбициями, — было лишь пеной на поверхности. А под ней — глубина, где нет ни времени, ни страха, а есть только движение, ритм, свет. Иногда по утрам я выходил на крыльцо, смотрел, как встает солнце, и повторял про себя дедовы слова: «И этого довольно». И это было правдой.