Идеальный розовый. Главы 28 - 33

28

– Самое удивительное, – говорил профессор, проезжая мимо кресла с курившим в нем инженером Гаврилиным, – что я чувствую себя, будто мне двадцать.
Василий Валерьевич развернулся на месте, проехал в другую сторону и остановился.
Гаврилин надломил мизинцем столбик пепла на сигарете, – тот упал на его уже обсыпанную пеплом штанину, – поглядел на профессора и одобрительно кивнул.
Дверь в мастерскую открылась, из пятна мягкого утреннего света вышла фигура Руцева, за ним шла Хельга, за руку с ней Ани. При виде металлического чудища на гусеницах девочка спряталась за Хельгу. Руцев осторожно протянул и пожал механическую руку профессора.
– Железная хватка! – улыбнулся Руцев.
Василий Валерьевич обратился к Хельге:
– Мадам! – он приложил руку к своей серебристой бронированной груди в галантном полупоклоне. – А что это за чудесное создание прячется за вами?
Хельга с восхищением разглядывала новое обличие профессора и не сразу ответила на вопрос. Столь привычной стеклянной колбы с мозгом уже не было видно – ее спрятали в бронекапсулу, которая помещалась на гусеничной базе небольшого военного робота. За четыре с половиной месяца, проведенных в мастерской, профессор обрел новое небиологическое тело – теперь он мог самостоятельно передвигаться, свободно владел двумя пятипальцевыми манипуляторами, по ловкости и способности работать с мелкими деталями не уступавших чутким пальцам опытного хирурга; имел оптику дрона-разведчика, встроенный в корпус автомат Калашникова и даже отсек с гранатами. Все пожелания профессора были учтены: ему установили серебристую голову-сферу, куда вмонтировали яблоки камер, за решеткой «рта» помещались звуковые динамики…
Василий Валерьевич стал играть с Ани в «спрячься-появись», то выглядывал, то прятался за Хельгой, отчего девочка рассмеялась и уже совсем скоро перестала его бояться.
– Я в полном восторге от своего нового тела! – с чувством проговорил профессор, развернулся на месте и повернул голову-сферу к двери. – Часто мне кажется, что я просто сплю в привычной темноте своего одиночества – и мне снится сон, и во сне я выхожу на цветущее поле, и на меня сверху смотрят небеса. Я все чаще вспоминаю молодость. И мне хочется сказать вам, дорогие друзья, вы подарили мне не просто тело, вы подарили мне новую жизнь. А сейчас я бы хотел совершить небольшую прогулку, – он наклонился к Ани, – обещаю привезти вам, юная леди, букет из красно-желтых листьев. Мне теперь до смерти хочется дарить букеты, уж простите старого романтика!
– Привезите, привезите! – захлопала в ладоши Ани. – Я очень хочу букет из листьев.
Профессор выехал из мастерской и запылил по дороге в сторону городских ворот. «Благословенны дни и ночи те, и сладкогласный путь безгрешен», – вспомнил он строчки из книги с черной обложкой на полке в кабинете своего отца. Ускорил ход мягких гусениц. Бросил взгляд на колючую проволоку на заборе близ рыночных ворот, на вышки с автоматчиками – и вспомнил рисунок на первой странице книги с черной обложкой: забор колонии с проволокой, вышки с прожекторами и гордый, с крупным горбатым носом профиль поэта. «Благословенны дни и ночи те…» Василий Валерьевич миновал ворота, выехал на каменистую дорогу и покатился в сторону чахлой рощицы, красневшей осенней листвой за пустырем с остовами машин.
Вечером вся компания собралась у Самвела и его мамы на ужин. Хельга надела светлое платье с розовыми цветками, Ани гордо показывала всем букет из красно-желтых листьев и украдкой поглядывала в окно, где во дворе стоял профессор. Он, казалось, застыл в бесчувственном оцепенении, был совершенно недвижим, как памятник. Ани пугала такая неподвижность, ее детское сердце сжималось с тоской от страха, что профессор вдруг умрет вот так, без вздоха и звука, и никто этого не заметит.  Бытовка Самвела была тесна для гусениц профессора. Василий Валерьевич подъехал ближе, когда на одной стороне бытовки Самвел поднял тент и открыл окно, через которое профессор мог видеть накрытый стол и всех собравшихся. Руцев объявил, что завтра они уезжают. Ани сжала губы и, опустив налитые слезами глаза, быстро вышла на улицу. Ее мама вздохнула, разгладила большими жесткими ладонями фартук и с улыбкой кивнула Хельге: «Я испеку вам пирог в дорогу». Руцев пустился в рассуждения о скоротечности времени, не успеешь оглянуться и т.д. Его рот выпускал банальные и веские слова, как большие стальные шары, они с холодным гулом катились к окну и исчезали в осеннем сумраке. Хельга взяла его за руку, заглянула искоса в глаза, чем смутила его. Он замолчал, взял бокал с коньяком и предложил Самвелу сказать тост. Самвел с улыбкой подхватил бокал:
– Я не такой мастер говорить тосты, как дядя Ашот. Самое главное, чтобы всегда смотреть с улыбкой на любые трудности. И тогда удача обязательно будет искать встречи с вами! Желаю вам завтра хорошо добраться! Легкой дороги! Чтобы вы и все ваши близкие были здоровы. Здоровья вам и вашим родным. Это самое главное у человека – его здоровье…
Выпили. Самвел поставил бокал на подоконник перед профессором. Профессор поставил бокал на тыльную сторону своей искусственной, цвета слоновой кости, ладони. Поднес близко к ней другую руку, примерился – и быстрым, едва заметным движением поменял под бокалом руку на другую так, что коньяк в бокале ни капли не колыхнулся. Все с восторгом захлопали. Мама Ани стала звать дочь в окно:
– Ани, иди сюда! Смотри, какой фокус!
– Ну, теперь, профессор, осталось выпить! – сказал Самвел, и все вокруг засмеялись.
Вечер был долгим, за основными блюдами последовал десерт вместе с семейными историями. Самвел много шутил, его мама ласкала Ани, которая то взрывалась неудержимым хохотом, то снова обретала вид холодный и равнодушный.
Руцев поглядывал на профессора, ему хотелось знать причину его задумчивости.

«Вот выпил бы, – думал Руцев, – тогда язык бы точно развязался. Но у него нет языка, я все время забываю, у него по-прежнему ничего нет, кроме мозгов. А крутой ему костюмчик Гаврилин подогнал!»
Руцев чувствовал, что опьянел. Он вышел во двор, поднял ворот куртки и поглядел на профессора.
– Вам теперь дождь и снег нипочем, а, профессор? – воскликнул Руцев.
Василий Валерьевич ничего не ответил, даже головы не повернул. Руцев махнул рукой и ушел в фургон. Там он как был, в одежде, упал на диван и тотчас уснул.

29

На следующий день, когда солнечные лучи косо стояли над Москвой, предвещая ясный и холодный вечер, Руцев со своими спутниками прибыл в Совхоз им. Ленина – район на юге столицы, бывший когда-то отдельным поселком, пока растущий мегаполис не поглотил его вместе с полями и теплицами.
Первым делом Руцев навестил своего знакомого Рыбина, программиста, что помогал ему готовить старшип к полету. Сели выпить за встречу. Рыбин кроме всего прочего рассказал Руцеву, что не далее как на прошлой неделе произошло громкое происшествие: пропала целая семья – пять человек не вернулись из поездки в местный торговый центр. На следующий день отца семейства нашли мертвым недалеко от метро.
Руцев по возвращению рассказал об этом случае профессору и Хельге.
– Интересно, это как-то связано с попыткой похищения семьи в Подольске? – заметил профессор. – Хотя, даже если связано, нам, по крайней мере, опасаться нечего. Мы не похожи на семью.
Хельга мрачно усмехнулась. Руцев с удивлением посмотрел на профессора:
– Это что-то вроде черного юмора, да, Василий Валерьевич?
– Ах, прошу прощения! – отозвался профессор. – Я совсем забыл, что юмор это привилегия людей.
– Василий Валерьевич, пожалуйста, хватит, – проговорила с досадой Хельга. – Саша, я прошу тебя! – она с мольбой в глазах посмотрела на Руцева.
– А я-то что? – Руцев достал из холодильника бутылку пива и вышел на крыльцо. 
Хельга вышла вслед за ним.
– Профессор старый человек, – говорила она, кутаясь на ветру в шерстяной платок, – а все старые люди очень мнительные и обидчивые. Мне кажется, после того, как он обрел новое тело, он хотел бы, чтобы его воспринимали как полноценного человека. Он как будто мечтал, чтобы стерлась грань, отделяющая его от нас, но он видит, что, в сущности, ничего не изменилось. Мне очень его жаль. Пожалей и ты, пожалуйста!
– Ну да, – отвечал Руцев. – Ранимый старичок с автоматом и десятком гранат в железном кармане! Надо следить за базаром. Чего доброго, пришьет еще.
Ничего не ответив на это, Хельга вернулась в дом. Руцев допил пиво и отправился в фургон, чтобы заняться настройкой оборудования для старшипа.
Все чаще Хельга смотрела на свое положение рядом с Руцевым как на безнадежное. Это выражение совершенного бесстрастия в его глазах постепенно передавалось ей. Уйти от него она не решалась. Куда ей, одинокой, идти. Жить своим ремеслом? Опять скитаться по ярмаркам, ночевать в случайных постелях, постоянно боятся за свою жизнь? Скудная это была жизнь. Хельга не хотела ее, не хотела ярмарок, не хотела снова брести по дорогам одной в одном и том же одеянии с розовыми узелками и ленточками. Пусть уж она готовит, стирает и поддерживает уют в доме на колесах, чей хозяин не хочет ее сделать полноправной хозяйкой, пусть она будет наемницей за тарелку супа у этого холодного, но достойного человека. Тянется, как трава к солнцу,  душа Александра Руцева вверх, к своему счастью, парящему высоко над Землей. Это Хельга и ценила, быть может, больше всего в этом человеке: его стойкую, парализующую всякое новое живое чувство, привязанность к своей жене, которую он не видел уже много лет. Да жива ли она вообще? Он не знает, но все равно стремиться к ней. Шаги по коридору прервали ее тягостные размышления. Это Руцев вернулся и сообщил, что завтра отправляется в центр Москвы за деталями для старшипа. «Детали для старшипа. Вот смысл его жизни», – подумала Хельга.
– Прекрасно, – сказала она. – Я приготовлю плов и положу тебе с собой в контейнер.
Руцев с удивлением поглядел на нее. Она никогда не предлагала ему взять еду с собой.
Поблагодарив, он ушел в соседнюю комнату и вышел только на ужин, когда плов был готов. Профессор все так же молча и неподвижно стоял у входной двери.
– Василий Валерьевич, а вам ужинать не пора? – спросил Руцев, усаживаясь за стол.
– Вы правы, самое время подзарядить батареи, – ответил профессор, серебристая крышка в его боку откинулась, он достал из себя провод и вставил его в розетку.
– Приятного аппетита! – осклабился Руцев.
Профессор ничего не ответил, лишь гирлянда разноцветных огней пробежала по его серебристой сфере.

30

Рано утром Руцев собрал рюкзак, положил в него приготовленный Хельгой контейнер с пловом и отбыл с профессором на фургоне в сторону центра.
Хельга уже не спала, когда Руцев ходил по дому, собирал вещи. Она не хотела вставать – тогда пришлось бы его провожать. Контейнер с пловом лежал в холодильнике, на дверце она оставила листок с сообщением об этом.
Хельга сложила столик и саквояж с красками на тележку и отправилась в город. Первым делом она нашла городской рынок – большой крытый павильон вмещал в себя множество народу, однако, там совсем не было развлечений для детей вроде аттракционов, поэтому и детей почти не было. Хельга случайно бросила взгляд на афишу: в город накануне прибыл с гастролями детский музыкальный театр. Узнав у прохожих, как пройти по указанному адресу, Хельга бодро направилась на площадь перед городской администрацией. На открытой сцене в микрофон говорила полная разодетая дама в шляпе с перьями и пышной многослойной, как капуста, юбке. Рядом со сценой, запряженное в небольшую коляску, стояло долговязое двуногое существо, похожее на жирафа: вытянутая голова с короткими черными рожками, большие черные глаза, длинная шея песочного цвета с коричневыми пятнами. Модификант переминался на двух сильных кривых ногах, поминутно облизывал большие мягкие губы черным языком, в его длинных узловатых пальцах с желтыми раковинами ногтей дымилась сигарета.
– Опять куришь! – завопил старичок с блестящей лысиной между двумя островками жидких волос. – Иди работай!
Модификант приподнял ногу и не спеша затушил сигарету о подошву ботинка. Подвигал плечами – поправил полукружие хомута и, медленно ступая, направился к группе детей. Старичок сплюнул на землю, его губы скривились в презрительной усмешке. К медленно шествующему жирафу присоединился смуглый парень в мексиканской накидке – пончо, на голове его было сомбреро. Парень усадил детей в коляску и зашагал вслед за ними, помахивая рукой и что-то крича зевакам на площади. Жираф с мексиканцем делали круг по площади с коляской, полной притихших, удивленных, что их везет двуногий жираф, детей. Самый маленький плакал от страха. Когда коляска приблизилась, Хельга вынула ревевшего малыша из нее, стала утешать и качать на руках. К ней подошла женщина в косынке с добрым и виноватым лицом, забрала своего сына и бросила на жирафа испуганный взгляд. Весь ее вид как бы говорил, что она сама корит себя, что не уследила, когда детей сажали в коляску: если бы видела, ни за что бы не позволила посадить своего кроху в коляску к этому чудовищу.
Жираф опустил хомут на землю и о чем-то разговаривал с мексиканцем, когда Хельга решительным шагом подошла к ним и сказала, протянув руку модификанту:
– Меня зовут Хельга!
Жираф оглядел ее фигуру большими черными глазами, посаженными чуть вразвалку, отчего физиономия его имела всегда грустный и немного брюзгливый вид. Пожал ее ладонь своей огромной пятерней, выпустил струйку дыма в сторону, искоса поглядывая на Хельгу:
– Феликс. А это Диего.
– Чек шутит, – рассмеялся мексиканец. – Я Тимофей.
Тимофей помог детям покинуть коляску и удалился.
– Как вас все-таки величать – Феликс или Чек? – спросила Хельга.
– Да как хотите, – промолвил модификант. – Зовут Феликсом, а Чек – кличка от позывного «Чекист».
– Вы были на войне? – спросила Хельга.
– Был. Ну, мне надо идти, – Феликс нагнулся взять хомут, тут Хельга увидела, что некоторые коричневые жирафьи пятна на его шее имеют форму двуглавого орла.
Послышался окрик лысого старичка. Феликс надел хомут и медленно повез пустую коляску к сцене.
Хельга последовала за ним:
– Вы тут работаете? Да, вы тут работаете. Я, знаете, тоже детей люблю. Я художница, вернее, аквагример…
– Послушайте, дамочка, – Феликс остановился. – Я не знаю, чего вам надо, но шли-ка бы вы по своим делам!
– Хорошо, – согласилась Хельга. – Простите. Мне просто не хотелось уходить ни с чем, сегодня совсем никто не хочет рисовать аквагрим, никто, понимаете. Извините.
– Я вы кому-то предлагали? – бросил Феликс и двинулся дальше.
– А я и не предлагала, вы верно заметили. Я сказала это вам просто так!
– На ходите за мной, – отрезал Феликс.
– А то что? – бросила Хельга и остановилась.
Феликс оглядел ее с головы до ног и продолжил путь к сцене, где его ждал рассерженный лысый старичок. Хельга уже было смирилась с тем, что ей не удасться завладеть вниманием этого толстокожего модификанта, но вдруг Феликс остановился, свистнул и крикнул:
– Может вас прокатить?
– Да! – Хельга с улыбкой подбежала к коляске и мигом взобралась на нее. – Везите меня.
– Феликс повез восседавшую на скамейке Хельгу к сцене. Старичок при виде такой пассажирки принял любезный вид и промолвил подобострастно:
–  Милая дама, простите, это только для деток, для деток!
– А мне двенадцать! – бросила она ему со смехом. – Разве не видно?
Старичок продолжал повторять, кланяясь:
– Для деток, для деток…
Хельга вышла из коляски и обратилась к модификанту:
– Благодарю вас за эту незабываемую прогулку!
Старичок поглядел на них недоверчиво.
– Феликс, я прошу вас помочь мне! У меня тут тележка с саквояжем и столиком. Не согласились бы вы отвезти мои вещи ко мне домой? Я, кажется, повредила руку и не справлюсь без вашей помощи.
Хельга улыбнулась от радости: она совсем не ожидала, что Феликс снимет с себя хомут и бросит его под ноги старичку. Тот потряс маленькими кулачками в воздухе, покраснел от злобы и стал грозить Феликсу увольнением.
– Вы мне должны за полмесяца, – сказал он старичку. – Я вернусь за деньгами завтра.
– Это нарушение договора! – завопил старичок. – Ты не можешь просто так взять и уйти, у нас договор!
– Уж лучше молчи про нарушения, – невозмутимо отвечал Феликс, чем привел Хельгу в восторг. Ей вспомнился старый советский плакат, где могучий работник в комбинезоне грозит кулаком щегольски одетому капиталисту с торчащей из кармана плетью – орудием угнетения пролетариата. Старичок достал платок, протер лысину и что-то еще рявкнул в бессильной злобе вслед Феликсу и Хельге.
Хельга так и не разложила свой походный набор аквагримера, работать ей перехотелось, она жадно ловила каждое слово Феликса, желая найти в них подтверждение своей мысли, что перед ней – обездоленное, одинокое, благородное сердцем существо, нуждающееся в верном друге. Феликс, правда, был не многословен. Он молча вез Хельгину тележку, ей приходилось выспрашивать у него подробности его жизни, сам он, было очевидно, рассказывать о себе не хотел. Наконец, Хельге это надоело и она замолчала. Она уже представляла насмешливое лицо Руцева, когда она представит ему Феликса – ветерана войны, оператора противотанкового ракетного комплекса. Впрочем, все равно, решила Хельга, Феликс поживет у них какое-то время, ведь идти ему некуда, он только что лишился работы, а потом будет видно, что делать с этим немногословным и гордым жирафом.
Феликс сунул руку в карман джинсовой куртки, извлек оттуда сигарету и остановился прикурить. Хельга прошла несколько шагов вперед, оглянулась и увидела, что Феликс преспокойно сидит на бордюре, пуская кольца дыма.
– Мы могли бы дойти и там уже отдохнули бы, – сказала она.
– Сколько за услугу, дамочка? – сказал Феликс.
Хельгу как будто ледяной водой окатили. Она-то уже поверила в свою мечту о благородном сердце рыцаря. Разумеется, она не показала вида, ни одной черточкой не выдала своего разочарования: «Какая же я наивная!» – подумала она, достала купюру из сумочки и протянула ее Феликсу. Тот взял ее, рассмотрел хорошенько и сказал, что это слишком много. Ему будет достаточно и половины. Сдачи у него с собой нет, вернет в другой раз. Пристроил сигарету в уголке рта, поднялся и хотел было взяться за тележку, но Хельга опередила его и молча покатила ее за собой не разбирая дороги. Громко тряслась тележка по ухабам и выбоинам. Модификант догнал ее:
– Оставь, я сам. Уплачено.
Хельга отпустила ручку тележки и побрела за своим носильщиком.

31

Руцев с профессором еще не вернулись из поездки, когда Хельга вошла в дом в сопровождении своего нового знакомого. Феликс расположился на кухне и с невиданным аппетитом принялся поедать плов, а когда он закончился, взялся за макароны с тушенкой. Запивал он ужин жигулевским пивом, купленным на те деньги, что заплатила ему Хельга. На столе то и дело являлись новые угощения. Хельга открыла банку с солеными огурчиками. Феликс стал ловко насаживать на вилку корнишоны и отправлять их себе в рот. Казалось, его аппетит становился только сильнее с каждым новым блюдом. Феликс съел целую банку огурцов, запил их пивом, отломил полбатона и уставился, медленно жуя, на Хельгу черными, с поволокой, глазами:
– Ну что, красавица, приляжем?
– Что!? – воскликнула Хельга и встала из-за стола. – Вы,  кажется, не так меня поняли. Я привела вас сюда, потому что посчитала, что вам нужна поддержка. Мне и в голову не могло прийти, что вы это так воспримите!
Феликс замедлил жевание и опустил глаза совсем как провинившийся ребенок. Хельга вздохнула и снова стала говорить, что не имела ничего подобного в намерениях, она лишь хотела помочь Феликсу.
– Значит, и для тебя я урод, – подытожил Феликс, проглотив последний кусок батона, вытер рукой свои большие мягкие губы. – Дико извиняюсь, мадам. Не въехал сразу, чего это ты меня затащила сюда со своей тележкой. Ну, ладно. Переночевать-то можно? А то уже темно на улице.
– Можно, угловая комната свободна, – ответила Хельга. – Феликс, а сколько вам лет?
– Не знаю. А тебе?
– Ну, спрашивать возраст у женщины некультурно.
– Опять в меня иголки нравоучительства тыкаешь?
Хельга глубоко вздохнула: да, нелегко ей будет, подумала она, сладить с этим пролетарием от модификантов.
– Не сердитесь. Послушайте. Мне очень интересная ваша жизнь, – Хельга подвинулась к нему. – Может быть, потому что у меня своей жизни нету. Я бы очень хотела, чтобы вы были со мной откровенны. И я обещаю, что сделаю все, что от меня зависит, чтобы ваша жизнь стала легче.
Феликс уперся локтями в колени и опустил голову.
– Я не считаю вас уродом, – добавила Хельга, – но я не сплю с модификантами.
Феликс встал из-за стола с сигаретой в зубах.
– Пойду подышу, – он вышел на крыльцо, в окно потянуло табачным дымом. Хельга бросила взгляд на силуэт с короткими рожками и закрыла окно.
– Откуда это у вас? – указала она на темное пятно в виде двуглавого орла у него шее, когда он, расточая запах табака, вернулся за стол.
– А, это… Бонус от разработчиков. Меня сочинили в подарок одному генералу ФСБ, чтобы я работал у него водителем. Когда старик вышел на пенсию, я жил у него на даче, следил за хозяйством. Он мне доверял. Когда он умер, я ушел на вольные хлеба. А пива больше нет? – Феликс нагнулся посмотреть под столом, где стояли пустые бутылки. – Сколько я брал, шесть или семь, не помнишь? Я че-то не помню…
– Я не слежу за вашим пивом, – сказала холодно Хельга. – В любом случае, вам уже хватит.
– Тогда чайкУ организуй, хозяйка.
– Вы, я вижу, уже поплыли, – сказала Хельга захмелевшему модификанту. – Берегов только не теряйте!
Она включила чайник, достала из пакета кекс, положила его на тарелку и со стуком поставила ее на стол. Феликс поднял было на Хельгу осоловелые глаза, но тут же опустил морду и вздохнул с видом глубоко оскорбленным.
– Все у вас сложно, этикеты-шметикеты, – пробормотал он. – Вычурно вы живете. Нет, чтобы по-простому! А, – махнул он рукой. – Вот тебе, значит, захотелось поближе рассмотреть милого жирафика! Ой, какой милый жирафик, – дети так кричат на площади, бегут меня гладить, а жирафику уже тридцать четыре года, понимаешь! Ну, ладно, это дети. А ты чего, модификантов не видела? Видела, конечно. Но видно скучно уже просто смотреть, надо в душу залезть, покопаться, как в подопытной крысе, выяснить, из чего она, душа модификанта, сделана. Думаешь, я не знаю, что ты за человек?
– И что же я за человек?
Феликс опять опустил морду и вздохнул:
– Чего тебе не хватает? Молодая, красивая ты. Нашла бы мужика себе и жила спокойно.
– А может, я не хочу спокойно, – Хельга повернулась к плите с закипевшим чайником, налила в стакан с пакетиком и поставила его перед Феликсом.
– Бла-га-да-рю! – он привстал, приложил руку к груди и поклонился.
– Не надо. Я этого не люблю, – сказала Хельга. – Так какой же я человек? Мне интересно.
– А? Да нормальная ты, – Феликс пригубил горячего чаю. – Не сердись, я пьян, – сказал он, засмеялся ребячески, так что чуть выплеснул чаю из стакана в своей нетвердой руке. – Да уж. Извиняюсь. Я все вытру, – Феликс поглядел на Хельгу, молча наблюдавшую за ним, отпил из стакана и заговорил усталым голосом: – Пойду я. Не буду стеснять. Извини, хозяйка, если что не так. Спасибо, что накормила. Мне, правда, только переночевать и пойду себе дальше. Своей дорогой.
Поднялся, опираясь на стол. Хельга провела его в угловую комнату. Он лег на диван не раздеваясь, шумно втянул воздух большими ноздрями и закрыл глаза. Она накрыла его пледом, постояла над ним, довольная, что он уснул, не стал буянить, иначе пришлось бы… Хельга призналась себе, что она понятия не имела, что бы она сделала, если бы этот двухметровый жираф стал к ней приставать. Она тяжело выдохнула. Господь отвел.
– Спокойной ночи, Феликс, – сказала она. – С вами я почувствовала себя маленькой девочкой, в той смешной коляске, – Хельга засмеялась, прикрыла рот рукой, будто стыдясь своего смеха. –  Спите спокойно!

32

Изрядно поколесив по центру Москвы в поисках деталей для старшипа, Руцев с профессором направились к Пушкинской площади, во владения княгини Марьяны, как оказалось, бывшей коллеги профессора по «Новой жизни». Среди ее подданных были торговцы редкими деталями и микросхемами, достать которые иным способом, как только обратившись к княгине напрямую (или к ее ближайшим советникам) было долго, дорого и опасно из-за риска получить брак или подделку. Профессор сообщил Руцеву немало подробностей об этой необычной женщине, взявшей себе титул княгини и пользовавшейся среди своих подданных непререкаемым авторитетом.
Марьяна Тверская была ведьмой в пятом поколении, ведающей источник изначальной силы, сообщил профессор. Настоящее ее имя было Валентина. До войны работала пиарщицей в «Новой жизни». Вышла замуж за сына высокопоставленного чиновника и обнаружила среди окружения своего мужа (а следовательно – его влиятельного отца) немало поклонников оккультизма. Сама она специализировалась на картах Таро и некромантии – прорицании при помощи духов умерших людей. После свадьбы дело монетизации оккультных услуг пошло у нее на лад. Она уволилась из «Новой жизни» незадолго до суда над профессором. Но оставалась среди тех, кто поддерживал его, до конца. Предпринимала даже попытки магического шантажа настроенных против Василия Валерьевича сотрудников корпорации. Это она прислала коробку с отрубленными крысиными головами заместителю генерального директора. Словом, дама была весьма деятельная и достойная. Основала ассоциацию ведьм России. А после войны ее мужа, сотрудника мэрии, назначили префектом центрального округа столицы. Как говорят, не без участия его супруги-ведьмы. Получила в удел территорию вокруг метро Тверская-Пушкинская. То есть с того времени местный бизнес находится под надежной и недешевой защитой потусторонних сил и тонких энергий…
«Княжество Тверское» встретило Руцева блок-постом со шлагбаумом. Руцев показал свои документы гвардейцу в окошке бытовки – шлагбаум поднялся. Заехали во двор старинного, выкрашенного в голубой цвет особняка с мезонином. Крыльцо особняка с пузатыми колоннами утопало в живых цветах, букеты опускали в ведра и расставляли на парапете двое дюжих сотрудников в черном.
К особняку подъезжали черные бронированные лимузины с охраной, гости прибывали на торжественный вечер по случаю вручения премий за достижения в оккультных науках. На крыльце толпились чиновники, ведьмы, бизнесмены, спиритуалисты, гипнотерапевты, тарологи, колдуны из числа бывших энергокоучей и боевые парапсихологи.
К фургону Руцева подошел сотрудник в черном, что-то проговорил в рацию и заглянул в окно:
– Это киборг? – спросил он, оглядывая обутую в гусеницы фигуру профессора. – Киборгу внутрь нельзя. А вы идите за мной. Вход через заднюю дверь.
Профессор остался в фургоне. Руцев через черный вход, охраняемый автоматчиком, попал в коридор, где сновали официанты с подносами, пахло кухней и было душно от пара, валившего от огромных раскаленных плит. Руцев повесил куртку в раздевалке для персонала и остался там дожидаться возвращения сотрудника. Тот вернулся и быстро повел Руцева по извилистым проходам кухни в главный зал.
Перед входом Руцева обыскал здоровяк в камуфляже и приказал ждать. В открываемую поминутно официантами дверь Руцев разглядел зал с гостями.
На небольшую сцену выпорхнул молодой человек в клетчатом черно-белом, на манер шахматной доски, костюме и таком же цилиндре. Молодой человек приветствовал гостей и пустился рассказывать об исторических перипетиях становления княжества Тверского, основательницей и главой которого, по воле высших энергий, являлась увенчанная блистательным кокошником мудрости княгиня Марьяна.
Княгиня восседала в кресле о шести медвежьих лапах и с непроницаемым видом слушала выступающего; порой обращалась к своему советнику Степану Пирогову – тучному, с широкой толстовской бородой, господину в вышиванке.
– Степан Семенович, – проговорил Руцев, оказавшись рядом с Пироговым, – у меня к вам письмо от вашего старого приятеля, господина N. Извольте взглянуть?
– Старого приятеля, говорите? Что-то такого я не припомню, – Пирогов, однако, взял письмо и погрузился в чтение.
Княгиня, от которой не скрылась ни одна деталь их разговора, подозвала к себе Руцева. Он поклонился и представился:
– Гвардии капитан Александр Руцев. Честь имею!
– Надеюсь, что вы прибыли к нам с самыми добрыми намерениями, – воскликнула с улыбкой княгиня, ее черты излучали участливое внимание, от прежней бесстрастности не осталось и следа. – Не хотелось бы, чтобы такой храбрый воин был нашим неприятелем. У вас какое-то дело к Степе?
– Я привез письмо от товарища Степана Семеновича, – сказал Руцев.
Княгиня Марьяна раскрыла широкий веер, так что изображенное на нем всевидящее око в золотом треугольнике уставилось прямо на Руцева. Он не нашел ничего лучше, чем поклониться, а когда выпрямился, поймал на себе насмешливо-внимательный взгляд княгини.
– Милостивый государь, – обратился Пирогов к Руцеву, – господин N, которого вы называете моим… знакомым, мне неизвестен. И о деталях, о которых говорится в письме, я ничего не имею знать. Я не торгую электроникой. Не мой профиль, – Пирогов вернул письмо Руцеву.
Княгиня Марьяна отложила веер и встала навстречу новому гостю в черном плаще с серебристыми звездами. На его большой круглой голове, покрытой серой шерстью, между мохнатыми треугольниками ушей помещался колпак звездочета. Глаза гостя горели зеленым огнем. Модификант склонил перед княгиней кошачью голову и сладко мурлыкнул.
Княгиня с вопросительным выражением посмотрела на Руцева: было ли что-то еще, что могло бы оправдать его присутствие вблизи ее светлости?
Руцев поклонился и сообщил, что новость о невозможности приобрести нужные детали и микросхемы, конечно, сильно опечалит его друга, известного ученого Василия Маркина, с которым княгиня проработала много лет и в чьей судьбе принимала самое деятельное участие.
Этими словами Руцев рассчитывал произвести на княгиню известное впечатление, однако, она все с той же выжидательной улыбкой молча глядела на него. Да, эта дама не привыкла, чтобы кто-то нарушал ее планы. Он отвесил поклон и направился к выходу из зала. Перед самой дверью перед ним возник сотрудник в черном и сказал, что княгиня просит его задержаться. Руцев с готовностью согласился.
Княгиня взошла на сцену: началась церемония награждения. Марьяна зачитывала имена и вручала награды победителям в оккультных номинациях.
Наконец, княгиню Марьяну на сцене сменил кот-звездочет. Он что-то громко и невнятно промурчал в микрофон и стал раскланиваться, отчего золотую кисточку на острие его колпака неистово мотало туда-сюда.
– Мур Мурянский! Мур! – раздались выкрики из зала. – Покажи Луну!
Кот снял колпак с золотой кисточкой, взлохматил шерсть на голове, сверкнул глазами и ловким движением вытащил из-под полы своего звездного плаща мерцающий желтый шар с темными кольцами кратеров.
– Кто просил Луну? Вот она! – он завертел ее на острие своего громадного когтя. Луна стала расти, делаясь ярче, от нее стали исходить низкочастотные вибрации, зазвенела посуда на столах, гул превратился в бит, зал наполнила громкая электронная музыка, воздух разрезали лазерные лучи, толпа уже скакала как обезумевшая. Мур Мурянский пританцовывал за диджейским пультом в темных очках. Луна вращалась на острие его колпака. Руцев завопил от восторга вместе с толпой, когда Мур Мурянский сорвал с себя плащ звездочета и оказался в неоновом костюме космического рейнджера…
Руцев стоял по колено в белом тумане, голова его была легка, на губах застыла тихая улыбка. Он закрыл глаза, воспарил на золотых крыльях вверх, обозревая распахнутым во лбу всевидящим оком затянутое туманом болото с торчащими из него сухими стволами берез. Из тумана на лодке выплыл кот-звездочет, помахал ему широкой лапой с розовыми подушечками и вонзил когти в живую мышь, поднесенную ему на серебряном блюде. Руцев стал подниматься все выше и выше к горевшей Луне. Луна обернулась прожектором, луч его выхватил Руцева из темноты.
– Гвардии капитан Александр Руцев! – раздался в тишине замершего зала голос княгини Марьяны. – Вы так и будете стоять на четвереньках?
– Что это я, что со мной? – бормотал еле слышно пересохшими губами Руцев. Несколько рук подхватили его и поставили на ноги. Покачиваясь на нетвердых ногах, он дошел до столика и повалился на стул.
Музыка стихла, были слышны лишь разрозненные выкрики и хлопки. Толпа осаждала барную стойку, кто-то стоял на четвереньках посреди зала, не имея сил двигаться, кто-то жадно пил воду прямо из фонтана.
Руцев схватил ведро для шампанского со льдом и стал пить из него, обливаясь холодной водой.
К нему подошла брюнетка в деловом костюме.
– Меня зовут Анастасия, – она поглядела на Руцева строгим и печальным взглядом. – Я помощница княгини Марьяны. Я провожу вас в переговорную, следуйте за мной, – она зашагала через зал, неуклюже переступая в узкой деловой юбке через распластанных на полу обессиленных колдунов и экстрасенсов.
Руцева провели в небольшое помещение с мягкой мебелью и баром. В шкафу послышался шорох. Анастасия с досадой поглядела на шкаф, поставила чашку в кофемашину и с плохо скрываемым раздражением нажала на кнопку. Кофемашина пискнула и мягко загудела.
– Прошу прощения, – сказала она со смущением. – Мне решительно некуда деть своего мужа. Я велела ему сидеть в шкафу тихо, а он опять устроил возню.
– Вы посадили вашего мужа в шкаф? – переспросил Руцев.
– Да, ему там тесно. Кроме того, он боится темноты, – Анастасия достала из холодильника пирожные и бутылку шампанского. – Сейчас он услышит запах пирожных и совсем с ума сойдет. Он, знаете, у меня сладкоежка.
– Так, понятно, – отвечал Руцев. – А он там без оружия, надеюсь?
– Да что вы, он у меня смирный, – с улыбкой отвечала Анастасия.
– Правда? За что же вы его в шкаф?
– Он плохо отозвался о моем ужине. Я приготовила вчера утку по-пекински и салат из жареных баклажанов.
– И что же он сказал, если не секрет?
– Вам так интересно?
– Все-таки хочется понять, за что вы посадили его в шкаф.
– Дался вам этот шкаф. Ничего он не сказал.
– Ничего? Это значит – плохо отозвался?
– Именно. К чему этот допрос?
– Простите, – сказал Руцев, – это, конечно, не мое дело, но мне как-то не по себе, что здесь в шкафу кто-то сидит.
– Мой муж.
– Тем более. Может быть, вы разрешите ему выйти?
Анастасия постучала в дверь шкафа:
– Дорогой, ты слышал? Капитан Александр хочет, чтобы я тебя выпустила, – она повернула ключ в замке и обратилась к Руцеву. – У нас дома ремонт, его совершенно негде оставить, на строителей нельзя положиться. – Открыла дверь. В пустом отделении шкафа под вешалками сидел, согнувшись, мужчина в черной кожаной балаклаве. В отверстиях для глаз слезилась и моргала чья-то душа.
– Можешь выйти, – сказала Анастасия. – Будь приветлив с гостем, он заслуженный военный капитан!
– А вот язвить не обязательно, – вяло возразил Руцев. – В конце концов, даже на фронте мы не запирали провинившихся солдат в шкаф, хотя их проступки были куда серьезнее.
Мужчина в белой рубашке, под которой обозначалось кругленькое брюшко, осторожно вылез из шкафа, и принялся отряхивать брюки. Поправил съехавший набок галстук и остался стоять, опустив голову.
Анастасия принесла кофе, бокалы, бутылку холодного игристого и пирожные.
Руцев глянул на поникшего мужа:
– Садись за стол, приятель. Но сначала сними эту штуку с головы, – он указал на балаклаву.
– Это невозможно, – сказала холодно Анастасия. – Его балаклава заперта на замок.
Муж повернул голову, показав маленький замочек на затылке.
– Совершенно идиотская ситуация, – сказал Руцев. – Человек ни в чем не виноват. А его наказывают, как будто он совершил какое-то преступление. Слушай, – обратился он к мужу, – ты к ней за долги попал, что ли? Или она тебя в карты выиграла?
– Ему запрещено разговаривать, – отрезала Анастасия. – Товарищ капитан, вы вторгаетесь в частную жизнь. И вообще, не ваше дело, что и кому…
Анастасия не успела договорить. В комнату быстро вошла княгиня Марьяна. Она молча взяла Руцева за обе руки и горячо сжала их в своих ладонях.
– Присядем, – сказала она, не выпуская его рук, опустилась вместе с ним на диван. – Итак, рассказывайте.
– Что именно вы хотите знать? – спросил Руцев.
– Как зовут «известного ученого», о котором вы говорили?
– Василий Валерьевич Маркин.
– Вы имеете в виду то, что осталось от него в результате известных событий?
Руцев вздохнул и поглядел на мужа, все так же покорно стоявшего возле шкафа с опущенной головой.
– Прошу прощения, тут у вас человек в шкафу сидел.
Княгиня Марьяна только сейчас, казалось, заметила его присутствие в комнате.
Руцев, наконец, высвободил свои руки из ее.
– А, твой Илья опять что-то натворил? – спросила княгиня, Анастасия опустила глаза.
– Да, ваша светлость. Ему не понравилась моя вчерашняя утка по-пекински. Сил моих с ним нет никаких.
– Ах, проказник! Ну, я думаю, Илюшу можно отпустить...
– Простите, пожалуйста, – виновато начала Анастасия, – дома ремонт, за строителями за самими следить надо, они его разбалуют. Я его мигом сейчас уведу… Простите. Пошли! – Бросила она мужу, открыв дверь комнаты.
Когда они вышли, княгиня Марьянка сказала:
– Мы одни. Вы можете говорить.
– Профессор Маркин в отличной форме. Его мозг работает как часы. Так же, как и его новое тело.
– Нам известно, что вы прибыли не один. Кто в вашем фургоне на стоянке?
– Он самый, профессор Маркин, – отвечал Руцев.
– Могу ли я быть уверена, что вы говорите правду? Если вы хотите выдать за профессора кого-то другого, лучше скажите сейчас. Потом будет поздно.
– Ваша светлость, даю вам слово офицера.
– Прекрасно, – княгиня Марьянка поднялась. – Я бы хотела поговорить с профессором.
– Я приведу его к вам, – сказал Руцев. – Только скажите охране, чтобы пропустили.
– Степа! – позвала она, на пороге возникла обширная фигура Пирогова. – Проводи Александра до парковки и обратно. Только через черный вход. Он будет не один.

33

Княгиня Марьяна первым делом задала профессору несколько вопросов об их общем прошлом, чтобы убедиться, что перед ней действительно он. Василий Валерьевич отвечал необычайно спокойным глубоким голосом. Руцеву даже показалось, что он добавил в него бархатные нотки, что обволакивали слух мягкой пеленой безмятежности. Может быть, Руцеву это всего лишь показалось. Открыли шампанское. Княгиня Марьяна предложила тост – за свет, что был сотворен для профессора дважды, за его второе рождение и самое главное – за обретение таких верных и надежных друзей в лице Руцева и Хельги, с которой она непременно желала познакомиться.
– Десять лет темноты и неизвестности в стеклянной колбе – такое могли выдержать только вы, Василий Валерьевич, – говорила княгиня, подставляя бокал под горлышко бутылки, которую с неизменным почтением подносил Пирогов. – Я до сих пор не могу поверить, что вижу вас в таком… в такой превосходной форме! То, что вы сделали для профессора, просто потрясающе! – обратилась она к Руцеву. – Василий Валерьевич, вы помните такие подробности из нашей с вами жизни, какие мог запомнить только любящий человек. Ах, не берите в голову, это у меня от шампанского воображение разыгралось. Вы действительно помните, что брошь на моем платье была оранжевой, а не желтой, как я вам сказала, уже будучи уверенной, что передо мной – вы, не надеясь, что вы обратите внимание на такую незначительную деталь, как цвет какой-то брошки на груди вашей подчиненной, глядевшей на вас влюбленными глазами. Ах, простите великодушно, я ужасная болтушка стала от этого шампанского. Ну, вы ведь не обижаетесь на меня?
– Валя, милая Валечка, мне кажется, я помню каждый рабочий день, проведенный с вами, – отвечал профессор. – Десять лет, в сущности, это немного. Жизнь гораздо длиннее. И в ней постоянно происходят чудеса. И одно из таких чудес то, что я снова встретил вас, Валечка, прекрасная фея корпоративного пиара. Как будто я помолодел на десять лет!
– Ох, профессор, я не знала, что вы так умеете говорить! На работе вы все больше молчали! – улыбнулась княгиня. – Все же позвольте узнать, зачем вам эти микросхемы? – обратилась она к Руцеву. – Насколько мне известно, их используют в космической навигации. Я спрашиваю не из праздного любопытства. Мне важно знать, зачем ко мне обращаются люди.
– Вы правы, – сказал Руцев. – Мы с профессором летим на «Эдем».
– Вот как? Это потрясающе! – воскликнула княгиня. – Мне почему-то с самого начала в вас виделось что-то такое грандиозное. Я бы даже сказала, героическое.
Разговор пошел об «Эдеме». Княгиня Марьяна рассказала немало интересного о ковчеге, обнаружив обширные познания в его устройстве. Дети, что родятся и вырастут на «Эдеме», сразу попадут в мир, где не надо заботиться о производстве материальных благ, ходить на работу, получать за это деньги и думать, куда их потратить. За все уже заплачено их родителями: все время полета, сколько бы он ни длился, пассажиры ковчега проведут в отдыхе и наслаждениях. Если кто-то из них захочет узнать, откуда берется пища, предметы обихода, машины, роботы, бесчисленные электронные устройства, полностью обеспечивающие каждодневное существование нескольких тысяч человек, он сможет спуститься на нижние палубы ковчега и посетить животноводческие фермы, где роботы разводят скот и птицу, производят молоко, масло, сыр, йогурты... Любознательному взору предстанут залитые искусственным солнцем оранжереи, где зреют злаки, румянятся сладкие плоды, зеленеют сотни видов полезных, жизненосных, богатых витаминами растений. К услугам отдыхающих положено все богатство научного опыта, накопленного колонизаторами Луны, Марса и Титана (спутника Сатурна), чтобы они ни в чем не знали нужды, чувствовали себя в абсолютном покое и безопасности…
– У жителей «Эдема» есть всё. Мы стали им не нужны, – заключила княгиня Марьяна. – Мы для них – докучливые дождевые черви, выползающие из нор всякий раз, когда ковчег пролетает над Землей достаточно низко. Я не удивлюсь, если на «Эдеме» в конце концов придумают, как не возвращаться на Землю вообще. Большинство клиентов ковчега – люди зрелые и опытные. Они создали свои состояния на интернет-торговле, цифровом банкинге и телекоммуникациях. Все это оказалось разрушено. Вспышка на Солнце отобрала у них будущее, а ковчег вернул его. Я абсолютно поддерживаю их выбор: их богатства тут, на Земле, поглотила бы война или съела инфляция. Для них не было выгоднее инвестиции, чем купить себе право сбежать на ковчег от угрозы нищеты и смерти, они оплатили себе продление привычного уровня жизни на многие десятилетия вперед.
Княгиня Марьяна подошла к профессору. Ее щеки разгорелись от шампанского и воспоминаний. В ее глазах застыла эпоха. Руцев все силился понять, что было между ними? Может быть, безответная любовь молодой сотрудницы к своему боссу? Банальная интрижка? Роман? Наконец, Руцев бросил думать об этом, глотнул шампанского и вышел из комнаты. В коридоре Анастасия о чем-то тихо беседовала с Пироговым. Руцев не задерживаясь прошел мимо них. По пути в зал, где играла музыка, он расслышал стоны и остановился.
Стоны раздавались из темной, выкрашенной в черный цвет студии. В центре помещения, окруженный штативами со съемочным оборудованием, стоял на четвереньках прикованный к полу Илья. Сзади него помещался аппарат с колесом, мелькавшим разноцветными секторами, как на викторине. С каждым поворотом колеса из закрытого балаклавой рта вырывалось глухое стенание. Колесо посредством ремённой передачи сообщало движение горизонтальному поршню с огромным страпоном, что то пропадал в заднем проходе Ильи, то вновь являлся наружу. Под его животом стояла тарелка с вареной гречкой. Над тарелкой торчал его перевязанный у основания член. Руцев подошел к механизму, готовый разнести его на куски, решил начать с колеса, примерился для удара ногой, как вдруг в темном углу блеснул огонек зажигалки и раздался хрипловатый голос:
– Отойди. У меня пистолет.
Руцев сделал шаг назад. Красный уголек сигареты слабо осветил морщинистое лицо мужчины.
– Вы не с экскурсией, – сказал он. – Зачем вы пришли?
– Я услышал его, – Руцев указал на Илью. – Я знаю этого человека. Его наказали за какую-то ерунду. Сначала он сидел в шкафу, а теперь вот – его насилуют.
Из темноты вышел долговязый старик с пистолетом в руке. На нем была черная мантия до пят, седые длинные волосы спутанным плющом вились по плечам. Старик выпустил дым и кивнул в сторону Ильи.
– Сейчас будет раунд. Я всегда жду этого момента. Итак, выпадает сектор…
Секс-машина замедлилась и остановилась: стрелка на колесе указала на сектор «От****ить ублюдка». На соседних секторах Руцев прочел: «Помочиться падле в рот» и «Дикая кошка-девятихвостка».
– Ну, ****ить мы его не будем, – усмехнулся старик и толкнул колесо. Машина заработала снова. Колесо завертелось под стоны Ильи.
– Садитесь, раз уж пришли, – старик указал пистолетом на стул.
– Как-то неуютно сидеть под дулом, – сказал Руцев.
– А, – долговязый поглядел небрежно на пистолет. – Старая привычка, – он сунул его в карман и прибавил яркости лампочкам, едва мерцавшим под потолком.
Руцев огляделся. Вдоль стен стояли станки для причинения людям боли, лишения возможности двигаться, заставляющие пребывать в неудобных и постыдных позах. На покрытых темным бархатом столах лежали инструменты для истязаний: цепи, ошейники, плети различных видов, множество предметов самых изощренных форм, имевших лишь одно назначение: вызывать страдание физическое и душевное.
Дверь в витражной стене с изображениями средневековых пыток открылась, в студию вошли пятеро гостей – одеты они были самым будничным образом, ничто не выдавало в них причастности к оккультным наукам. К торжеству по соседству они определенно не имели никакого отношения. Четверо девушек и зрелый мужчина с интересом осматривали камеру пыток. Их внимание, наконец, привлек притихший Илья – хранитель в мантии остановил на время колесо, чтобы дать гостям освоится.
– Мистрисс Эльвира сейчас подойдет, – сказал он и толкнул колесо, Илья исторг жалобный стон, гости окружили его, не обращая на сидевшего тут же Руцева внимания.
Седовласый хранитель продолжал:
– Пока вы можете понаблюдать за участником нашего кулинарного шоу «Кормление мужа»! Обратите внимание на колесо. Когда оно остановится, каждый из вас сможет попробовать себя в роли доминанта: выполнить задание на секторе с помощью наших девайсов. Они лежат на столах, можете подойти посмотреть, пока крутится колесо.
Колесо продолжало вращаться, Илья мотал ошалелой головой, стонал, порой его голос менялся на тонкий женский вой. Зрители ознакомились с пыточными инструментами и теперь, переговариваясь, наблюдали за муками Ильи. Мужчина делал наброски карандашом. Руцев заглянул в его блокнот и должен был отметить, что выходило очень недурно.
– Какой голосок у него высокий стал! – переговаривались девушки.
– Голосок-то совсем у него женский!
– Интересно, мой бы тоже так стонал, как баба?
– Добавьте ему больше смазки, что ли. На сухую попробуй вытерпеть такой болт!
– Нифига себе, вот это елдак!
– Просто слоновий ***!
Руцев поднялся, не в силах более выносить измывательств над человеком, но постоял немного и упал обратно на стул.
Хранитель тем временем снимал все на старую пленочную камеру и приговаривал:
– Для семейного архива мистрисс Эльвиры!
Наконец, явилась мистрисс Эльвира. Руцев без труда признал в ней помощницу княгини Анастасию. Теперь ее тело обтягивал розовый латексный костюм, волосы были собраны сзади в тугой пучок, глаза жирно обведены черным, а на ее запястье покачивался легкий хлыст.
– Кое-кто из вас уже знает предысторию шоу, – мистрисс Эльвира с тонкой улыбкой поглядела на Руцева. – Герой нашего  шоу не умеет готовить, но очень хочет научиться. Сегодня мы вместе приготовим очень простое блюдо – гречневую кашу. Начнем, так сказать, с азов. Но не пустую гречку, а с белковым соусом. Итак, пока блюдо готовится, давайте познакомимся. Я – мистрисс Эльвира. Обращаться ко мне прошу всегда на «вы» – мистрисс или госпожа Эльвира. И никак иначе. Благодарю вас, друзья, за понимание. А как зовут вас? – обратилась она к блондинке в обтягивающих джинсах.
– Вероника.
– Почему вы здесь, Вероника? – спросила мистрисс Эльвира.
– Мне интересно узнавать что-то новое и открывать в себе разные стороны, – сказала она.
– Прекрасно, Вероника. Дорогие гости, берите стулья и садитесь поближе. Будьте как дома, – на этих словах Илья завыл таким жалобно-надрывным воем, что некоторые гости переглянулись.
– Не волнуйтесь, – успокоила их мистрисс. – С ним все в порядке. Размерчик сегодня, правда, великоват. У него, кажется начались внутрианальные судороги. Ну, что ж поделать! Какой привет, такой и ответ, дорогие мои.
– Он должен кончить попкой, – прошептала рыжеватая девушка своей соседке.
– Что, совсем без фрикций члена? – отозвалась та.
– А как? У него же руки прикованы.
– Жесть.
После знакомства с гостями мистрисс Эльвира пожелала ответить на их вопросы. Начинающих тематиков в основном интересовала практическая сторона дела.
– Как и всякий бизнес-проект, – говорила мистрисс Эльвира, угостив гостей чаем, – открытие своей БДСМ-студии требует вложений, если вы планируете работать в премиум-сегменте. Замызганное помещение или комната в панельной однушке с маминым ковром на стене не подойдет: состоятельные клиенты взыскательны не только к внешнему виду своей госпожи или господина, но и, конечно, к их обиталищу.
Между тем колесо остановилось, стрелка указала на сектор «Удушение в ведре с помоями». Мистрисс Эльвира предложила другой вариант: отхлестать Илью плеткой или любым предметом в студии, какой понравиться гостю.
Со смущенными лицами, опустив глаза, гости стояли перед столами с пыточными девайсами. Блондинка в обтягивающих джинсах вышла вперед, взяла плеть и стала бить пленника, неумело вскидывая руку. С первыми же ударами Илья заревел так, что блондинка опустила руку и поглядела на мистрисс Эльвиру. Та забрала у нее плеть и сказала:
– Ты правильно сделала, что остановилась. Важно всегда чувствовать клиента, его болевой порог. На время сессии клиент становится вашим партнером. И я вам скажу – намного более интимным, чем кажется на первый взгляд. Постарайтесь проникнуть ему в голову, неважно, мужчина это или женщина. Узнайте о его закоренелых страхах и давних обидах. Спросите у него, когда он был по-настоящему счастлив? Если перед вами классический сабмиссив – не оголтелый раб, готовый бегать на четвереньках по студии и лизать все подряд, а тонкий, ранимый, глубоко таящий в себе прекрасную женскую душу саб, возможно, с мазохистскими наклонностями, то вам несказанно повезло. Пусть я говорю сейчас о собственных пристрастиях, да, я люблю слегка мазанутых сабов-пажей с потребностью феминизации и воспитания, но поверьте – среди них встречаются самые интересные и интеллигентные клиенты. Как говорит одна моя знакомая мистрисс, интеллект и интеллигентность – лучшие девайсы.
Мистрисс Эльвира начала охаживать плетью бока и спину закованного Ильи. Он ревел и бился от боли, но ничто не могло смягчить ее хлестких ударов.
– Флагелляция, или бичевание, один из древнейших способов подчинения и наказания, – сообщила мистрисс Эльвира в завершении мастер-класса.
Колесо завертелось снова. Машина заработала. Илья уже не мотал головой, как бык, которого ведут на убой, его стоны из докучливого нытья превратились в глубокий непрерывный однотонный рев, словно пастуший рог собирал стада где-то на туманных холмах Ирландии.
– Час кормления приближается! – возвестила Эльвира и глаза ее блеснули инфернальным огнем.
Студию наполнили могучие волны торжественной музыки. Над волнами выпрыгнул, как рыба, чей-то вопрос: «А правда, что он ваш муж?» – и безответно скрылся в глубине.
– Сейчас совершиться семяизвержение самца, без помощи вагины или рук, – объявила мистрисс Эльвира в микрофон. – Все его существо уже сосредоточено в простате – втором сердце мужчины. Слышите этот могучий рев? Не такой же ли рев исторгал из себя древнеримский медный бык с заключенным в нем человеком, под брюхом которого полыхал костер? Душа требует свободы! Свобода требует энергии! Энергия это пища! Пищу нужно добыть и приготовить! Наш сегодняшний шеф-повар уже готов представить нам свое блюдо с белковым соусом. Дамы и господа, встречайте – его кулинарное вкуснейшество, король Илья Гладкояйцевич Оооооааааээээ, – пропела мистрисс Эльвира довольно сильным голосом, пародируя рев Ильи. – Так кричит душа, что ищет выхода из тюрьмы обыденности, что жаждет вырваться из пут социальных условностей. Что-то наш король заставляет себя ждать, пора бы уже. Давайте его поддержим: все вместе, громко! Ко-роль, ко-роль, ко-роль! Хлопаем! Дружнее! Ко-роль! Ко-роль! – мистрисс Эльвира хлопала в ладоши вместе с гостями, скандируя «ко-роль», в то время как монаршая особа истошно ревела и никак не могла разрядиться.
– Ему нужна помощь, все же это его первый кулинарный эксперимент, – сказала мистрисс Эльвира, присела к Илье и сняла со своей правой руки розовую перчатку. – Итак, друзья, внесем последний штрих, как говорится, final touch, – она взяла двумя пальцами член своего супруга и направила его в тарелку. От прикосновения он исторг глубокую и протяжную любовную песнь благородного оленя где-то высоко в горах.
Мистрисс Эльвира убрала из-под него тарелку с политой соусом гречкой и выдернула подпорки, которые не давали ему упасть с ослабевших рук. Он рухнул на пол, продолжая трубить песнь радости и свободы.
Мистрисс Эльвира взяла в руки микрофон:
– Свершилось! Мир людей и мир дикой природы связаны воедино волей творца. И горе тому, кто посмеет этому воспротивится. Наш кулинарный гений поистине вдохновлен красотами высокогорных пастбищ, где тучные стада наслаждаются сочными травами и чистотой ручьев. Вы, верно, хотите знать, что твориться сейчас в душе нашего героя?
– Да, да! Хотим! – раздались голоса.
– Я расскажу вам. Сделайте музыку тише! – обратилась она к хранителю в мантии. – Но перед этим, дорогие гости, хочу вас немного отвлечь. Человек, которого вы видите сейчас на полу в таком неприглядном виде, действительно – мой муж, фотограф, художник и просто приятный человек. Я хочу познакомить вас с некоторыми его произведениями. Одно из них вы можете видеть у дальней стены: кресло с перекладиной на спинке. Оно называется «Кресло-крест». Если хотите, вы можете присесть в него, раскинуть руки, как бы в распятии. Это кресло раба. Руки привязываются к перекладине; снизу, через отверстие в сидении, можно работать с гениталиями и анусом.
Гости обступили кресло-крест – обычное на вид офисное кресло на четырех ножках с толстым деревянным бруском на спинке. Внимание гостей также привлекла картина в массивной раме, что висела над креслом.
На картине была изображена пара на веранде кафе. Молодой человек в белой рубашке и светло-голубом пиджаке сидит напротив девушки в легком летнем платье. Зритель без труда узнал бы в изображенной красавице юную мистрисс Эльвиру. Однако, художник придал ее лицу фантастическую, страшную и величественную особенность – в ее левой щеке зияет огромная дыра, в которой виднеется космическое пространство со звездами и галактиками. Молодой человек сидит к зрителю вполоборота, нельзя сказать, что выражает его взгляд. Возможно предположить по его вытянутой руке, что стремиться к девушке, что эта красавица с милой улыбкой – его возлюбленная. На это также указывает красная роза, что стоит тут же в вазе. Влюбленный юноша в порыве нежности тянет руку к девушке, плоть с руки срывает мелкими кусочками и уносит в космос, зияющий в щеке дорого существа. Влюбленный, по всей вероятности, понятия не имеет, что происходит с его рукой, в то время как пальцы его уже представляют собой голые кости.
Под картиной стояло название: «Ты – космос».
Гости с интересом разглядывали также и другие работы художника, висевшие на стене: портрет мистрисс Эльвиры в стиле Энди Уорхола; репродукция рекламы духов «Рождение Венеры» 1963 года: мистрисс Эльвира в образе обнаженной Венеры с ракушкой Shell на причинном месте, покрытая с ног до головы логотипами брендов и другие.
Мистрисс Эльвира вернулась к своему мужу; он уже успел немного прийти в себя. Он лежал в неудобной позе с прикованным к полу руками и что-то мычал сквозь балаклаву.
– Ты проголодался? – спросила мистрисс, поглаживая его по голове. – Время обедать. Твоя гречка ждет тебя. – Илья замотал головой. – Что-что? – сказала мистрисс Эльвира. – У тебя что, крышу снесло от твоих кулинарных успехов, что ты мотаешь головой, как тупой осел? – она взяла в руку увесистую палку. – Тебя от****ить? Выбить дурь из тупой башки? Да? – она несколько раз ударила супруга палкой по бокам. – Закрой, пожалуйста, пасть и не реви. Я еще не рассказала гостям, куда тебя унесло, пока мы смотрели твои картины, кретин.
Гости тем временем вернулись на свои места и видели все, что мистрисс Эльвира делала со своим мужем. Никто из них не проронил ни слова. Мистрисс Эльвира открыла замок балаклавы на затылке, приподняла ее до носа, и стала кормить упирающегося мужа гречкой с его спермой, ложка за ложкой, он ел, давился, кашлял, расплевывая гречку по сторонам, мистрисс Эльвира била его за это палкой, он плакал и кричал, но ел, жрал из рук своей хозяйки блюдо окончательного позора и унижения.
Гости стояли немой стеной, наблюдая за кормлением мужа. Совсем еще юная девушка в зеленой кофточке не выдержала и выбежала из студии, закрыв лицо руками. Мистрисс Эльвира проводила ее холодным взглядом:
– Добровольность – это главный принцип нашего сообщества, друзья. Если кто-то не одобряет, что я кормлю принадлежащего мне раба, забочусь о нем, вы также можете покинуть студию.
Никто больше не двинулся с места.
– Вот и прекрасно, – с улыбкой проговорила госпожа, сунула в рот мужу последнюю ложку, вытерла ему губы платком и уложила его голову себе на колени.
Заиграла легкая, как полет мотылька, мелодия. Мистрисс Эльвира заговорила тихим чувственным голосом:
– Вы хотите знать, что чувствовал наш повар, когда лежал тут, пока мы смотрели его работы?
– Да, да, госпожа!
– Когда он лежал тут на полу, он слышал мой голос, слова достигали его слуха, но едва ли он понимал их смысл. Мир для него как будто остался где-то внизу, где слова имели смысл, а боль причиняла страдания. Он пребывал в том состоянии, граничащем с полной потерей сознания, какое тематики называют «сабспейс». Космос, чувство бесконечности, абсолютная внутренняя свобода, нирвана, комната блаженства без стен и потолка... Вон там вспыхнула сверхновая, вон там галактика погрузилась в черную дыру. Ни звука, ни всплеска, ни всхлипа. Только падающая с ресницы слеза летит так долго, что секунда кажется вечностью. Ну, или капля соуса, падающая в тарелку…
Мистрисс Эльвира заглянула мужу в глаза:
– Дорогой, я все правильно сказала?
Он приподнял голову, но тут же уронил ее обратно. Супруга встала и бросила ему полотенце:
– Прикрой срам, негоже валяться перед гостями в таком виде.
И обратилась с улыбкой к зрителям этого жестокого спектакля:
– Может быть, среди вас есть кто-то, кто хотел бы испытать на себе его муки? Разделение на верх и низ, на господина и раба иногда лишь условность. Я знаю успешных господ, практикующих поведение подчиненного раба. И наоборот. Среди моих рабов есть весьма властные господа, – она обвела гостей испытующим взглядом. – Ну, что ж. Если все из вас уже определились со своим позиционированием в Теме, можем приступить к следующей части наших занятий...
Руцев вышел в коридор, его руки мелко дрожали. Толкнул двери в зал, очутился в толпе отдыхающих, его пихнул в плечо проходивший мимо мужчина. Световые пятна закружились у Руцева перед глазами; он шарил вокруг руками в поисках стула, наконец, сел за стол, долго тер глаза, прежде чем смог что-либо различать. Гости веселились, плясали под ретро-шлягеры, кто-то спорил в углу о роли Папюса в популяризации оккультных наук; на сцену поднялась дама в пышной шляпе с качавшимися огромными перьями и стала петь в караоке – настолько невпопад, что всем было очевидно, что она мертвецки пьяна.
Руцев потянулся взять шампанское с подноса официанта, неловким движением смахнул бокал на пол, бокал со звоном разлетелся на осколки. Ему подали другой, он осушил его залпом. Хотел встать, чтобы вернуться в переговорную, где он оставил профессора и княгиню Марьяну, но не смог подняться со стула, внезапная сильная слабость сковала его. Он уперся лбом в руку на столе, сплюнул на пол, растер плевок ботинком и стал чему-то тихо смеяться. Перед его глазами стояли глаза Ильи – две смрадные теплые лужицы мочи йоркширской овечки. «Бэ-э-э, бэ-э-э», – пела в караоке дама в шляпе с перьями. Руцев смеялся, его плечи тряслись. Его похлопали по плечу, он приподнял голову: сотрудник в черном сообщил, что княгиня Марьяна ищет его, она ждет в переговорной. Сотрудник помог ему встать. Руцев оперся на его руку и побрел, покачиваясь, через зал с танцующими.