Идеальный розовый. Главы 1 - 11

Идеальный розовый

1

В знойный полдень в тени высокого дуба, раскинувшего свои тяжелые кроны над лесной речушкой, расположился на отдых путник с большим походным рюкзаком. Лицо его было покрыто густой многодневной щетиной, глаза смотрели из-под козырька выгоревшей на солнце кепки настороженно и чутко. На нем была выцветшая камуфляжная куртка с подогнутыми рукавами, истрепанная дальними переходами и непогодой, застегнутая на молнию до самого верха, несмотря на жаркое солнце. На поясе его висел охотничий нож. Обут он был в крепкие армейские ботинки со сбитыми носами. Звали путника Александр Руцев.
Руцев достал из рюкзака кусок колбасы и стал его есть, разрезая ножом. Мошки кружили над бегущей водой, чувствовался запах болотистой тины, на другом берегу, утопавшем в высокой осоке и камышах, что-то шлепнуло по воде, потом другой раз, третий, трава зашумела и над ней взвилась пара диких уток. Руцев проводил их взглядом, доел колбасу и стал раздеваться. Дно мелкой речушки было топкое, илистое – больше запачкаешься, чем помоешься. Но помыться все же как-то было надо – уже несколько дней ему не удавалось потереть себя мочалкой. Он выбрал на берегу место потверже, зашел в воду по колено, зачерпнул рукой, плеснул на себя, растер по груди и рукам, фыркая и отдуваясь. Речушка питалась родниками, и вода в ней была очень холодная. Намылил мочалку и принялся тереть сначала белую спину, потом темную, загорелую шею, худые, костистые плечи, безволосую грудь.
Со стороны тропинки, с которой он свернул к речушке, послышались голоса. Он стал прислушиваться. «Помыться спокойно не дают», – подумал он и вышел на берег с намыленной спиной. Наскоро вытерся у дуба. Одевался быстро, замирая и прислушиваясь. Голоса становились громче. За плотной завесой листвы тропинку было не видать, и его, Руцев знал это, с тропинки бы не заметили. Одевшись, замер за дубом с ножом в руке, ожидая, когда пройдут мимо.
По тропинке, что вела от разрушенной эстакады к коттеджному поселку, полусожженому и разграбленному, шли двое мужчин и женщина. Голоса мужчин были пьяные, весело-издевательские, громкие, храбрящиеся, голос женщины – сдержанный, хоть испуганный, но твердый. Руцев сделал глубокий вдох. Сжал крепче рукоять ножа. «Что делать – выйти к ним? – думал он. – Узнать, куда и зачем они ведут эту женщину? А если она – их женщина, которая совершила какое-нибудь преступление и вот они ведут ее наказать по всей справедливости?» Руцев медлил. Но почему судьи тогда пьяные и зачем они ведут ее в сторону заброшенного поселка, где живут одни одичавшие псы? Когда все трое прошли мимо, он вышел из-за дуба и, скрываясь за густым орешником, последовал за ними.
Двое парней, шатаясь, вели невысокую женщину в длинном цветастом одеянии, со связанными за спиной руками. Один стал распевать кукую-то песню, другой подхватил. Женщина споткнулась о выступ корня и упала на землю.
– Ах ты, шлюха! – заорал здоровяк с красным лицом и толстой шеей, обмотанной платком. – Вставай, чего разлеглась! – Он  ударил ее в бок ногой, она вскрикнула и застонала.
– Толян, не убей ее, – прошамкал со смехом рыжий парень в грязной рубашке.
– Ты посмотри на нее, она уже готова прямо здесь! – осклабился здоровяк. – Может не будем ее никуда тащить, только время потеряем.
– Мне вообще все равно, где. Давай только с тропы уйдем, – рыжий показал рукой в сторону леса.
Они потащили упиравшуюся женщину в чащу. Руцев видел, как мелькала за деревьями цветастая одежда пленницы, слышал ругань ее мучителей, продиравшихся сквозь ельник. Очень тихо, стараясь ступать на островки мягкого мха, он следовал за ними. Наконец, голоса затихли. В густоте орешника и молодых елок никого не было видно. Но странник знал, что они там, вон за той поваленной сосной. Он снял с пояса веревку, отрезал от нее и стал быстро привязывать рукоять ножа к сжимавшей ее руке. Завязав крепко веревку на запястье, он двинулся к поваленной сосне. Отодвинув раскидистую ветку ели, он увидел спину здоровяка, навалившегося на женщину. Его приятель сидел на земле, нервно мял в пальцах сухую шишку и гадко ухмылялся. Ближе подойти к ним незамеченным уже было нельзя. Руцев перелез через поваленный ствол и ринулся к здоровяку. Рыжий распялил рот в крике:
– Толян!
Руцев два раза ударил Толяна ножом в шею. Рыжий вскочил на ноги, выхватил нож и застыл в нерешительности, переводя широко раскрытые глаза с хрипевшего, истекавшего кровью Толяна на Руцева. Тонкие сухие губы рыжего беззвучно двигались, нож дрожал в вытянутой руке.
Руцев сказал:
– Бросай нож. Ну!
– Толян… – прошамкал рыжий, затряс ножом и, крикнув: – Ты убил Толяна! – бросился на Руцева. Тот отскочил в сторону и принялся бегать вокруг своего врага, словно в каком-то ритуальной танце, пугая взмахами ножа.
– Стой! и дерись, как мужчина! – крикнул рыжий. Руцев то подбегал ближе, то отскакивал назад, его враг бросался на него, но его удары летели мимо.
– Хватит! – заорал рыжий и кинулся на Руцева, тот успел ударить его ножом в руку выше локтя. Рыжий выронил нож и закричал:
– Хватит! Не надо, не надо, нет! – шепелявил он, сбиваясь на плач. – Не убивай! – Он зажимал рану рукой, кровь сквозь пальцы лилась на его штаны и ботинки. Руцев стоял перед ним, тяжело дыша, готовый добить раненого.
– Сядь сюда, – наконец, сказал он. Рыжий послушно сел на землю, Руцев поднял с земли его нож. – Рыпнешься – убью.
Женщина лежала на спине со связанными за спиной руками, ее лицо было красно от крови насильника. Его тучная фигура, вздрагивая в муках агонии, ворочалась тут же, рядом с ней. Руцев склонился над ним и несколько раз ударил его ножом. Тот вздрогнул последний раз и затих.
Руцев освободил руки женщины, помог ей встать. На ней было длинное, похожее на халат одеяние, сплошь покрытое пришитыми розовыми ленточками и бантиками. Она подошла к Рыжему, взглянула на его руку и сказала:
– Он истекает кровью. Надо перевязать.
Взяла у Руцева нож, распорола куртку на мертвом теле, отрезала от нее длинную полоску ткани и принялась перевязывать рыжего, сидевшего на траве. Он морщился от боли, стонал и что-то бормотал шепелявым голосом.
В соседнем кустарнике раздался шорох. Руцев прислушался, всматриваясь в едва колыхаемую ветром листву. Из кустов донеслось рычание – утробное, глухое, голодное. Руцев, осторожно ступая по траве и не спуская глаз с кустарника, тихо отходил к занятой раненым женщине. Знаком показал им молчать. «Вставайте!» – приказал он жестом и поманил их за собой. В кустах раздался собачий лай, ему стал вторить лай из глубины леса. Люди побежали в сторону речки. Лай нарастал со всех сторон, катился лавиной по лесу. Одичавшие псы, некогда ухоженные и сытые обитатели местных коттеджных поселков, высыпали на поляну и вцепились в мертвое тело здоровяка. Остальные, кому было тесно, бросились по кровавому следу за людьми.
Добежав до речки, Руцев подсадил женщину на дуб, она забралась на самую толстую ветку.
– Теперь ты! – крикнул он бледному от страха и потери крови рыжему. – Лезь наверх, я подсажу.
Он поддерживал его снизу, но рыжий никак не мог закинуть ногу на ветку. Лай огромной стаи гремел уже совсем близко в сушняке. Рыжий сделал еще одну отчаянную попытку влезть на ветку, но руки его соскользнули и он упал, едва не скатившись в речку. На берег выскочили первые собаки и ринулись к дубу. Руцев быстро взобрался на дерево. В листве перед собой он увидел полные ужаса глаза женщины. Губы ее скривились в горьком изломе, слезы потекли по вымазанным кровью щекам. Она закрыла уши руками, чтобы не слышать истошных криков несчастного парня внизу…

2

Собаки завершили свой страшный пир и ушли, а Руцев и женщина все еще сидели на дереве, не решаясь спуститься, и вслушивались в звуки леса. Ветер шелестел листвой, в глубине чащи дробно стучал дятел, где-то совсем рядом какая-то птичка то заливалась трелью, то выпускала дробный, отрывистый свист.
– Меня Саша зовут, – сказал Руцев.
– Меня Хельга. Что это? – она указала на темный предмет в траве, похожий на большой округлый камень.
– Мой рюкзак. Нам надо уходить, – Руцев спрыгнул на землю, протянул руки вверх, помогая Хельге спуститься.
– А вдруг собаки вернуться?
– Эти не вернутся. Но могут прийти другие. Где ты живешь?
– В моей повозке. Она осталась на шоссе. Эти двое следили за мной от самого Звенигорода. Я их заметила еще на ярмарке. Они напали на меня, когда я остановилась покормить ослика. Этот, – Хельга указала на останки рыжего, – сказал, что я украла у них яблоко, и убил моего осла.
– Ты торгуешь на ярмарках? – спросил Руцев, завязывая шнур на рюкзаке.
– Нет, я художник-аквагример.
– Художник?
– Да, рисую акварелью на коже. Чаще всего детям на лицах, может, видел. А ты чем занимаешься?
– Иду на юг, – Руцев взвалил себе на плечи рюкзак. – Дойдешь сама до повозки?
– Дойти-то дойду, но что я буду с ней делать? Мой ослик мертв.
– Ладно, я дойду с тобой до повозки, а дальше решим.
– Сначала я умоюсь, – сказала Хельга и направилась к речке. Руцев вздохнул, снял рюкзак и стал ждать.
Хельга смыла со своей головы чужую кровь, обтерлась рукавом и повела Руцева по тропинке к своей повозке. Они обнаружили повозку опрокинутой на бок на шоссе перед разрушенной эстакадой. В урпяжке лежал осел с перерезанным горлом. Повозка была разграблена. На откосе, за поросшими мхом и лишаем бетонными обломками эстакады чернел остов сгоревшей фуры. Вдали виднелись удалявшиеся фигурки людей: у каждого за спиной был рюкзак, а позади ехала тачка, нагруженная пухлыми тюками с товаром. Челноки держали путь в соседние Большие Вязёмы, где следом за отгремевшей в Звенигороде ярмаркой вскоре должна была открыться новая.
Хельга склонилась над трупом осла, погладила его морду, глубоко вздохнула, поглядела на караван челноков и с упрямым видом направилась за ними.
– Хельга! – позвал ее Руцев.
– Это они забрали мои вещи! – бросила она не оборачиваясь.
– Они вооружены. Оставь.
Хельга прошла еще несколько метров, остановилась, тряхнула головой, подняла с дороги камень и в бессильной ярости швырнула его в сторону каравана. Вернулась к повозке, собрала, что осталось, в свою небольшую, обшитую розовыми лентами сумку через плечо, и зашагала по шоссе – туда, где скрылись последние тележки челноков. Руцев поправил лямки рюкзака, отпил из фляжки воды и последовал за Хельгой.
Они шли по неровной, разбитой дождями, ветром и минами дороге, щелкали орехи и молчали. Каждый пребывал в своих мыслях и не спешил делиться ими. Так они достигли перекрестка центральной кольцевой дороги и Звенигородского шоссе. На обочинах перекрестка чернела сгоревшая бронетехника, искореженные орудия выглядывали из разбитых, когда-то укрепленных мешками с песком огневых точек. Дорога была изрыта взрывами. Под ногами, как ракушки на морском берегу, хрустели гильзы. Они свернули на Звенигородское шоссе. Вдали уже виднелись полуразрушенные и обгорелые высотки Больших Вязём. По воздуху шоркнуло что-то и вонзилось позади них в асфальт, подняв фонтанчик черной грязи.
– Пригнись! – Руцев увлек Хельгу за подбитый броневик. В тишине было слышно частое дыхание Хельги, она сидела у колеса и смотрела на Руцева испуганными глазами.
– Я думаю, это челноки стреляют, – сказал он, – решили, что ты идешь за ними, чтобы вернуть свое добро. Пойдем через лес. Ты первая пробежишь до того грузовика, видишь, у столба? Я за тобой. Дальше вон за тот магазин – и в лес.
Хельга долго не решалась покинуть укрытие. Заклекотала птица. Жужжа, пролетел большой жук. Наконец Хельга привстала, сделала два глубоких вдоха, словно перед прыжком в воду, и посмотрела на Руцева.
– Беги быстро и не оглядывайся, – сказал он. – Подожди, подбери полы.
Подобрав длинные полы своей одежды, она что было духу побежала к грузовику и скрылась за ним. Руцев выждал несколько минут, пригнул голову и также быстро, несмотря на тяжелый рюкзак, добежал до укрытия. Отдышался. Сидели не шевелясь, прислушивались. Над входом в магазин скрипела колеблемая ветром вывеска. Со стороны леса доносилось пение птиц, кузнечики стрекотали на лугу.
– Теперь так же быстро – за магазин, – сказал Руцев. – Побежим вместе. Готова?
– Да, – Хельга поднялась, подобрала полы. Руцев встал с ней рядом.
– На счет три. Раз, два, три!
До магазина было ближе, чем до грузовика. Забежали за угол. Зашли в магазин с черного входа. В пыльном полумраке прошлись по торговому залу с пустыми полками. Не было никакой надежды найти тут хоть банку консервов. Все съестное уже давно вынесли отсюда. Хельга подошла к разбитому автомату с игрушками, вытащила из пыльной кучи розового слоненка, отряхнула его и положила в свою сумку.
Держась за зданием магазина, чтобы их не увидели с дороги, вышли к лугу. До леса было не более двухсот метров; они быстро пересекли луг и скрылись в лесной чаще.

3

Отойдя на безопасное расстояние, Руцев снял рюкзак, сел на землю и привалился к высокой березе, вытянув уставшие ноги.
– Я уже был в этих местах, – сказал он. – Тут недалеко лежит подбитый транспортник, там и заночуем. А сейчас надо поесть.
Он достал из рюкзака свои припасы: две рыбные консервы, кусок сыра, буханку хлеба и несколько орехов.
– Угощайся, – пригласил он Хельгу.
Насытившись, они отправились в путь. Уже темнело, в воздухе чувствовалась вечерняя прохлада. Быть застигнутым в лесу ночью Руцеву уже доводилось, он ночевал на дереве в спальном мешке, подвешенном на ветках, чтобы на него не напали одичавшие собаки. Но мешок был один, поэтому нужно было торопиться найти укрытие на ночь. Транспортный самолет, севший на лесную просеку, хотя и лишенный крыльев и хвоста при жесткой посадке, прекрасно подходил для ночевки. Когда они добрались до него, Руцев первым делом развел костер внутри фюзеляжа, наполнил котелок водой из лесного ручья. Уступил место у походного очага Хельге. Она приготовила суп из осоки и больших лесных улиток, которых в окрестностях самолета водилось в превеликом множестве. Руцев был очень рад перед сном отведать горячего ароматного супа из улиток.
– Давно так вкусно не ел! – воскликнул он.
– Спасибо, – отвечала Хельга. – Ничего сложного. В лесу много всякой вкуснятины. Взять хотя бы лягушек. Одна моя знакомая готовила их необыкновенно! Жарила и добавляла чесночный соус, м-м-м, пальчики оближешь! – Хельга приняла мечтательный вид и покачала головой. – Саша, ты ничего о себе не рассказываешь. Ты, наверное, военный?
Он не ответил, продолжая сосредоточенно поедать суп, как будто не слышал вопроса.
– Ладно, не хочешь говорить – я не буду спрашивать, – сказала Хельга и отвернулась. В круглом отверстии, на месте оторванного хвоста, через черную сетку ветвей в глубоком вечернем небе Хельга увидела первые звезды. Она достала из сумки розового слоненка, посадила его рядом с собой и грустно подмигнула ему. Свет от костра мягко колебался на округлых стенах самолета. Цикады пели свою вечернюю песню.
Руцев доел суп, расстелил спальный мешок:
– Можешь ложиться, в нем тепло.
– У тебя есть кто-то – жена, родные? – спросила Хельга. – Прости, я обещала не мучить тебя вопросами.
Руцев сел в пассажирское кресло, оно качнулось под ним, он привел его в равновесие и осторожно оперся на спинку. Оранжевые отблески догоравшего костра осветили его лицо.
– Я ушел на фронт в самом начале войны, жена осталась дома. Через год один человек рассказал мне, что видел ее в космопорте в Жуковском. Оттуда стартовали грузовики к «Эдему». Она улетела на одном из них. Сейчас она на «Эдеме», – Руцев посмотрел в уже темное ночное небо, полное звезд.
– Твоя жена на «Эдеме»! – удивилась Хельга. – Я думала, что там только миллиардеры, простым людям вход туда закрыт. А ей все же удалось туда попасть.
– Да, ковчег «Эдем» построили на случай всемирной катастрофы, чтобы спасти людей от вымирания. Думали заполнить его лучшими из лучших, чьи потомки смогли бы освоить и заселить какую-нибудь пригодную планету. А на деле ковчег превратили в спа-отель для самых богатых и прожорливых, – Руцев включил фонарик и закрепил его на стене наподобие лампы. – Через два дня «Эдем» будет пролетать над нами.
– И опять безумцы на самодельных ракетах полетят к нему, чтобы сгореть или разбиться.
– Хочешь попасть в рай при жизни – надо рисковать, – Руцев поднял с пола небольшой лист железа, присел к догоравшему костру и стал собирать на него угли.
– Лететь на «Эдем» – это чистое самоубийство, – Хельга поглядела на своего слоненка в свете фонаря. – Какой интересный оттенок, розово-желтый. Я всю жизнь ищу самый красивый на свете цвет. Мне очень нравится розовый, я собираю его оттенки, но пока не могу найти такого, какой смогла бы назвать своим единственным. Смешивала краски много раз, но знаешь, такой цвет невозможно создать, его можно только увидеть, как восход. Или цветок. Или вот – игрушечного слоника.
Руцев собрал угли, высыпал за бортом и притоптал. Вынул на всякий случай нож и отправился в обход вокруг самолета, чутко прислушиваясь к звукам в темноте.
Хельга вымыла котелок и забралась в спальный мешок. Усталость навалилась на нее после сытного ужина с тройной силой. Она закрыла глаза и тотчас уснула.

4

На следующее утро, позавтракав сыром и хлебом, они отправились по лесной тропинке к Большим Вяземам мимо поселков Захарово и Летний отдых. Они видели сквозь листву деревьев поселковые крыши и заборы, дым из печных труб над  домами и даже ухоженные сады на задних дворах, но Руцев запретил приближаться к поселкам.
– В некоторых домах стоят автоматические системы охраны, – сказал он. – Я видел одного такого робота: тренога с камерой и ружьем. Стреляет без предупреждения.
К вечеру они вошли в Большие Вяземы. На обочинах улиц кое-где чернели остовы сгоревших автомобилей, разбитые витрины заброшенных магазинов зияли в вечерних сумерках зловещей темнотой, редкие огни в домах светили робко и настороженно, словно опасаясь, что их погасит что-то грозное и неминуемое.
Многие дома за год, минувший с окончания войны, так и не тронул инструмент рабочего: стоят и поныне, с выгоревшими квартирами, с проломами в стенах, сквозь которые в ясную погоду видны обломки чей-то прошлой жизни – разбитая мебель, осколки зеркал, покосившиеся фотографии на стенах…
Руцев постучал в небольшой двухэтажный дом с деревянным крыльцом и резными ставнями. В приоткрытое окно послышалось недовольное ворчание и кашель, старческий голос громко позвал какую-то Машу, раздался быстрый топот босых детских ног, наконец, лязгнул засов и дверь отворилась. Из нее выглянула девочка лет десяти, с очень серьезным видом оглядела гостей и быстро захлопнула дверь.
– Так-так, неужели наш отшельник наконец-то нашел себе подругу, – прозвучал хриплый голос со стороны калитки. Руцев быстро обернулся: у забора стоял старик с ружьем и посмеивался в седую бороду. – Сколько раз говорил внучке, чтоб никому не открывала! Ну, здравствуйте!
– Дядя Егор, – сказал Руцев. – Это Хельга.
– Милости просим. Небось, голодные. Марина как раз рыбу жарит, я утром вот такую щуку выудил! – он показал, какую, отмерив добрую половину ружья.
– Дядь Егор, тебе удалось достать, что я просил? – спросил Руцев, разуваясь в сенях.
– Ты заходи, кто ж о делах на пороге разговаривает!
Зашли в комнату, расположились за деревянным столом. Хельга улыбнулась девочке, с интересом наблюдавшей за ней из-за печки. Девочке очень хотелось поглядеть на наряд Хельги поближе, но она боялась подойти. Хельга поманила ее, девочка несмело приблизилась и, стесняясь своего старенького, но чистого и аккуратно заштопанного платьица, стала разглядывать розовые ленточки и узелки на одеянии Хельги.
– Как тебя зовут? – спросила Хельга.
– Маша, – ответила девочка.
– А меня Хельга, – она достала из сумки слоненка и показала его Маше. – А у слоника нет имени. Хочешь придумать ему имя?
– Нет, – Маша резко отстранилась от Хельги, сердито глядя на игрушку.
– Ты очень понравилась слонику, и он хочет стать твоим. На, возьми.
Маша не взяла игрушку, напротив, отошла и села на скамейку у печи. Из двери вышла старуха, сильно шаркая ногами по полу, молча и не глядя на гостей прошла мимо них, взяла с низкого подоконника противень с полотенцем и также усиленно шаркая побрела обратно на кухню.
– Душа моя, гости голодные! – бросил ей вслед дядя Егор, в ответ из-за двери послышалось глухое ворчание.
Старик встал из-за стола, вышел в сени, хлопнула дверь на улицу. В тишине было слышно тиканье ходиков на стене да урчание кошки, тершейся о ноги Маши. Девочка взяла кошку на руки и стала гладить.
– Ее зовут Милка, – сказала она Хельге. – Хочешь погладить?
Хельга погладила кошку.
Дядя Егор вернулся с небольшой картонной коробкой. С торжественным видом поставил ее на стол. Руцев достал из нее какой-то прибор с трубкой. Долго и внимательно рассматривал его, затем убрал обратно в коробку.
– Спасибо, дядя Егор, – сказал он. – Ты меня очень выручил. Даже не знаю, как благодарить.
– Тут, если знать людей, много чего интересного достать можно, – дядя Егор подмигнул Руцеву и добавил, обращаясь к внучке. – Маш, а ну сходи, покажи гостье свои игрушки.
Маша с Хельгой вышли из комнаты.
– Давай-ка честно, Саш, – старик выставил на стол бутылку самогону и две рюмки. – Зачем тебе стыковочный радар?
– Один энтузиаст попросил. Дядь Егор, тебе же нельзя пить.
– А тебе мозги другим пудрить можно? Думаешь, я не знаю, зачем такой радар нужен? – дядя Егор разлил нетвердой рукой самогон по рюмкам, стуча горлышком о края. – Ну, за твою разумную голову пью. – Выпил одним махом, фыркнул и опустился на стул. – Если собрался на тот свет, вон, камень в огороде лежит, проволоку я тебе дам. Обмотаешь камень, на шею и в пруд. Место покажу, где поглубже. Быстрее будет. И дешевле, чем на твой «Эдем» лететь. Пей. Чего не пьешь?
– Не хочу пить, дядя Егор. И на «Эдем» мне не надо.
– Не ври. Такой радар нужен для стыковки в космосе, – сказал дядя Егор. – Товарищ, кто эту штуку достал, все мне рассказал.
– Его можно по-разному использовать, – сказал Руцев.
– Я буду только рад, если ошибаюсь. Ну, не хочешь, заставлять не буду. – Дядя Егор выпил налитую для Руцева рюмку, тяжело поднялся со стула, открыл дверь на кухню и ласково пробасил своей старухе: – Ох и аромат! Ах, красавица моя чего наготовила! А, Сашка, глянь, картошечка с рыбкой!
– Уже обмакнулся, – раздался в ответ голос его супруги. – Сходи в кладовку, возьми скатерть чистую.
– Иду-иду, свет очей моих.
– Чтоб тебя, лешего, там клопы съели.
– Иду-иду. Скатерка нужна, как же без скатерки-то.
Вернулись Хельга с Машей. Девочка несла куклу с растрепанными волосами и что-то увлеченно рассказывала Хельге. На ужин, как и предвосхитил дядя Егор, была картошка с жареной щукой, малосольными огурцами, редькой, хлебом и травяным чаем. Жена Егора, Марина Сергеевна, последняя села за стол, перекрестилась, опустила глаза и прочитала молитву перед вкушением пищи: «Очи всех на Тя, Господи, уповают…» Дядя Егор выслушал молитву, чуть кивая головой, как бы подтверждая вес и значимость каждого слова.
– А у вас есть дети? – спросила Марина Сергеевна, обращаясь к Хельге.
– Своих нет, но я люблю детей. Я художница, рисую на лицах деток разных сказочных героев, – она ласково посмотрела на Машу, уплетавшую с аппетитом картошку. – Жаль, у меня нет с собой красок, я бы нарисовала Маше…
– На лицах! – вздохнула с чувством старуха. – У Маши красок полно, она сама художница, – с улыбкой добавила она.
– Маша показывала мне свои рисунки. Она очень талантлива!
– Вся в отца, царствие ему небесное.
Дядя Егор спросил у Руцева, не пойдут ли они с Хельгой завтра на открытие ярмарки.
Руцев кивнул:
– Да, Хельге надо купить краски для работы. А я на радиорынок зайду.
– Мы могли бы взять Машу, – предложила Хельга и тут же добавила, глядя на Руцева, – если ты не против.
– Возьмем, конечно, – Руцев поймал на себе быстрый взгляд светящихся и радостных глаз Маши, которая очень хотела пойти на ярмарку с шумной музыкой, длинными торговыми рядами, разодетыми ряжеными, зверями в клетках, вкусными пирожками,  сахарной ватой и фруктами.
– Вот и хорошо! – ответил старик. – Марин, списочек, чего купить надо, напиши. Не в службу, Саш.
– Сделаем, дядь Егор.
На ночь Хельге определили место на теплой печке. Руцев разместился на старой скрипучей раскладушке в углу.
В доме слышны были только ходики на стене да храп старика в соседней комнате. Руцев долго не мог уснуть, ворочался, скрипя пружинами. Наконец, постелил матрас на полу: там лежать было привычнее, почти как в спальном мешке на твердой земле, но сон все равно не приходил. Руцев встал, налил стакан воды из кувшина и услышал в темноте шепот Хельги:
– Можно мне тоже воды? – она спустилась с печки, выпила поданный Руцевым стакан и села на лавке, подобрав длинную белую ночную рубашку.
– Я тебя разбудил? – спросил он.
– Нет, я не спала. Все думаю. Знаешь, так много всего, о чем хочется думать. Вот если бы мы умели думать обо всем сразу, а не по отдельности. А то начинаешь думать об одном и забываешь все остальное. У тебя бывало такое?
– Нужно думать о самом важном, мне кажется, – ответил Руцев.
– А я не знаю, что самое важное для меня. Ты думаешь о жене, а мне не о ком думать. Я хотела думать о ярмарке, но чего думать о том, что и так случится.
Руцев лег на матрас и уставился в темное окошко с кружевными занавесками.
– Сегодня, – сказала Хельга, – сегодня дядя Егор сказал про меня, что я твоя подруга, но ты ничего не ответил ему. Я думала, ты скажешь, что я не подруга вовсе, просто случайная попутчица, разве не так?
Руцев вздохнул с досадой, перевернулся на бок и натянул одеяло до самого подбородка:
– Давай спать. Сказал или не сказал, какая разница.
– Действительно, не важно. Какая разница, – Хельга забралась обратно на печку, укрылась одеялом и отвернулась к стене.

5

Утром Хельга была настроена по-деловому, сосредоточена и говорила только о самом насущном. По дороге на ярмарку она ушла далеко вперед, Руцев с Машей то и дело теряли ее из виду в толпе. Подходя к ярмарке Руцеву даже пришлось громко позвать Хельгу, чтобы не потерять ее вовсе.
Хельга купила краски в лавке у старого художника, у него же приобрела за бесценок деревянный ящик, постелила на нем полотенце, разложила краски и фотографии своих рисунков. Их было очень много – детских лиц и рук, разукрашенных самым причудливым образом. С фотографий смотрели волшебные феи, единороги, тигрята, щенки, снежинки, осьминоги, ящерицы, даже белые черепа с костями. Хельга села на раскладной стульчик перед ящиком, подозвала к себе Машу и предложила ей выбрать какой-нибудь рисунок. Маша выбрала большой цветок. Хельга взяла кисть и принялась быстрыми уверенными движениями наносить краску на Машину щеку. Вскоре на ее лице распустился удивительной красоты цветок.
– Маша, я скоро вернусь. Никуда не уходи от Хельги, – сказал Руцев. Девочка чуть повернула к нему головку, отчего Хельга едва не сделала неверное движение кистью. Хельга покачала головой и строго посмотрела на Руцева.
– Хорошо, – ответила Маша и снова вытянула шейку.
Вокруг них уже собралось несколько детей. Они с интересом разглядывали фотографии, указывали, перешептываясь, на рисунки. Дети с восхищением наблюдали за работой Хельги. Девочки, конечно, очень завидовали Маше.
Радиорынок, где торговали всякой электронной и механической всячиной, располагался на окраине парка Победы возле обелиска воинам-землякам, геройски погибшим в Отечественной войне 1941-1945 гг.
Руцев неспешно проходил по торговым рядам, присматриваясь к товарам, иногда задерживался, чтобы побеседовать с продавцом, брал в руки какой-нибудь прибор или механизм, рассматривал, но ничего не покупал. Так он дошел до фанерного домика с вывеской «Роботы-помощники. Скупка-продажа. Ремонт». В лавке на старом патефоне негромко играла пластинка джаза, вдоль стен были выставлены бытовые роботы: уборщики, массажисты, повара, парикмахеры, портные... Эти старые модели, уже отслужившие свой срок, но восстановленные в кустарных мастерских, теперь ожидали своих новых владельцев.
Руцев обратился к продавцу:
– У вас есть автомеханик?
Продавец не спеша проговорил:
– Не заказываем. Спроса нет.
– Я бы купил механика, – сказал Руцев и подошел к стеклянной, похожей на перевернутый колокол, колбе на прилавке. В мутной жидкости на дне колбы, как медицинский экспонат, лежал человеческий мозг. Колба помещалась на железной коробке с кнопками и лампочками, к мозгу вели тонкие провода. Коробка издала тонкий сигнал, заскрежетала и исторгнула из себя листок бумаги, похожий на кассовый чек.
– Механики раньше были у нас, – продолжал продавец. – Мы их перепрограммировали. Из них выходят отличные садовники. Вам не нужен садовник?
Руцев ничего не ответил. «Помогите», – прочел он на листке, появившемся из коробки.
– А, профессор проснулся, – продавец потер свой нос и подошел к колбе. – Опять о помощи просит, старый маразматик.
– Да, тут написано «помогите», – сказал Руцев, разглядывая мозг в колбе. – Это правда профессор?
– Правда. Я сторговал его у одного коммивояжера. Знаете, все же не так скучно сидеть тут целый день. А на это, – продавец оторвал листок, – не обращайте внимания: он только это и пишет, как будто других слов не знает. Коммивояжер был рад от него избавится. Ужасный зануда, этот профессор, – старик открыл крышку в коробке и влил туда зеленоватую жидкость из бутылки. В сосуде поднялись пузырьки воздуха, замигали лампочки, снова раздался сигнал, но листок не появился. – Я дал ему питательный раствор, – пояснил продавец. – А еще ему нужно электричество.  Надо следить, чтобы аккумулятор в коробке не разрядился, а то профессор умрет.
– А почему от профессора остался один мозг? – спросил Руцев.
– Насколько я понял из бумаг, которые мне оставил коммивояжер, профессор был приговорен к денатурации корпорацией, где он работал. Что-то он там набедокурил, раз его лишили всего, кроме мозга. Да и то сказать, мне кажется, он уже того… – продавец покрутил пальцем у виска. – Столько лет плавает в этой банке, тут и свихнуться не мудрено.
Руцев вышел из магазина и вернулся к Хельге. Она рисовала аквагрим, окруженная большой толпой детей. Маша то и дело бегала в соседний павильон менять воду, улыбчивая и торопливая, с волшебным цветком на щеке. Саша заметил в толпе девочку лет семи, в грязном спортивном костюмчике и дырявых кроссовках. Она стояла поодаль, не решаясь подойти к Хельге, и с жадным восхищением наблюдала, как на лицах других детей появляются яркие манящие рисунки. Рядом с ней стояла женщина с сухим изможденным лицом.
Руцев спросил у женщины:
– Ваша девочка?
Женщина медленно повернула к нему свое вытянутое лицо, долго смотрела на него слезящимися, болезненно впалыми глазами и, наконец, бросила:
– Ну.
Руцев наклонился к девочке:
– Хочешь себе такой рисунок?
– Нет денег на такое, – отрезала женщина.
– Вставайте в очередь, я заплачу.
Мальчик в красно-синей маске супергероя спрыгнул с ящика, осмотрел себя в зеркало и побежал, изображая стрельбу из пистолета. Руцев усадил девочку на ящик, Хельга взглянула на него пристально, улыбнулась девчушке, испуганно глядевшей на нее, взяла альбом с фотографиями и стала вместе с ней выбирать рисунок. Девочке понравилась бабочка. Хельга вытерла ее личико салфеткой и стала наносить краску.
Подошла Маша и сказала девочке:
– Не бойся, это не больно. Только сиди неподвижно, как будто ты превратилась в камень.
Но она и без того сидела смирно. Когда бабочка была готова, Хельга поднесла к девочке зеркало. Слабая улыбка озарила ее худенькое личико. Сказочная бабочка распростерла свои прекрасные крылья у нее на лбу и щеках. Ее улыбка пропала, когда женщина нетерпеливо сказала:
– Ну всё? Пошли!
Девочка встала с ящика и побрела, опустив голову, за уходящей женщиной.
– Хельга, – сказал Руцев (он стоял позади нее и с интересом наблюдал за рождением бабочки), – не хочешь передохнуть? Может, сходим перекусим? 
– Мне надо работать, – отвечала не оборачиваясь Хельга, показывая рисунки мальчику в добротной курточке и новых ботиночках. – Это Бэтмен, а это – Человек Паук.
Мальчик неторопливо, с видом знатока разглядывал рисунки. Хельга посмотрела на Руцева:
– Я занята. Если хочешь, сходите с Машей куда-нибудь, покушайте.
– Я хочу этот череп, – мальчик указал на рисунок. – Только чтобы на зубах была кровь.
– Хорошо, череп так череп, – Хельга макнула кисть в краску. – Сможешь сидеть и не двигаться?
– Конечно. Я могу не двигаться хоть целый час. Вот так, – мальчик поднял подбородок и застыл.
– Дядя Саша, а можно мне сладкую вату? – спросила Маша, когда они проходили мимо тележки со сладостями. Кондитер в длинном желтом фартуке передал Маше розовую воздушную шапку ваты на тонкой палочке. – Смотри, это попугаи, я видела таких в книжке! – с восторгом воскликнула Маша. Они подошли к толпе зевак, окружавшей стол под красивой переливающейся скатертью. Три попугая с большими изогнутыми клювами и белыми хохолками важно переминались с лапы на лапу на металлических жердочках, украшенных цветастой мишурой. Девушка в таком же красивом и переливающемся, как скатерть, наряде, хлопнула в ладоши, попугаи спрыгнули с жердочек на длинную доску и пошли по ней вразвалку, под радостные возгласы детей. Девушка держала в руке обруч с бумажными языками пламени, попугаи прыгали через него и шли дальше по доске. Проделав этот трюк несколько раз, попугаи вспорхнули на жердочки, покрикивая сухими гортанными голосами на шумную толпу зрителей.
После выступления попугаев Руцев с Машей отправились за покупками для дяди Егора. Обошли добрую половину ярмарки, набрали две больших сумки. Остановились в кафе под тентом поесть шашлыка и выпить холодного квасу.
– Дядя Саша, я квас не хочу, я буду компот, – сказала Маша и указала Руцеву на аппарат с компотом из сухофруктов в прозрачном баке. Эта емкость напомнила Руцеву о профессоре. Маша напилась компота и теперь играла с дворовым щенком. У Руцева не выходил из головы клочок бумаги со словом «Помогите».
– Маша, знаешь кого я встретил сегодня? – спросил он.
– Ах, ты, значит, кусаться! – говорила Маша щенку, схватившему ее за подол платья. – Кого встретил? – она поглядела на Руцева, закрывая ладонью глаза от яркого солнца.
– Профессора. Правда, от него почти ничего не осталось, только мозг. Представляешь?
Маша подумала что-то про себя, ничего не ответила, опустила голову и бросилась за убегающим от нее щенком. Она вернулась, когда Руцев уже допил квас:
– А почему только мозг остался?
– Профессора осудили за какое-то преступление, забрали все тело, кроме мозга.
– Мне его жалко, – сказала Маша. – А он что-нибудь видит?
– Не знаю. Кстати, хороший вопрос.
– Я хочу на него посмотреть. Давай сходим? Ну, пожалуйста.
Руцев взял сумки и пошел, сопровождаемый Машей, вдоль лавок, кричащих зазывал, уличных музыкантов, дрессированных зверей к Можайскому шоссе, где за обелиском Воинам-землякам, находился магазин подержанных роботов.
Маша первая вошла в павильон, сразу увидела колбу на прилавке, возле работающего вентилятора, подбежала к ней и стала рассматривать ее содержимое.
– А как он дышит под водой? – задала она тут же вопрос продавцу. Тот оторвался от газеты, пригладил свои редкие волосы и, встретив взглядом входившего Руцева, улыбнулся девочке и сказал, облокотившись на прилавок:
– А вы, как я погляжу, такая же любопытная, как и все маленькие леди.
– Мы пришли еще раз взглянуть на вашего профессора, – сказал Руцев, опустив сумки на пол. – Извините, если помешали.
– Сюда редко заходят дети. Я рад. Чувствую себя немного хранителем музейных реликвий, – продавец надел очки, достал из пыльной стопки старых журналов несколько бумаг, разложил их на прилавке и стал, щурясь, просматривать каждую. – Ага, вот, нашел. Значит, так. – Он взял лист и стал читать: – «Объект поддерживает связь с внешним миром при помощи преобразователя электрических импульсов». Нет. Это не то. А, вот. Дыхание. «Обеспечение живых тканей объекта кислородом осуществляется посредством искусственной сосудисто-капиллярной пластинки в основании ложа, на котором покоится объект». Вот так он дышит.
– Он не объект, а профессор, – сказала Маша, обернулась с стоявшему позади Руцеву и сказала. – Давай его купим!
Руцев взглянул на продавца. Тот снял очки, посмотрел сквозь них на свет, тонкими полосками пробивавшийся сквозь жалюзи, и сказал, протирая очки платком:
– Как тебя зовут, девочка?
– Маша.
– А ты знаешь, Маша, что профессор старше тебя в десять раз, имеет пятьсот научных работ, знает три языка и еще умеет умножать сотни на тысячи?
Маша опустила голову под испытующим взглядом продавца.
– Я буду заботиться о нем, – сказала она, теребя пальчиками кончик пояска на своем платье. – А что он кушает? И как разговаривает? А еще – он видит?
– Не торопись, – сказал продавец. – Я вижу, какая ты любознательная. Терпение – и тебе откроются все тайны. Для начала вам надо познакомиться. Его зовут… Его зовут, – продавец снова надел очки и стал искать в бумагах. Коробка профессора издала тонкий сигнал, послышалось скрежетание, из щели появилась бумажка. Продавец взглянул на бумажку из-под очков и сказал Маше: – Подойди. Это тебе.
Маша прочитала на показавшемся клочке бумаги: «Здравствуйте, девочка Маша. Меня зовут Василий Валерьевич Маркин».
– Здравствуйте, Василий Валерьевич, – еле слышно проговорила Маша. – Он нас слышит!
– Я не припомню, чтобы профессор с кем-то здоровался, – сказал продавец. – Ты ему понравилась.
– Дядя Саша, мы же заберем его домой? – Оглянулась Маша на Руцева с надеждой в глазах.
– Сколько вы за него хотите? – спросил у продавца Руцев.
– Ну, учитывая заслуги профессора перед наукой… – Продавец назвал цену. – Плюс еще доплата за бутылку питательного раствора, запасной аккумулятор и тележку. История профессора и инструкция к аппарату жизнеобеспечения – все здесь. – Он положил перед Руцевым стопку бумаг.
Маша радостно захлопала в ладоши:
– Спасибо! Спасибо!
– Тележку я сейчас привезу ко входу, – сказал продавец и скрылся в подсобке.
Колбу с профессором установили на тележке, обклеенной изображениями рожков с мороженым – шоколадным, сливочным, клубничным...
Маша торжественно покатила тележку с колбой профессора перед собой. Тележка тихо шуршала мягкими шинами по гравию дорожки. Руцев придерживал ее за железную ручку, помогал Маше справляться с крутыми поворотами и следил, чтобы колбу не раскачивало на ухабах.
Маша остановила тележку возле Хельги, выводившей радугу на щеке у девочки в ситцевом платьице.
– Мы купили профессора! – шепнула Маша, словно огромную тайну, на ухо Хельге. Хельга опустила кисточку, поглядела на тележку мороженщика, из которой выглядывала стеклянная макушка колбы, и с улыбкой проговорила:
– Кажется, я пропустила что-то интересное.
– Он все слышит, но не видит, – шептала Маша. – Ему о-о-очень много лет, а еще он поздоровался со мной! – Она показала Хельге листочек с приветствием профессора.
Руцев в это время стоял, облокотившись на ручку тележки и просматривал бумаги профессора.
– Профессор Маркин работал в корпорации «Новая жизнь», – сказал он. – Ведущий научный сотрудник в области генной инженерии, создавал модификантов…
Девочка с радугой с недоверием слушала их разговор. К Хельге подошла ее мать:
– Вы будете заканчивать? Мы торопимся.
– Конечно, извините, – сказала Хельга.
Закончив рисунок, Хельга сказала, что проголодалась и намерена хорошо подкрепиться. Она сложила краски и альбом в сумку, и вся компания направилась в кафе неподалеку. Пока Хельга ела, Маша рассказала ей о своей встрече с профессором и добавила, что он очень умный и она хочет учиться у него математике. Руцев пил чай и, слушая вполуха рассказ девочки, знакомился с историей профессора – гениального ученого, стоявшего у истоков создания модификантов в России.

6

Первый модификант был выращен в 2043 году в США. Это был молодой человек по имени Адамис, около половины генов которого составляли гены самца шимпанзе. В костюме от известного модельера Адамис выглядел, как модель для журнала противников бритья. Среднего роста, стройный, узкоплечий, с развитой грудиной и сильными руками, Адамис получил блестящее образование, говорил на трех языках, включая китайский, мог в уме умножать двузначные числа, а также имел склонность к программированию. Адамис, кумир молодежи, звезда интернета и рекламных роликов, обладатель более миллиарда подписчиков, погиб в 26 лет в автокатастрофе, разбившись на большой скорости за рулем своего спорткара в Монако.
Появление модификантов стало возможным благодаря развитию квантовых компьютеров. От первых теоретических работ до первого модификанта прошло всего лишь пару десятков лет. Ученым не нужно было проводить долгие и утомительные эксперименты по выращиванию опытных образцов: квантовые компьютеры просчитывали поведение каждой элементарной частицы в органических молекулах, из которых потом проектировались все клетки и органы будущих модификантов с заранее заданными характеристиками. Обычные компьютеры потратили бы на эту работу миллионы лет.
Люди уже давно научились проектировать и выращивать обычных животных. Казалось, следующим шагом к безграничному триумфу науки должно было стать создание искусственного человека. Однако, несмотря на выдающиеся успехи в генной инженерии, общество по-прежнему было не готово к выращиванию людей на основе отредактированного генома. А вот к созданию homo animalis, полуживотных-полулюдей, человечество в лице своих самых прогрессивных (и состоятельных) представителей отнеслось гораздо более благосклонно. Ученые с энтузиазмом приступили к исследованиям по межвидовому скрещиванию животных и людей, в результате чего на свет явились антропоморфные создания, обладавшие разумом, воображением, эмоциями, словом, тем уникальным набором качеств, что всегда отличал человека от животного.
Квантовые компьютеры в короткие исторические сроки – за каких-нибудь пару десятилетий – смогли полностью обезопасить человечество от чудовищных последствий природных катаклизмов. Теперь о разрушительных землетрясениях и цунами правительства узнавали за несколько дней, благодаря супербыстрому и глубокому анализу триллионов терабайт сейсмических данных, получаемых от многочисленных сверхчувствительных датчиков. Смертоносные пандемии, подобные COVID-19, навсегда канули в прошлое. Квантовые компьютеры анализировали огромные объемы информации об изменениях в составе воздуха в густонаселенных районах планеты, данные миллионов канализационных сенсоров, установленных в городах по всему миру, что вместе со способностью моделировать развитие опасных патогенов на молекулярном уровне, позволило ученым предотвращать внезапные вспышки смертельно опасных заболеваний. Многие неизлечимые болезни были побеждены. Но даже квантовые компьютеры оказались не в силах предугадать катастрофу, отбросившую нашу цивилизацию в начало ХХ века.
В 2076 году мощнейший за всю наблюдаемую историю Земли выброс корональной массы на Солнце уничтожил все спутники связи, львиная доля мировых энергосетей была выведена из строя, что привело к глобальному отключению электричества, все финансовые коммуникации были парализованы. Спутниковая навигация, интернет, сотовая связь и еще множество сервисов, к которым привыкло человечество, исчезли в одночасье. Подобная солнечная вспышка, получившая название «событие Кэррингтона», уже имела место в 1859 г. Тогда она «сожгла телеграфные провода на большей части территории Европы и Северной Америки. Вспышка породила атмосферные возмущения по всей планете – ночное небо над Кубой, Мексикой, Гавайскими островами, Японией и Китаем из конца в конец сверкало и переливалось северным сиянием». Событие Кэррингтона стало грозным предупреждением, что подобные вспышки могут повториться в будущем. Но человечество не вняло этому предупреждению. Власти посчитали, что вероятность повторения такого события слишком мала, чтобы закладывать его в запас прочности.
Огненный дождь из сотен тысяч спутников связи, рухнувших в атмосферу, продолжался три дня и три ночи. Небо дымилось от падающих обломков, а на земле воцарился хаос. А потом заговорили пушки. Вслед за Большой вспышкой и коммуникационным Армагеддоном началась мировая война. Земля сгорела бы в ядерном пожаре, но ни стратегическая авиация, ни ракеты из-под земли и воды не поднялись в воздух, так и остались в шахтах и в капсулах мобильных ядерных комплексов, поскольку электроника была мертва. И жизнь продолжила убивать жизнь, не испепеленная ядерным смерчем.
Великая пятилетняя война закончилась, когда истощились силы людские, иссякла воля к переделу мира, возникшего на руинах квантовой цивилизации. Передвижения войск по всему северному полушарию медленно прекратились. Наступление НАТО на Москву было остановлено не только храбростью защитников столицы и подоспевших свежих китайских дивизий – само западное командование понимало, что войну пора заканчивать, или праздновать победу будет некому: истощенные длительными переходами и морозами суровой русской зимы полки потеряли слишком много замерзшими в снегах Смоленщины и Псковщины, боевой дух наступления погас, танки и орудия катились к русской столице уже по инерции войны.
Великая война, унесшая полтора миллиарда жизней, завершилась.
В опустошенных, отброшенных почти на два столетия назад городах заново началось становление промышленных обществ. Тут и там, где устанавливался хоть какой-нибудь порядок, люди объединялись в производственные артели, восстанавливали, ремонтировали, строили. К 2082 году, спустя год после окончания войны, крупные города вернулись к странной, болезненной, усеченной, но плодотворной жизни.

7

Дядя Егор чинил в гараже свой старенький электрический фургон «москвич», когда услышал голос Маши, первой вбежавшей в калитку, чтобы сообщить радостную новость: знаменитый профессор Маркин теперь будет жить в ее комнате! Старик вышел навстречу всей компании в засаленном фартуке. Маша бросилась взахлеб рассказывать ему, что они купили профессора в магазине старых роботов, что ему было там очень одиноко и что теперь она будет кормить его питательным раствором. Старик взглянул на колбу с мозгом в тележке для мороженого.
– Саш, поди-ка сюда, – сказал он внушительно, чем сбил Машин восторг, словно метко брошенным камнем. Взял Руцева за локоть и отвел в сторону:
– Чтобы этой нечисти в доме моем не было. Убирай – куда хочешь!
– Дядь Егор…
– Никаких дядь Егоров!
Старик больше ничего не сказал, лишь мелко затряс головой, вытер руки тряпкой, бросил ее на землю и пошел в дом. Руцев подошел к Маше, склонившейся над тележкой с профессором, положил ей руку на плечо и сказал:
– Давай отвезем его в сарай.
– Почему в сарай? Я уже придумала ему место в моей комнате! Я не хочу в сарай, – она всплеснула ручками, как будто Руцев лишь по какому-то глупому недоразумению не понимал, что сарай совершенно не подходит для профессора.
– Маша, в сарае воздух свежее, профессору там будет лучше, – сказал он первое, что пришло ему в голову. Девочка взглянула на него пристально, словно пытаясь понять, почему он не позволяет ей забрать профессора в ее комнату.
– Это дядя Егор сказал?
– В сарае ему будет лучше...
Из тележки донеслось жужжание и легкий скрежет, как всегда бывало, когда из щели должна была появиться бумажка с речью профессора. Маша с нетерпением ждала, когда листок появится весь. Наконец, оторвала его и прочитала: «Милая девочка Маша, в сарае мне будет лучше».
Она с недоумением еще раз пробежала сообщение.
– Василий Валерьевич, – надув губки, проговорила Маша, – не называйте меня милой девочкой. – Бросила бумажку на коробку с колбой и пошла в дом.
Руцев отвез тележку в сарай. Вечерняя прохлада наполняла помещение с разной хозяйственной утварью. Поставил колбу на стол, включил лампу:
– Василий Валерьевич, почему вы просили меня о помощи?
Сигнал, скрежетание.
Вылезла бумажка: «Помогите мне вернуть зрение, вернуть зрение, вернуть зрение, вернуть зрение, вернуть зрение, вернуть зрение…» Эти повторяющиеся слова заполнили весь листок, не оставив на нем свободного места.
– Вернуть зрение… Но как? – спросил Руцев.
«Найдите две оптические камеры, видеокарту, драйвера. Помогите мне, а я помогу вам, Александр. К сожалению, я не знаю вашего отчества».
– Саша, называйте меня так. А с чего вы решили, что мне нужна помощь?
«Не ради же девочки вы забрали меня у этого торгаша. Вы искали автомеханика. Я кое-что понимаю в машинах. У вас «тесла», «жигули», «москвич»?
– «Москвич». Очень старый. Не у меня, у моего дяди.
«Отнесите меня к машине».
– Сначала спрошу у него. Вы ему не понравились.
Руцев нашел дядю Егора в гараже. По словам старика, в машине не работает электроника, блок управления требует перепрошивки. Руцев предложил помощь профессора. Старик выдвинул нижнюю губу, поднял брови и застыл так на несколько секунд, размышляя.
– Ну, неси сюда эти мозги, – сказал он. – Да, тебя искала твоя подруга. Кажется, она собирается уйти.
Руцев привез тележку с профессором в гараж, подключил его через кабель к машине, а сам отправился в дом. Хельга была с Машей в ее комнате. Девочка сидела на кроватке с розовым слоником в руках, Хельга расположилась перед ней на полу и держала ее руки в своих. Кошка Милка дремала на одеяле. Маша подняла голову навстречу Руцеву, в ее глазах стояли слезы.
– Хельга уходит, – сказала она, по большому красивому цветку побежала слеза, она вытерла ее рукой, размазав рисунок по щеке. – Какой ужасный вечер! Не хочу вас видеть! Никого! – она бросила слоненка на кровать, Милка насторожилась, прижав уши. Девочка встала и выбежала из комнаты.
– Это правда? – спросил Руцев.
– Правда, – Хельга поднялась и хотела выйти из комнаты, но Руцев остался стоять на пороге, преградив ей путь. – Можно я пойду собираться?
– Прости, я хочу поговорить. Давай присядем тут, мне очень важно, чтобы ты меня выслушала, – он сел на стул у окна и поглядел на Хельгу. Помедлив, она села на кровать, опустила глаза и тихо сказала:
– Тебе надо искать свою жену, а я должна идти дальше. Своей дорогой.
– И куда же ведет твоя дорога?
Хельга взяла брошенного Машей слоненка, Милка подняла голову с недовольным видом.
– Маршрут такой: Селятино, Апрелевка, Троицк. Я буду там работать на ярмарках. Надо откладывать про запас, возможно, когда-нибудь я не смогу работать, болезнь или еще что-нибудь. Хочу скопить, чтобы было на что жить потом. Ну, а ты? Куда ведет твоя дорога, отшельник?
– Отшельник? – удивился Руцев.
– Так тебя назвал дядя Егор, когда мы пришли сюда.
– А, да. Хорошая у тебя память, – Руцев усмехнулся чему-то своему, какой-то мысли, но быстро собрался, вновь принял серьезное выражение и продолжал: – Я тоже иду на юг. Мне нужно в Подольск. Во время войны я оставил там заначку.
– Кстати, я живу тут, у твоих родных, а до сих пор не знаю, чем ты занимаешься, – сказала Хельга.
– Где беру деньги? Я беру их как раз из заначки в Подольске. И мне снова нужно туда, деньги на исходе.
Хельга посмотрела прямо в глаза Руцеву, словно вызывая его на еще большую откровенность.
– Можно узнать, откуда деньги?
– Ну, знаешь, были возможности. Война долго шла, за пять лет всяким приходилось заниматься.
– Например, мародерством? – не отводя прямого взгляда спросила Хельга. Руцев ответил, не отводя глаз:
– Нет, Хельга. Я лишь подхватил то, что война выронила из своих рук. Это не мародерство.
– И еще один вопрос, – Хельга опустила взгляд на кровать, провела, разглаживая, рукой по белому в синий горошек одеялу. – Когда ты летишь на Эдем? – она глубоко вздохнула, снова подняла глаза на Руцева, но теперь в них не было вызова, холодный блеск металла сменился в них на просьбу – просьбу быть откровенным до конца.
– Когда будет готов старшип, – ответил Руцев.
Хельга кивнула, потеребила слоненка в руках, погладила ему уши, хотела что-то сказать, но Руцев опередил ее:
– Я хочу отправиться вместе с тобой по твоему маршруту. Ты будешь работать на ярмарках, а я поищу на местных радиорынках нужные детали для старшипа. А потом вместе в Подольск. Я возьму профессора с собой, одному мне с ним тяжеловато будет, все же пожилой человек. – Хельга улыбнулась. – К тому же, – продолжал он, – тебе нужна защита. А если профессор починит фургон, вообще красота: поедем с комфортом.
– Да, это не то что на повозке, – Хельга встала, подошла к Руцеву и протянула ему руку. Он привстал и, опустив голову в поклоне, с манерной вежливостью пожал ее руку. – Будешь моим телохранителем, так уж и быть, – улыбнулась Хельга и вышла из комнаты, чтобы найти и утешить Машу.

8

Руцев сидел за рулем фургона в гараже и просматривал данные на дисплее, когда подключенная к блоку управления коробка профессора заскрежетала и выдала на бумажке заключение: блок управления вышел из строя из-за накопленных ошибок, его необходимо перезагрузить, а сделать это можно с помощью специальной программы.
– Понятно, – сказал Руцев. – Только где взять эту программу?
Из щели появилась бумажка:
«Программу для обновления можно скачать из даркнета».
– До даркнета еще надо добраться, – сказал Руцев. – Насколько я знаю, ближайшая точка доступа есть в районе станции Голицыно, недалеко отсюда. Но соваться туда, профессор, очень вам не советую. Это опасно.
«Ничего не имею против черных хакеров, киберпиратов и криптоанархистов», – отвечал профессор.
– Я имею ввиду не их, а уголовников, что охраняют все это нежное соцветие ботаников-программистов от других бандитов, таких же любителей поторговать ворованной информацией. Да и не рассчитывал я еще воспользоваться этой развалюхой, – Руцев похлопал по протертому подлокотнику.
«Позвольте заметить, – возразил Василий Валерьевич, – я не был посвящен в ваши мысли. А вот мне передвигаться на машине куда более предпочтительно, чем трястись в тележке. Вы просто не представляете, каково это».
– Понимаю вас, профессор, – отвечал Руцев. – Но Голицыно – это верная могила. Настоящая, а не стеклянная.
Профессор ничего не ответил на это.
– Не горюйте, профессор, глаза я вам и так сделаю. На радиорынке я видел недорогие камеры с богатой цветопередачей, – Руцев открыл дверь, чтобы идти в дом, когда из щели появилась еще одна бумажка.
«Саша, не нужны мне глаза. Отнесите меня на окраину Голицыно и оставьте прямо на дороге. Пусть меня заберет первый попавшийся урка, я найду с ним общий язык быстрее, чем с вами».
– О как заговорил наш профессор! – усмехнулся Руцев и поглядел внимательно в колбу. – Ну, расскажите мне вашу тайну. Я кое-что прочел о вас, но там все больше о ваших успехах – создавали модификантов, возглавляли то, участвовали в этом. А вот что вас привело в эту стеклянную тюрьму, я хотел бы знать. – Руцев подождал ответа, но коробка молчала. – Кстати, почему продавец не сделал вам глаза? Вы просили его об этом?
Скрежет, длинная полоска бумаги медленно, словно нехотя, выползла из щели:
«Продавец передал вам не всю информацию обо мне. Если бы вы узнали всю правду, вернее, все, что мне приписывают, возможно, вы бы не захотели связываться со мной. Когда я оказался в том магазине, я ужасно обрадовался и попросил своего нового владельца передать мне механическое тело какого-нибудь старого робота. Он сначала пообещал мне, но потом узнал обо мне все, что скрыл от вас, и сказал: «Тело себе захотел? Скажи спасибо, что мне нравятся всякие необычные штуки, вроде тебя, слизняк. Решил обезьяну сделать пророком! Если еще раз заикнешься про тело, я разобью твою колбу, обещаю». После этих слов единственное, что я говорил – это слово «Помогите» почти всякому, кто обращал на меня внимание в магазине».
– «Решил обезьяну сделать пророком» – что это значит? Вы, профессор, просто ящик с сюрпризами. Ну, выкладывайте.
«Я бы вам рассказал свою историю, правдиво, без утайки, в моем положении, как вы понимаете, скрывать правду – глупо, но лучше вы сами ее прочтите в даркнете. Там есть один ресурсик, адрес я вам скажу, если вам так интересно. А теперь у меня мысли мутятся от недостатка питательных веществ. Не будете ли вы так любезны подлить мне раствора…»
Руцев принес из дома бутылку с остатками раствора и вылил их в коробку профессора.
– Скажите мне, зачем вам так нужен даркнет? Не ради же  фургона вы так рветесь в Голицино!
Коробка не издала ни звука. Лишь несколько маленьких пузырьков поднялось от беловато-серого мозга и растворилось в мутной жидкости, наполнявшей колбу.
Руцеву было очень любопытно узнать историю профессора. Однако, путешествие в Голицыно, это разбойничье гнездо, было опасным предприятием с непредсказуемым финалом. Рисковать ради удовлетворения своего любопытства Руцев не хотел. Он вышел на улицу. Темное над головой, но еще светло-розовое на горизонте небо с мелкими клочьями облаков, как бесконечно глубокое перевернутое озеро, окунуло в себя его тревогу. Руцев вздохнул, постоял немного на свежем вечернем ветерке, вернулся в гараж и сказал профессору:
– Я отвезу вас в Голицыно. Обещайте мне починить машину – это будет ваша плата за мою услугу. А рассказывать мне вашу историю или нет – решайте сами. Я не настаиваю.
Коробка издала сигнал.
«В даркнете мне нужны чертежи кибернетического организма класса «Shock troops».
– Вы хотите превратить себя в боевую машину? Зачем?
«Я все вам расскажу, Саша. С самого начала. История наша началась тридцать лет назад, когда я обрел семью. Я говорю наша, потому что речь пойдет еще об одном человеке, моем сыне. Именно человеке, я настаиваю на этом, хотя внешне он очень напоминал обезьяну с необычайно высоким лбом и большими лучистыми глазами. Я бы назвал его ангелом, но мой сын был прекраснее ангелов. Именно его имел в виду продавец, когда сказал, что я хотел сделать обезьяну пророком. Мой сын появился на све…» – на этом месте бумажная лента остановилась, последовал длинный сигнал и маленький ящичек на месте щели, ротового отверстия профессора, выдвинулся и открылся.
– Бумага закончилась, – пробормотал Руцев, достав пустую катушку. – Поищу завтра на рынке, – решил он, сунул катушку в карман и пошел в дом.

9

Утром Руцев погрузил профессора в тележку, Хельга взяла свои краски и кисти, Маша – розового слоненка, – и все вместе отправились на ярмарку.
Хельга разложила складной стульчик и принялась раскрашивать детские лица, а Маша – ей помогать, – быстро подать, как только Хельга протягивала руку, нужную вещь: другую кисть, коробочку с краской, альбом с рисунками… Руцев угостил Машу сладостями и пошел, дребезжа тележкой по каменистой дорожке, на радиорынок. Там он купил карту памяти для профессора, долго ходил между рядами с разложенным товаром и спрашивал чековую ленту, но нигде не мог ее найти.
Поразмыслив и решив не терять времени, он отправился с профессором в Голицыно. Пройдя мимо развалин спортивно-развлекательного центра, пересек по гнилым доскам поросшую камышом речку, миновал сгоревшее здание администрации Одинцовского района и вышел, никого не встретив по дороге, к привокзальному торговому центру.
Возле входа, перед мутными от зеленоватой плесени стеклянными дверями, толпились оборванцы, между ними происходила ссора, они громко кричали друг на друга и яростно жестикулировали. Руцев надвинул кепку на лоб и продолжал катить перед собой тележку по парковке, не глядя в сторону торгового центра. От толпы отделился смуглый человек в изношенном до последней ветхости длинном кожаном пальто.
– О, мороженое! Стой! – крикнул он, тяжело и развалисто припустив за Руцевым.
Руцев прибавил шагу. Тип в пальто не отставал. К нему присоединилось еще двое из толпы. Руцев бросился бежать, тележка с колбой профессора подпрыгивала перед ним на кочках – так они добрались до здания станции. Завернув за угол, Руцев вкатил тележку в проем между будкой ларька и черной от копоти стеной, вынул ракетницу и приготовился всадить заряд в первого, кто покажется из-за угла.
– Что за радость! – прозвучало позади Руцева, он обернулся и увидел наведенный на него ствол Калашникова. Человек в камуфляже, черной балаклаве и армейском шлеме глядел на него улыбающимися глазами. Руцев опустил ракетницу, другой рукой показывая на угол. В эту минуту все трое оборванцев выскочили из-за угла и тут же, вскинув руки вверх, остановились перед человеком с автоматом.
– Кру-хом! – скомандовал он. Троица развернулась.
– Борзеешь, Хромой, – сказал человек в кожаном пальто. – Мы его первые заметили.
– Мол-чать! На старт! Внимание! Бе-хом – марш! – те согнули руки в локтях и потрусили обратно через парковку. Хромой забрал у Руцева ракетницу, сунул в свою поясную сумку и потребовал показать тележку. 
– Это мозг известного профессора Маркина, – сказал Руцев, приподняв покрывало над колбой. – Мы ищем доступ в даркнет.
Автоматчик заглянул в тележку:
– Радость-то какая! – повторил он, добродушно усмехнулся и велел Руцеву следовать с тележкой вдоль железной дороги в сторону разрушенного моста.
– Куда мы идем? – спросил Руцев, оглянувшись на автоматчика. Тот следовал за ним на некотором удалении, держа автомат наготове.
– Ясное дело, куда. К командиру.
Больше он не проронил ни слова, сколько Руцев не пытался вывести его на разговор.
Во дворе многоэтажки, куда они пришли, у подъезда на деревянных лавках и в старых офисных креслах располагалась компания молодых людей. Под скамейкой стояли пустые бутылки. Компания явно была навеселе. На древнем кассетном магнитофоне играл Виктор Цой.
– Лёха, покарауль! – сказал Хромой кому-то из компании. С кресла поднялся качек выпирающими из-под майки мускулами. – Я Анюте радость привел.
– Этого-то? Ну да, сгодится.
– Анюта? Кто это? – спросил Руцев у качка. Тот вместо ответа  уселся в кресло, достал из кармана семечки и принялся их лузгать, не спуская с Руцева тяжелого взгляда.
– Анюта Синеглазка – моя мечта! – крикнул кто-то из компании.
– И моя, и моя! – раздались голоса.
– И твоя теперь тоже! – обернулась к Руцеву девушка с дредами и обильным пирсингом на лице.
В компании засмеялись.
– Анюта – это ты? – спросил Руцев. Компания огласилась дружным хохотом. Смеялись все, так весело и искренне, что Руцев сам невольно присоединился к веселью.
Дверь в подъезд открылась, из нее выглянула коротко остриженная голова Хромого – теперь без балаклавы и шлема. Он рукой поманил Руцева к себе и сказал качку, чьи могучие плечи еще тряслись от смеха:
– Лёша, хорош ржать, помоги с тележкой. Смотри аккуратнее, там стекло.
Они внесли тележку по лестнице в подъезд. В запыленных зеркалах лифт-холла Руцев увидел свое напряженное лицо. Он достал колбу из тележки и последовал с ней за Лешей вниз по лестнице. Перед дверью их встретил еще один охранник, оглядел недоверчиво Руцева с колбой и открыл перед ним дверь в помещение, залитое зеленоватым светом.

10

Руцев, не зная, куда пристроить колбу, поставил ее на пол возле барной стойки. К нему стали подходить люди, находившиеся в помещении. Все с интересом рассматривали колбу с покоившимся в ней живым человеческим мозгом. Никто не заговаривал с Руцевым. В глубине помещения прозвучал мягкий женский голос, с каким-то странным, будто нечеловеческим, как показалось Руцеву, выговором:
– Кто бы мог подумать? Никто! – из зеленоватого сумрака выдвинулась волчья голова на тонкой шее, следом Руцев увидел обнаженную женскую грудь, плоский живот и короткую шерсть с бархатистым отливом, облегавшую все остальное тело с широкими бедрами и длинными стройными ногами. На небольшое возвышение в виде полукруглой сцены с микрофонными стойками по бокам вышла нагая женщина-волк и тихим голосом приказала подать ей одежду. Кто-то быстро накинул ей на плечи длинный халат и придвинул кресло с высокой спинкой. Она приблизилась к Руцеву, вперилась в него долгим взглядом голубых глаз и, наконец, протянула ему тонкую мускулистую руку:
– Будьте как дома, – сказала она, села в кресло и спросила, указав на колбу: – Это ваше?
– Да, – ответил Руцев.
– Вы сказали Хромому, что там живой мозг профессора по фамилии Маркин?
– Да, верно.
– Включите свет! – сказала Анюта с улыбкой, обнажившей ее острые клыки. Загорелись дневные лампы – теперь Руцев мог хорошо разглядеть саму Анюту, помещение и всех его обитателей. Звериная морда Анюты была лишена естественной для животных свирепости, ее черты были смягчены и очеловечены женским началом; если бы не острые клыки, можно было бы легко увидеть в ней не волка с человеческой манерой, а человека, женщину, превращенную в волчицу для театрализованного представления гением художественного грима.
Все общество располагалось в полуподвальной комнате с креслами темно-зеленой кожи и столиками, на которых стояли бокалы с напитками, блюда со свежими фруктами и кальяны с резными мундштуками. Колбу с профессором окружала свита Анюты: охранники в бронежилетах, девушки с волчьими хвостами и меховой опушкой на голых плечах и бедрах; совсем еще юные, наголо обритые мальчики с затейливыми татуировками на лбу и руках. Один из них, с ожерельем из крупных бус и амулетов на смуглой шее, находился неотступно рядом с Анютой и прислуживал ей.
Анюта захлопала в ладоши и произнесла низким грудным голосом:
– Госпожа история обратилась вспять и явила нам нечто восхитительное! Кто бы мог подумать? Кто бы мог подумать, что судьба сведет меня с самим профессором Маркиным! Никто, никогда, ни за что не мог бы этого подумать. Откуда он у вас? – обратилась она к Руцеву в тишине всеобщего молчания.
Руцев коротко рассказал, как нашел профессора в магазине подержанных роботов.
– Продавец, его бывший владелец, плохо с ним обращался. Мне стало жаль профессора.
– Довольно! – прервала его Анюта, привстала в кресле, вглядываясь в мутную жидкость колбы и едва заметные очертания мозга на дне. Обратила на Руцева измененный налившимися слезами, совсем человеческий взгляд:
– Он слышит меня?
– Да, слышит.
Анюта спустилась с кресла на четвереньки, подползла к колбе, низко пригибая голову к каменному полу, подняла морду, вытянула шею и громко завыла волчьим воем. Черты ее приняли выражение глубоко обиженного, злого ребенка, уголки пасти задрожали, слезы потекли по серым щекам, она обняла колбу, провела по ней тонкими пальцами с острыми когтями и тихо промолвила:
– Здравствуй, папа, – Анюта повыла еще немного и вдруг расхохоталась. Засмеялись и ее охранники, и девушки с волчьими хвостами, заулыбались смущенно юноши, похожие на шаолиньских монахов. Анюта возложила свою руку на колбу, постучала слегка когтями по стеклу и сказала:
– Кто бы мог подумать, что я встречу тебя, своего папочку! Никто. Ты ведь слышишь меня, да? Да, ты слышишь свою дочь, не рожденную – выращенную в лаборатории Л-5 в 2051 году. Твоя дочка приветствует тебя, мой необыкновенный отец, создатель, вершитель, черт бы тебя побрал! Как долог был твой путь к нашему воссоединению, папа! Ты рад? Молчишь! Кстати, почему он молчит? Я хочу поговорить с папой, – она вытерла глаза и поглядела упрямым взором на Руцева.
– Это же просто кусок мяса, – сказал бородач в бронежилете.
– Не смей оскорблять моего отца! – шерсть на ее теле вздыбилась, в чертах Анюты на миг проступила дикая волчица. Ярость ее прошла так же быстро, как вспыхнула. Анюта снова обратилась к Руцеву:
– Как вы с ним общаетесь?
– Мы не общаемся, – сказал Руцев, – я просто подливаю питательный раствор ему в коробку и всё.
– Ты лжешь, – перебила его Анюта. – Подвесить тебя за ноги, чтобы правда из твоей задницы скатилась обратно в голову?
– Анна, это просто мозги в растворе. Я ничего такого не знаю, чтобы профессор говорил или видел, – Руцев лгал, но сейчас это казалось ему наилучшим способом уберечь профессора от этого модификанта.
– Это они меня назвали Анной, – заметила она, кивнув на колбу. – Очень красивое человеческое имя. Но я не человек! Я волчица. Ведь так? Так? Волчица? – она поднялась на ноги и обвела всех испытующим взглядом.
Мальчик с ожерельем, что прислуживал Анюте, опустился перед ней на колени и сказал:
– Нет, ты не волчица. Ты самая красивая на свете волчица!
Анюта примиренно рассмеялась.
– Спасибо, Нод. Ты всегда находишь правильный ответ, – она запахнула плотнее халат, вернулась в кресло и взяла поданный ей бокал вина. – Все могут выпить, берите фрукты, угощайтесь. Саша, ты наверное голоден. Принесите ему что-нибудь с кухни. Ну, живее. Нод, распорядись. Саша, подойди. И поднеси папу, пусть стоит рядом со мной и слушает. Ты удивлен? У тебя такой слегка ошарашенный вид. Ну да, технически он мой отец. Именно по его проекту были выделены и соединены в нужной последовательности элементы ДНК человека и волка. И получилась я. В его команде работало много исследователей, но я точно выяснила – мое появление на свет именно его рук дело.
– Я пришел сюда, чтобы просить вас об одной услуге. Мне нужен доступ в даркнет, – сказал Руцев, снял кепку, подержал ее в руках и, не зная, что с ней делать, надел снова.
– Всем нужен даркнет, – проговорила Анюта, отпив из бокала. – Что ты хочешь там найти?
– У моего дяди старый «москвич», нужна программа…
– Зачем ты привез профессора? – Анюта смотрела ему прямо в глаза, Руцев почувствовал холодок между лопатками от этого пронизывающего взгляда. Он опустил голову, вздохнул, пожевал губами и сказал:
– Простите меня, я сказал неправду. Профессор умеет говорить, но сейчас не может, потому что у него закончилась бумага, на которой он печатает свои мысли.
– Уже лучше. Я только не понимаю, зачем вы тут – только ли ради старого «москвича»?
– Я – да. Но у профессора, кажется, другая цель, – сказал Руцев, решив открыться Анюте.
– Ты не знаешь, какая?
– Нет. Но я знаю, что она как-то связана с его сыном. Он начал мне рассказывать свою историю, но не успел, бумага, на которой он печатает мысли, закончилась.
– Див, принеси гостю стул, – приказала Анюта юному слуге с татуировкой на лице. – Нам предстоит долгий разговор. Хочешь вина?
Руцев сел на стул, отпил кислого крепкого вина и поглядел на колбу.
– Вы знаете его сына? – спросил он, его взгляд упал на бедро Анюты, когда с него соскользнула пола халата. Он быстро отвел глаза.
– Почему не смотришь? – спросила Анюта. – Мне нравится, когда на меня смотрят. Или ты боишься меня?
– Нет, я просто не хотел вас оскорбить…
– Какой ты смешной! Ты сейчас оскорбляешь меня, виляешь, как плешивый собачий хвост. Я тебе нравлюсь?
Руцев оглядел собравшихся: все ждали его ответа с серьезными лицами.
– Да, – ответил он и опустил глаза.
– Хорошо. А то я не очень хорошо общаюсь с теми, кому я не нравлюсь. Такая уж привычка. Очень по-человечески, не правда ли?
– Вы правы.
В комнате снова воцарился зеленоватый полумрак. Заиграла негромкая музыка, ее спокойные волны подхватили Руцева и понесли куда-то вдаль, в древний сумрак доисторического леса, где в теплых гнилых испарениях зарождалась новая жизнь. Он встряхнулся, когда она назвала его имя. Зеленоватый свет, музыка, голос Анюты – все слилось в единое впечатление со вкусом вина, уже не казавшимся ему кислым.
– Я теперь понимаю, – сказал он, – почему люди на улице говорили, что вы их мечта.
– О, эти милые дети! Они меня любят, а я их ценю. В наше время трудно найти преданных друзей, – сказала Анюта, пряча половину своего лица за бокалом, как бы изучая из-за укрытия произведенное ею на Руцева впечатление. – Да, ты спросил о сыне профессора. Я расскажу тебе его историю. Василий Валерьевич, вы слушайте меня. Потом, когда вы снова обретете способность говорить, поправите меня, если я где-нибудь ошибусь. Начнем с самого детства профессора. Вася был одиноким и нелюдимым мальчиком. Родители своей строгостью рано пресекли живое выражение его чувств, он и рад был бы свободно и весело общаться с другими детьми, но не знал, как, потому что дома он не получил такой свободы. И вырос из нашего буки серьезный, умный, невероятно одаренный ученый. Во времена его юности мода на генномодифицированные организмы захватила мир. Животные скрещивались в самых фантастических сочетаниях, на свет появлялись по большей части уродливые существа, однако, для молодого исследователя это был вызов – и он его принял. Успех долго не приходил, однако, упорный труд и щедрая поддержка богатеев, мечтавших о звериной силе и долголетии, сделали свое дело. Профессор представил миру своего первого модификанта – очеловеченного молодого льва. Правда, вскоре лев умер, но начало величественным и страшным открытиям было положено. Профессор был одинок, ему была нужна семья, и уже будучи успешным ученым он решил создать совершенное существо – гоминида с выдающимися способностями, лишенного человеческих недостатков. Профессор работал не покладая рук в течении нескольких лет. И вот, незадолго до войны, на свет появился Август – примат с усовершенствованным геномом человека, двухметровый красавец с обезьяньими чертами и широкой душой поэта. Август писал стихи, великолепно пел, танцевал, играл на музыкальных инструментах, свободно говорил на пяти языках, словом, это был полностью искусственный вундеркинд, созданный гением профессора. Он вложил в него душу, не то что в меня! – на этих словах Анюта чуть нагнулась к Руцеву и сказала, положив ему руку на колено, – я по сравнению с Августом просто кучка случайно собранных генов, неудачница.
Руцев с растерянной полуулыбкой посмотрел на Анюту; она поправила сильно накренившийся бокал в его потерявшей равновесие руке:
– Не разлей вино, пожалуйста. Профессор не мог усыновить Августа, потому что закон запрещал создавать семьи с модификантами, – продолжала Анюта. – Август тайно жил в доме профессора, много читал и вообще занимался науками. Он даже написал несколько статей об этических проблемах социализации модификантов. Август был создан, как восхитительный цветок, ради удовольствия своего создателя, он не имел утилитарной цели, как все модификанты. Вот меня, собственно, создали для охраны одного очень богатого европейца, я была его личным телохранителем с разными дополнительными опциями, – Анюта будто невзначай чуть коснулась своей груди. – Да, тогда богачи были без ума от новых живых игрушек. Август же был свободен от работы ради пропитания, сам выбирал себе занятия и, наконец, выбрал то, чем хотел бы заниматься всю жизнь. Забегая вперед, скажу, что в корпорации «Новая жизнь» было запрещено изготавливать модификантов ради самих модификантов и, тем более, запрещалось давать им глубокое всестороннее образование (только обучение утилитарным функциям). Однако, руководство сквозь пальцы смотрело на случай Августа, так как профессор приносил корпорации баснословную прибыль. Так, о чем я говорила?
– О занятиях Августа…
– Да, Август в тишине профессорского особняка пристрастился к чтению… Библии! Ему настолько полюбилась идея спасения мира Господом Иисусом Христом, что наш гениальный обезьяныш, – о, простите меня, профессор! – изучил не только Святое писание, но и множество других религиозных книг. Да так хорошо изучил, что мог бы утереть нос какому-нибудь маститому теологу. Но самым главным было то, что в Августе открылась настоящая вера.
Между тем зеленоватый свет сменился на голубой, под стать глазам женщины-волка, рассказывавшей историю своего создателя, чей мозг в стеклянной колбе вслушивался в ее слова тут же, на столе, среди блюд с угощениями: жареной бараниной, колбасами, сыром, сладостями и свежими фруктами. Общество перед сценой безмолвно и с почтением внимало своей предводительнице:
– Август обрел веру. Но, как сказал, кажется, апостол Петр, вера без дел мертва. И вот Август дает обет отречения от благ земных и отправляется проповедовать Святое Евангелие. Представьте себе – модификант-проповедник! Существо, чье ДНК было собрано инженерами, как конструктор «Лего», уверовало, что Бог любит его. Август уверовал настолько, что решил ответить своему Создателю пламенной любовью и пошел вещать слово Божье. Ваш сын, профессор, отправился проповедовать новую жизнь, но только другую, не ту, что вызвала его из небытия. Август ходил по улицам Москвы и призывал людей обратить свои души к Богу! «Бог любит вас!» – взывал на площадях «проповедник в маске», как окрестили его журналисты. Не только, я думаю, любовь к Богу двигала вашим сыном, профессор. Вы сумели привить созданному вами модификанту любовь к людям – слабым, лживым, порочным, любовь его простиралась на ближних так, как заповедовал Христос: он заботился о падших, больных, грешных созданиях, приносил еду и лекарства в трущобы, помогал, лечил, кормил – и чем же ответили ему люди? Свирепой ненавистью! В начале своего служения ближним он собрал вокруг себя небольшую группу верующих, которые вняли его словам о скором спасении. Но нашлись и противники его праведного дела: самыми ярыми его врагами стали простые обыватели – те самые, заботой о ком горело сердце Августа. В него не раз летели камни, ему грозили смертью. Август стал скрываться со своими учениками, они уговаривали его уехать, но он был тверд в своем служении! На него объявили охоту. Что! какая-то обезьяна посмела возвысится над своим происхождением и учит нас, людей, смыслу жизни! Его обвинили в извращении Христова учения, жалобы на него дошли до самого верха, решено было его арестовать как возмутителя спокойствия добропорядочных граждан. Профессор, вы помните, как вас сначала отстранили от работы, а потом суд постановил заключить вас под домашний арест! Они решили, что именно вы научили его стать проповедником, именно вас обвинили в том, что модификант, чья участь в лучшем случае состояла в прислуживании людям, стал повелевать умами людей – своих создателей! В конце концов, Августа арестовали, его ученики разбежались, а вы, профессор, предстали перед судом по обвинению в нарушении устава корпорации «Новая жизнь». Ваши коллеги, простые ученые, верили, что вы ни в чем не виновны, они бились за вас до конца. Но среди обвинителей явились могущественные силы, которые не позволили спасти вас. Суд приговорил вас к увольнению и запрету заниматься научной работой, что, конечно же, не устроило самых ярых ваших противников. Они требовали смерти для вас и Августа. Борьба за вашу жизнь продолжалась, но силы были неравны. Даже лояльное к вам руководство корпорации мало что могло поделать: в результате долгих усилий угроза смертной казни миновала, ее заменили на денатурацию, что по мне – хуже смерти! Впрочем, вы здесь, профессор, и я надеюсь, что вы сохранили здравый рассудок, а значит и надежду снова увидеть своего любимого сына. Ваша последняя просьба была встретиться с ним перед тем, как вы навсегда потеряете человеческий облик. Но вам отказали даже в этом невинном желании. Поистине, людская злоба в тысячу раз хуже самой жестокой звериной свирепости, уж я-то знаю! Августа ждала смерть, его органы должны были послужить науке: многие исследовательские группы вне корпорации были заинтересованы тщательно изучить биологический материал вашего сына, чтобы повторить столь блестящий научный успех для своей выгоды. Однако, есть свидетельства, что жизнь Августа удалось отстоять группе ваших друзей и единомышленников, профессор. Где он сейчас находится, к сожалению, я не знаю, но говорят, что он работает простым служащим в подвалах корпорации, под страхом смерти никогда не выходя наружу. Если он еще жив, профессор, что вы чувствуете сейчас, спустя столько лет? Вы ведь думаете о нем, своем единственном и неповторимом Августе, в которого вы вложили неизмеримо больше, чем вкладывает в лоно какой-нибудь шлюхи ее любовник, вы вложили в него самое дорогое, что есть у каждого из нас – свою бессмертную душу! Но знаете, профессор, ирония состоит в том, что вы теперь знаете лучше любого из созданных вами модификантов, лучше меня, скромной волчицы, лучше всех на свете знаете во всех подробностях, что такое эта ваша пресловутая «новая жизнь»!
Воцарилась глубока тишина. Было слышно, как в баре капает вода из крана. Вдруг вонючей навозной мухой по комнате пролетел чей-то смешок. Засмеялись тут и там. Руцеву показалось, что эти смешки острыми лезвиями впиваются в его тело, он привстал на стуле, чтобы бросится на смеявшихся, но осел, когда Анюта положила руку на его плечо.
– Тебе жаль профессора, я понимаю, – сказала она, – но позволь им вылить в смехе, здоровом, впрочем, смехе, тяжесть, которую я нагнала на моих бедных подданных своей неуемно пафосной речью, – она приблизила к его уху свою морду. – И не сердись на них, храбрый Саша.
Анюта улыбнулась и, более не сдерживая себя, присоединилась к этому жестокому смеху – и вот вся толпа уже хохотала над жалкими безмолвными остатками профессора. Руцев сцепил руки на груди, единственный храня молчание среди этого ядовитого хохота.
– Я думаю, – продолжала Анюта, – профессор надеется найти в даркнете информацию о сыне. Так, профессор? Если так, я вынуждена вас огорчить: там ничего нет. Или, может быть, вы надеетесь, что любящее отцовское сердце подскажет вам, где находится ваш сын? Ах, у вас же нет сердца, профессор!
Толпа снова разразилась жестоким хохотом.
– Если бы вы могли меня видеть, профессор, вы бы увидели, как меня, свободную волчицу, насиловал мой хозяин вместе со своими друзьями, как он издевался надо мной, бессловесной тварью, по вашей милости обязанной выполнять все его извращенные прихоти! Вспоминайте обо мне, уважаемый профессор, вспоминайте обо всех созданных вами на потеху своим хозяевам модификантах, униженных, истязаемых, убиваемых, вспоминайте о нас, профессор, каждый раз, когда будете думать о вашем сыне! – Анюта произносила эти слова с блестящими, наполненными влагой глазами, одна слеза покатилась по серому ворсу щеки. Она смахнула ее ладонью и откинулась на спинку кресла.
– Да благословит Господь, в которого уверовал ваш сын, великую войну. Благодаря ей я обрела свободу. А сколько модификантов, свободных сердцем и сильных духом, продолжают томиться в рабском плену! – Анюта встала, запахнула халат и, уходя под рукоплескания толпы, бросила Руцеву: – Ты получишь доступ в даркнет. Нод тебе все покажет.

8

Нод указал Руцеву на серую железную дверь в дальнем углу комнаты. Снял с шеи шнурок с амулетами, между которыми оказался короткий плоский ключ, открыл дверь и повел Руцева по слабо освещенному подвальному коридору с множеством запертых дверей. Постучал в одну из них, через несколько секунд дверь открыл охранник с автоматом. Охранник спросил Нода, что это за посетитель и что это такое стеклянное у него в руках, и, получив исчерпывающий ответ, велел Руцеву опустить колбу с профессором на пол и поднять руки, обыскал, похлопав по туловищу и ногам, после чего впустил внутрь. В узкой и тесной комнате вдоль стен стояли железные столы со старыми мониторами, за которыми сидели обритые наголо подростки в пухлых наушниках. Их ноги были прикованы цепями к столам. Погруженные в работу, они не обратили внимания на вошедших. Нод провел Руцева за дальний компьютер, освободил от проводов место на столе для профессора, подключил его к компьютеру, пригласил Руцева садиться и сам уместился на соседнем стуле. Экран загорелся. По нему побежали строчки адресов даркнета, куда обращал запросы профессор. Сотни адресов, ссылок, форумов, чатов – профессор, не теряя времени, сканировал даркнет и скачивал данные и отправлял зашифрованные сообщения. Несколько минут Руцев и Нод провели в молчании, наблюдая за быстро меняющимися строчками на экране.
– Профессор знает толк в системе, – сказал Нод. – Он ищет данные о своем сыне, верно?
– Я думаю, да, – ответил Руцев. – А почему они все прикованы цепями? – тихо, чтобы не услышал охранник у входа, спросил он, нагнувшись к Ноду.
– Мы все тут не по своей воле, – так же тихо, не меняя положения головы, ответил Нод. Те, кого вы видели в главном зале, тут дольше других. Они заслужили себе право свободно передвигаться по базе Анюты своей преданностью. Так же, как и я. Но и я, и те, кого вы видели в зале, не выбирали себе такую жизнь. Кого похитили прямо из родительского дома, кого забрали с послевоенных улиц, кого выкрали из детдомов – все мы тут рабы Анюты. Добываем секретную информацию из даркнета, чтобы потом шантажом и угрозами заставлять раскошеливаться тех, кому она может навредить. Грязное занятие. У Анюты доброе сердце, но она обозлена на свою прошлую жизнь и теперь мстит этому миру. А мы ей в этом помогаем. 
На экране загорелась надпись: «Это профессор. Я скачал программу для «москвича», но тут ничего нет об Августе. К сожалению, Анюта была права».
– Значит, нам пора, – сказал Руцев.
«Спасибо вам, мой юный друг Нод, – написал профессор. – Спасибо вам, Саша. Я сделал все, что мог. Мы можем уходить».
– Постойте, – сказал тихо Нод. – Может быть, вы не там ищите. Кроме даркнета есть еще одно место – дипнет, старая сверхсекретная сеть.
– Глубокий интернет, – сказал Руцев. – Я не думал, что он еще существует.
– Тише! – прошептал Нод. – Существует. Но если Анюта узнает, что я вас пустил туда, меня убьют. Я знаю, профессор, как вам нужна информация о вашем сыне, но вы должны мне пообещать, что никому не расскажете, что вы были в дипнете. И вы, Саша, обещайте мне.
– Нод, ты можешь нам доверять, – заверил Руцев взволнованного юношу.
Нод пододвинул к себе клавиатуру, набрал несколько комбинаций в появившихся окнах и сказал:
– У вас будет две минуты, потом меня засекут. У каждого диггера свой пароль доступа, я зашел в обход системы слежения, но меня все равно обнаружат через две минуты. Профессор, время пошло.
На экране снова побежали строчки адресов, хотя и не так быстро, как в даркнете.
Время на хронометре Нода таяло, строчки продолжали появляться и исчезать за границами экрана, было неясно, успеет ли профессор найти то, что ему нужно. Время истекало, Нод уже с тревогой поглядывал на Руцева. Руцев взял в руку кабель, готовый отключить профессора от компьютера...
Экран погас. Профессор вышел из дипнета.
«Я кое-что нашел, – сразу же написал профессор. – Нод, моя благодарность вам не имеет границ. Спасибо вам, мой милый мальчик, да хранит вас Господь. Я отключаюсь. Надеюсь на встречу с вами в более светлых обстоятельствах. Надейтесь и верьте, Нод, ваше время придет. Только не теряйте надежды. Прощайте».
Руцев взял колбу с профессором и вышел в коридор в сопровождении Нода. Они вернулись в зал. Руцев простился с диггером и хотел было направится к выходу, но дорогу ему преградили два охранника:
– Просьба пройти к Анюте. Она ждет. Это оставьте здесь, – сказал низкий плотный боец в красной рубашке. Саша поставил колбу на пол у стены, попросил проследить, чтобы с ней ничего не случилось и отправился вслед за охранником в покои Анюты.
Она лежала на диване среди расшитых подушек и курила кальян. Охранник закрыл за Руцевым дверь. Анюта указала ему на стул. Он сел, гадая, зачем он понадобился Анюте.
– Вы уже нас покидаете. Так быстро? – она вопросительно посмотрела на него. – Даже не простившись со мной! Это очень невежливо с вашей стороны.
– Анюта, я очень вам благодарен! Вы оказали нам с профессором неоценимую услугу…
– Это все слова. Хочешь меня отблагодарить, подойди и ляг со мной.
– Анюта, при всей симпатии к вам…
– Ты женат?
– Да.
– Я знала. Но все же. Подойди, не волнуйся и не перечь. Ну!
Руцев опустил голову:
– Если бы я сказал вам, что я люблю свою жену и никогда ей не изменял, вы бы мне поверили?
– Тогда просто полежи со мной, я хочу так.
Руцев лег рядом с Анютой, она обвила его своими красивыми сильными руками, провела горячим влажным языком по его шее, поцеловала в щеку, потерлась об его волосы мордой и глубоко вдохнула его запах.
– Чудный мужчина. И чудной. Приходи ко мне в команду, будешь моим личным охранником. Ты ведь воевал?
– Воевал, – ответил, переводя дух, Руцев, чувствуя, как все в нем пришло в движение от этих объятий. – Я воевал, – повторил он зачем-то, как-то томно и глупо ему стало от этого никчемного повтора. Он сам не заметил, как между его губами проник горячий язык Анюты, их рты слились в поцелуе. Руцев чувствовал, как его неизрасходованная мужская сила вся собралась воедино в ответ на этот горячий поцелуй. Он обнял Анюту, прижался крепко к ее красивому телу. Она села на него верхом, расстегнула его рубашку, провела по его груди острыми когтями и шепнула:
– Твои слезы будоражат меня!
Тут только Саша заметил, что углы его глаз были полны влаги, он сомкнул веки – слезы скатились по щекам.
– Плачь, плачь, дивный Саша. А я буду тебя утешать, – она стала слизывать соленые следы с его щек, двигая тазом все быстрее. – И не вздумай увиливать: все в меня, все до конца. Я не могу иметь детей. Такой уж меня сделал профессор. Все в меня. Я смотрю за тобой. Покажи мне еще раз, насколько я не могу иметь детей. У тебя есть дети, Саша? Не отвечай! А вот у меня их не будет никогда, никогда, мой дивный Саша! – она приникла к нему с дрожью во всем теле, он отвернулся в сторону, полный отчаяния и отвращения к себе. – Вот так, вот так, – шептала Анюта у него на груди, ее пальцы гуляли в его волосах, она глубоко дышала с чуть прикрытыми глазами.
Руцев отстранил ее руки, встал дивана, от гнева и стыда не смея взглянуть на свое естество, заправил рубашку в брюки, не поднимая глаз на глядевшую насмешливо на него волчицу.
– Куда теперь отправишься? – спросила она.
– Искать жену.
– Она разве не живет с тобой? Хотя я могла бы догадаться, ты заполнил меня всю до краев.
– Она на «Эдеме».
– На «Эдеме»! – Анюта приподнялась на диване. – И ты молчал! Как ей это удалось? Я бы тоже хотела оказаться там.
– Она там не по своей воле.
– Разве? Как можно не хотеть оказаться в раю? Расскажи мне…
– Мне надо идти. Отпусти меня, – Руцев сказал это с твердостью, проникшей в самое Анютино нутро, так что она снова раскинулась на диване во всей своей бесстыжей и восхитительной наготе.
– Иди. Я тебя не держу, но все же мне очень любопытно. Пожалуйста, расскажи…
Руцев стоял перед ней, глядя в сторону, словно приговоренный к казни перед своим неумолимым палачом.
– Мне больше нечего вам сказать.
– Ты гордый. Люблю гордых, – сказала Анюта, взяла мундштук кальяна, затянулась и выпустила струйку ароматного дыма. – Ну, ступай. Передай профессору, что я буду ждать вас в гости в любое время. Приходите. Только вставь ему бумагу или на чем он там печатает свои мысли, я бы хотела поболтать со своим папочкой. Скажи охранникам, чтобы проводили вас. Тут вокруг много всякого сброда. Хотя нет, постой. Сегодня ведь особенный день. «Эдем» будет пролетать над Москвой. Ты ведь знаешь об этом?
– Знаю, – глухо отвечал Руцев.
– Останься с нами посмотреть на «Эдем». Я приготовила для всех небольшой фейерверк. А потом отправляйтесь с профессором, куда хотите.
Руцев вздохнул и ничего не ответил.
– Вот и славно. Охрана! – дверь открылась, на пороге возникла фигура бойца с автоматом. – Проводи гостя в зал. Он будет смотреть с нами на «Эдем».
– Слушаюсь, госпожа.
Руцев направился с охранником в зал, где собиралось общество избранных юных программистов – диггеров. Вместе с другими подданными они готовились отправиться наверх смотреть на пролет ковчега в вечереющем небе.

11

Строительство орбитального ковчега «Эдем» было завершено в 2072 году – за четыре года до Великой солнечной вспышки и последовавшей за ним Третьей мировой войны. «Эдем» представлял собой космический лайнер, величиной в пять раз превосходивший самое крупное круизное судно. В его постройке приняли участие более сорока стран – «Эдем» сразу попал в книгу Рекордов Гиннеса как самое крупное транспортное средство в истории, созданное людьми. Его строительство растянулось на пятнадцать лет. Основные узлы, блоки и механизмы создавались на Земле, а затем выводились на орбиту, где собирались воедино. «Эдем» включал в себя целую экосистему из жилых массивов, рекреационных зон, парков, искусственных водопадов и озер. Его изначальное предназначение состояло в исследовании возможностей человечества в постройке и эксплуатации огромного ковчега для спасения людской расы в случае какой-нибудь глобальной катастрофы. На нижних палубах «Эдема» располагались капсулы для гибернации – искусственного сна пяти с половиной тысяч пассажиров и полутора тысяч сотрудников и членов экипажа в течение многолетнего космического путешествия. Мало кто из создателей ковчега верил в близость глобальной катастрофы, а вот в возможность заработать на космическом туризме верили все – и не ошиблись. Очередь из желающих провести недельку-другую на «Эдеме» растянулась на несколько лет. Его владельцы и акционеры быстро вошли в число самых богатых людей на Земле. Даже в условиях грянувшей войны дельцы из управляющей компании не растерялись: они выставили билеты по самым баснословным ценам – и все билеты были раскуплены мгновенно. Вместе с ковчегом был построен космический лифт протяженностью более трехсот километров, без которого быстрая доставка большого количества пассажиров в короткие сроки была бы невозможна. В первые дни всемирной войны на ковчег были доставлены тысячи тонн припасов и технологического оборудования, необходимого для создания на борту собственных производств и фермерских хозяйств. Вскоре в космический лифт угодила ракета, сделав невозможной отправку грузов и людей на ковчег и обратно. После потери лифта к ковчегу еще некоторое время стартовали космические грузовики. На одном из таких грузовиков, по предположениям Руцева, отправилась на «Эдем» его жена Кристина.
Руцев не лукавил, когда сказал Анюте, что жена улетела на «Эдем» не по своей воле. Кое-что указывало, что это было не просто бегство от ужасов войны. Главным и самым странным обстоятельством, которое не давало Руцеву покоя, было отсутсвие какой-либо прощальной записки от Кристины – ни слова, хотя она часто писала ему на фронт, подробно рассказывая о своей жизни и московских новостях. Последнее письмо, которое он получил по фронтовой почте, не содержало ни намека на предстоящий отлет. Возможно, рассуждал он, ее решение было спонтанным, но даже в этом случае Кристина обязательно сообщила бы ему об этом. С началом войны Руцев записался добровольцем на фронт. Кристину это огорчило, но она понимала мужа: по-другому он поступить не мог. Спустя полгода года боевых действий он перестал получать письма от жены, а еще через год в расположение его части с подкреплением прибыл один их общий знакомый, однокашник Кристины, который рассказал, что видел ее в космопорте среди других женщин, следовавших в сопровождении подозрительных вооруженных людей на посадку в космический грузовик.
За годы после исчезновения его жены Руцев перебрал в голове множество версий случившегося. В своих рассуждениях он опирался только на эти два факта: внезапное прекращение переписки с женой и свидетельство их общего знакомого. Одно, в понимании Руцева, дополняло другое. Одна из версий виделась ему более-менее правдоподобной. Ходили слухи, что одна криминальная группировка, пользуясь неразберихой военного времени, наладила поставку на «Эдем» живого товара из обманутых граждан, которых под видом туристов переправляли на ковчег, где превращали в рабов для выполнения самой тяжелой и грязной работы. Едва ли не в ту же минуту, когда Руцев узнал, что его жену видели в космопорте, он решил лететь на «Эдем». Он обдумывал свой план долгие годы, всю войну и после, когда уже отгремели последние выстрелы. Ему предстояло подготовить к полету старую многоразовую ракету, которую он обнаружил на заброшенном складе во внуковском космопорте во время войны, когда его часть обороняла южные рубежи столицы. После демобилизации он часто наведывался туда с деталями для ракеты, с помощью еще нескольких энтузиастов чинил ее, как мог, оборудуя всем необходимым для полета. По его расчетам, полет должен был занять не более получаса, но какие это должны были быть полчаса! Главная сложность заключалась в том, что пилотировать корабль нужно было вручную, поскольку из-за электромагнитных возмущений обмен телеметрическими данными с Землей был сильно затруднен, а использовать автопилот было нельзя в отсутсвие точных параметров ковчега, к которому должен был пристыковаться его старшип. Старт планировалось произвести во время наибольшего сближения «Эдема» с Землей. Ковчег вращался вокруг планеты по сильно вытянутой эллиптической орбите, каждый месяц приближаясь к Земле на расстояние около 350 километров. Именно на это сближение и рассчитывали все, кто собирался, как Руцев, попасть на «Эдем». Этих смельчаков почему-то называли «прыгунами». Возможно, в этом названии таилось неверие в успех сложной и опасной миссии: подпрыгнуть, чтобы упасть обратно на Землю. Так или иначе, Руцев каждый месяц с замирением сердца ждал большую белую точку в небе, видную даже днем невооруженным глазом.
Руцев вышел вместе со свитой Анюты во двор. Оглядел улицу, запруженную народом: к компании у подъезда присоединилось довольно много людей – казалось, сюда собралась вся беднота с округи. Собравшиеся оживленно переговаривались, обсуждали предстоящий пролет «Эдема», спорили, много ли будет «прыгунов» в этот раз, передавали из рук в руки бутылки со спиртным и разливали их тут же по пластиковым стаканчикам; все ожидали появления Анюты. Кто-то дружески хлопнул Руцева по плечу, он обернулся: парень в камуфляжной жилетке и черной бандане с черепами протянул ему руку с видом закадычного друга; Руцев видел его впервые. Он ответил на рукопожатие, завязался малозначительный разговор, к ним подошла девушка на высоких каблуках, в короткой юбке и с крошечной сумочкой на плече. Она высказала сомнение, что «Эдем» пролетит «уже совсем скоро», как ожидали все, поскольку в прошлый раз «его пришлось ждать битых три часа, в последнее время «Эдем» что-то запаздывает». Парень в бандане оглянулся на чей-то окрик, его приветствовал похожий на викинга здоровяк с заплетенной косичками рыжей бородой и черными от сплошных татуировок руками.
На площадке подъезда, что возвышалась над толпой, произошло оживление. Из двери вышла Анюта в восхитительном зеленом длинном платье, между серыми волчьими ушами сверкала драгоценная диадема с огромным изумрудом. Толпа приветствовала свою предводительницу восторженными криками.
– Мои дорогие собратья! – раздался ее повелительный голос, все замолкло и обернулось к ней. – Уже совсем скоро мы станем свидетелями очередного пролета ковчега «Эдем» над нами, высоко в небе. Каждый из нас служат нашей общей цели – сделать жизнь на нашем небольшом островке дружбы и взаимовыручки лучше, чем она есть вокруг. И я в знак своей признательности вам, мои преданные соратники, мои друзья, мои любимые, приготовила праздничный фейерверк!
Толпа восторженно взревела, многие приподняли стаканы и бутылки в своих руках.
Анюта обвела толпу взглядом:
– Мы устроим фейерверк, чтобы отметить этот великий момент единения всех, живущих на нашей многострадальной земле и не желающих себе иной доли! Скажите, вы со мной?
– Мы с тобой! Да! Да! – заревела толпа.
– Я люблю вас, мои братья и сестры!
По мановению ее руки все подняли головы в небо, где в темном пространстве быстро двигалась большая белая точка.
– Да здравствует Земля! – крикнула Анюта.
– Да здравствует Земля! – ответили ей десятки глоток.
Толпа расступилась. На площадку перед домом вышли три человека в черных балаклавах с длинными трубами зенитных установок. В одном из них Руцев узнал, как ему показалось, Хромого. Все обратили взоры в сторону заката, где небо разрезали огненные струи старшипов. Трое в камуфляже подняли орудия вверх и стали целиться, ожидая команды Анюты. Руцев не помня себя бросился к стрелкам, повалил одного на землю, но был сам сбит с ног и придавлен к асфальту. Сквозь шум взволнованной толпы Руцев расслышал голос Анюты:
– По предателям Земли – огонь!
Рядом с Руцевым что-то щелкнуло, зашипело, ухнуло, двор объяло облако пыли, и над головами зрителей вверх взметнулись три ракеты. Анюте поднесли бинокль, многие внизу также достали приготовленные для этого случая бинокли и так же, как Анюта, устремили взгляд в небеса. Ракеты-перехватчики стремительно приближались к кораблям. Толпа затихла в ожидании. В небе над Москвой вспыхнул огненный шар, потом другой, третий. Горящие обломки полетели вниз. Толпа заревела, заулюлюкала, на Руцева полились брызги пенного пива, загрохотала тяжелая музыка, все вокруг кинулись обнимать друг друга, кто-то уже трясся в безумном танце. Рыжий викинг поднял Руцева с земли и потащил за собой, увлекаемый многолюдным хороводом вокруг многоэтажки. Руцев пробежал несколько метров, вырвался из крепкой лапы викинга и поспешил обратно к подъезду. Анюты уже не было на площадке.
Руцев спустился в подвал, отыскал колбу и выбрался с ней на улицу. Надвинул кепку на лоб и, толкая тележку перед собой, двинулся к торговому центру в обход беснующейся толпы. С каждым домом, с каждым двором музыка и крики становились все тише. Обогнул торговый центр, перешел по шаткому мостику речку, миновал свернутые тенты рынка и благополучно добрался до дома своего дяди.