Идеальный розовый. Главы 34 - 43

34

Княгиня Марьяна распорядилась достать к утру все необходимые детали для старшипа и передать их оставшимся у нее переночевать Руцеву и профессору. На следующее утро они погрузили в свой фургон пять ящиков деталей, намного больше, чем они рассчитывали. Руцев горячо благодарил княгиню и обещал заплатить ей оставшуюся часть денег как только раздобудет их у своих друзей. Княгиня кивала утвердительно на все его обещания, хотя выражение ее лица говорило, что он не получил бы ничего, если бы не Василий Валерьевич. Руцев не знал, о чем они говорили в его отсутсвие, да ему было это неинтересно. Он должен был признать, что без помощи профессора он бы искал эти детали очень долго и неизвестно еще, нашел бы. Отправился он в обратный путь в совхоз им. Ильича в отличном настроении, готовый приступить к работе над старшипом немедленно.
Василий Валерьевич выражал осторожный оптимизм относительно починки старшипа, говорил, что торопиться не стоит, советовал подходить к делу основательно и, чтобы сэкономить деньги, не привлекать помощников к ремонту, а справляться самим. Профессор вознамерился загрузить в свой компьютер большой объем данных по ракетостроению и прочей нужной технической документации. Руцев уже считал недели и дни, когда они смогут стартовать к «Эдему».
 Они вернулись в совхоз к полудню и не застали Феликса дома. Жираф проснулся рано, позавтракал остатками вчерашнего ужина и удалился, не разбудив Хельгу. Руцев выслушал ее рассказ о Феликсе с интересом, посетовал, что не успел с ним познакомиться. Профессор выразил осторожное недоумение, с чего это вдруг модификант так скоро решил распрощаться со столь гостеприимной хозяйкой. Хельга лишь пожала плечами. Феликс понял ее интерес к нему примитивно, по-плотски, это ее не оскорбило, лишь опечалило. «А чего я хотела? – говорила она себе. – Это моя неисправимая наивность!»
Последующие дни она провела в тягостных размышлениях о своем будущем. В один из таких дней, когда Руцев с профессором уехали во Внуково, где в подземной шахте был спрятан старшип, который должен был доставить их на «Эдем», она тщательно убрала дом, приготовила обед и стала собирать дорожную сумку. Ей вдруг представилось, что она как можно скорее должна повидать Машу, племянницу Руцева. Она не планировала задержаться в Больших Вяземах дольше трех дней.
Она вышла во двор, ветер подхватил полы ее длинного одеяния, сплошь усеянного розовыми бантиками и узелками, и зашагала вдоль дороги в сторону станции метрополитена, где, как она слышала, можно найти такси.
Хельга шла по усыпанной гравием дорожке, чуть припорошенной снегом; было тепло, снег таял под ногами, порывы ветра поднимали его над землей и кружили в воздухе, как праздничный конфети. Хельга улыбалась этому снегу, своим воспоминаниям о зимней поре своего детства, шла легко, сумка была едва ощутима на плече, ветер прижимал розовые бантики и ленточки к одеянию, толстая подошва теплых ботинок мелькала под длинными полами…
Мимо проплывали, как декорации спектакля о дне сегодняшнем, бетонные заборы, железные русла толстых ржавых труб, тянущиеся в метре над землей, вознесенные буквой «П» над дорогой, прячущиеся в кирпичных низеньких будках без окон и дверей и снова убегающие в серую, загроможденную монументальными строениями даль.
Ходьба прогнала из Хельгиной души все мятущееся, пугливое, неясное, порожденное страхом. Ее дыхание ровными взмахами больших крыльев почти поднимало ее над землей, она шла легко и беззаботно до самого угла кирпичного корпуса, за которым дорожка делала крутой поворот и упиралась в разбитые стеклянные двери входа в метро.
На парковке перед станцией стояли несколько ветхих электрокаров. Зябнущие на ветру в коротких кожаных куртках водители теснились под козырьком метрополитена, курили, заговаривали с редкими прохожими, предлагая довезти за недорого и провожали тяжелым взглядом тех, кто торопливо и небрежно отделывался от них.
Когда Хельга подошла к их тесной стайке, водители умолкли, все как один разглядывая ее необычный наряд. Первый заговорил пожилой осетин – самый старший из них:
– Мадам! Куда надо?
– Мадам надо в Большие Вяземы. За сколько сможете?
– Большие Вяземы стоят восемь тысяч.
– Ой, как дорого, – сказала Хельга и робко улыбнулась. – Может быть есть, кто согласится за три…
Среди водителей пробежал незлобный смешок, они закачались на каблуках своих черных ботинок и задымили сигаретами еще пуще.
– Можно высадить где-нибудь рядом, необязательно в сами Вяземы… – с отчаянием проговорила Хельга. На нее смотрели несколько пар желтоватых выпуклых глаз – и во всех читалась сочувственная брезгливость.
– Можно… – неожиданно сказал кто-то из них. Хельга не видела говорящего, она стала искать его глазами в толпе, нашла по обращенным на него взглядам – небольшого человечка в кожаной кепке и с хитрой улыбкой на тоненьких губах.
– Можно на жирафе доехать! – добавил небольшой человечек. Сдержанный смех прокатился среди его сородичей. Послышались возгласы одобрения, кто-то уже спешил за угол, откуда тянуло жиденьким дымком мангала.
Из-за угла на кривых крепких ногах, обтянутых джинсами, вышел Феликс. На нем была толстая клетчатая рубаха навыпуск, через плечо была перекинула кожаная сумка-кошелек, на ногах чернели ботинки с обтертыми носами.
– Феликс, возьмешь даму за трешку до Больших Вязем? – весело крикнул кто-то из водителей.
Феликс поскреб рукой свою пятнистую шею над воротником рубахи. Хельга вспомнила, как лежали на зеленоватом стекле бутылки эти длинные узловатые пальцы с выпуклыми, как раковина, ногтями. Она сделала над собой усилие, чтобы вдохнуть воздуху в стесненную волнением грудь, расправила плечи и прямо, даже с некоторым вызовом поглядела на Феликса:
– Добрый день! Как это вы так незаметно покинули нас? Даже не попрощались!
– Пошли, – обронил Феликс и направился враскачку обратно за угол. Хельга последовала за ним.
В толпе что-то сказали на осетинском, кто-то засмеялся липким дурным смехом.
Зашли за угол. Феликс взял с мангала шампур с шашлыком и протянул Хельге.
– Поешь. Ехать долго.
– Я слышала – часа три с половиной, – Хельга взяла шампур и осмотрелась.
– Пять. Не меньше. Дороги нормальной нету.
Феликс взял шампур с шипящими кусками мяса, подул сильно на него, подобрал свои большие губы с множеством мелких мягких волосков, обнажил желтые крупные зубы, ухватил ими весь кусок целиком, сорвал его с шампура и, покатав его туда-сюда на черном языке, стал сочно и мощно перемалывать его своими коренными. Хельга есть не хотелось. Она искоса поглядывала на Феликса и не могла взять в толк: он ее узнал или нет?
– Что-то я не голодна пока, – она отложила шашлык.
Феликс позвал водителей к мангалу, каждый взял себе по шампуру, расселись кто где, переговариваясь на осетинском, смеясь негромкими голосами, поглядывая изредка в сторону стоянки, где Хельга с Феликсом усаживались в угловатый электрокар с прозрачной крышей.
– Второй раз тебе помогаю, – сказал Феликс, когда они выехали на дорогу.
– Я думала, вы не вспомните.
– Может, и помнить нечего, – глухо, едва шевеля губами, проговорил Феликс.
– А мне есть что.
– Неужели, – усмехнулся жираф.
– Вы мне не верите?
– А мне-то что, я тебя второй раз в жизни вижу. Я тебя почти не знаю. Беспомощная ты какая-то. Второй раз тебя встречаю и второй раз ты какая-то беспомощная…
– В тот раз, с тяжелой тележкой – да, я согласна. Помощь была мне нужна. А сейчас – вы сами решили ехать. Я бы обошлась и без вашей подачки.
– О, как заговорила наша дамочка! – Феликс быстро повернул к ней голову. – За шашлык еще сверху триста, будьте любезны. Тут вам не «ол инклюзив».
– Да пожалуйста. И учтите, если перейдете грань, у меня есть чем остудить пыл любого нахала. Просто знайте это.
– Ну да, куда же мне! С моей-то пятнистой шкурой.
– Ой, только не надо несчастного из себя строить. Поди на перевозках отлично наживаетесь. Мне ваши друзья за восемь тысяч ехать предлагали. Ну, не грабеж ли!
– Они мне не друзья, – зевнув, сказал Феликс.
– Это все равно.
– И куда тебя одну такую отпустили? – тихо проговорил Феликс.
– Я сама поехала. Разрешения ни у кого не спрашивала.
Феликс ничего не ответил, все так же спокойно поворачивал руль, объезжая кучи ржавого хлама и воронки от взрывов.
Долгая дорога утомила Хельгу. К обеду она пребывала в полусонном тяжелом унынии, голова ее разболелась, руки мерзли, хотя в машине было тепло. Она то проваливалась в забытье, то просыпалась, когда качало на ухабах. Феликс за несколько часов езды едва ли проронил несколько слов.
К вечеру добрались до Больших Вязем.
В сумерках подъехали к дому дяди Егора. Калитка была открыта. Двор был усеян раскиданными как будто во время сильной спешки предметами домашнего обихода. Замерзшие капли воды блестели на перевернутом вверх дном пластиковом тазу. Кремовая штора треугольником торчала наружу, зажатая в окне между рамами. Из пустой будки тянулась цепь и обрывалась на газоне – ни ошейника, ни собаки. Дом выглядел необитаемым, пустым. Дверь была опечатана полицией.
– Мне нужно попасть в дом, – сказала Хельга, попробовала открыть дверь, но она была заперта. Спустилась с крыльца и скрылась за углом.
Феликс закурил, огляделся кругом: ни прохожих, ни машин не было видно. Лишь ветер нарушал тишину, шелестя красно-желтыми листьями в ветвях. Город казался пустынным и покинутым, словно этот дом.
С заднего двора послышались глухие удары обо что-то железное. Хельга вышла на дорогу с оторванной дверной ручкой и спросила у Феликса лом. Лома не было.
– Там замок на двери. Можешь помочь?
Феликс достал из багажника ящик с инструментами и отправился с Хельгой на задний двор.
Замок не поддавался, пришлось изрядно повозиться, чтобы открыть дверь. Наконец, Хельга вошла внутрь. Осветила фонарем следы погрома. Взбежала по лестнице на второй этаж, распахнула дверь в детскую и застыла на пороге комнаты, где все было перевернуто вверх дном – точно так же, как внизу. Среди разбросанных кукол, плюшевых зверей, разрушенных кукольных домиков луч фонаря остановился на том самом розовом слонике, которого подарила Хельга хозяйке этой опустошенной неведомым ураганом сказочной страны. Хельга подняла слоника, сунула его себе за пазуху, прижала к сердцу. Обернулась на шум внизу – это Феликс поднимался по лестнице.
Она вышла к нему.
– Едем в полицию, – сказала она, глядя мокрыми глазами в черные глаза жирафа. Он едва успел посторониться, когда она решительно двинулась вниз по лестнице.

35

В коридоре участка перед пуленепробиваемым окном, за которым помещалась полнотелая и неулыбчивая дама, толпились посетители: старик с перетянутыми резиновым жгутом коробками на тележке, женщина в прозрачном дождевике, с расплывшейся тушью на глазах и зонтиком с поломанными спицами, несколько парней с добродушными лицами закоренелых пройдох, мать с младенцем в мешкообразной колыбели на груди, угрюмый безногий военный в камуфляже на костылях. На металлических стульях вдоль стены сидело еще с десяток граждан.
Хельга подошла к окошку и спросила, к кому обратиться по вопросу исчезновения людей.
– Аппарат не работает, – кивнула дама в сторону электронного терминала. – Вот номерок, ждите. – Она просунула в окно бумажный квадратик, на нем стояло «Б-056». – Хельга резонно заметила, что дело срочное, пропали люди, возможно, их похитили, ей нужен оперативный работник или кто-то, кто может принять заявление о пропаже людей.
– Вы родственница? – спросила дама.
– Нет… но я очень хорошо знаю этих людей, – поспешила ответить Хельга. – Или хотя бы скажите, где они? Ищут ли их? Девушка, миленькая, у кого я могу это узнать?
Дама опустила глаза в экран монитора. Хельгу кто-то легонько толкнул сбоку, она обернулась к сутулому человеку в пухлой спортивной куртке, с редкими длинными волосами на костлявом черепе и глубоко посаженными, умными глазами. На лбу его резко выделялась синяя жила. Он подманил к себе Хельгу худой бледной рукой с выпуклыми венами:
– Тут вам ничего не светит, – сказал он тихим внушительным голосом; легкая картавость, казалось, добавляла его словам достоверности. – Это не их компетенция.
– А чья это компетенция? – так же тихо спросила Хельга. Человек в спортивной куртке взял ее под руку своими тонкими холодными пальцами (Хельга словно почувствовала их холод сквозь рукав), отвел ее в сторону от окна и толпившихся посетителей и проговорил:
– Вам надо обратиться в Инициативу Спасения.
– Что это? – спросила Хельга, пытаясь высвободить руку из холодной хватки этих мертвенно-бледных пальцев. Человек в куртке не выпускал ее руку, прильнул близко к Хельге, она резко сорвала его руку со своей и строго поглядела на него. – Можете меня не трогать?!
– Инициатива Спасения даст вам ясность, по крайней мере, вы сможете выбирать, как вам действовать дальше, – отвечал он со снисходительной улыбкой. – Власти ничего вам не скажут, для них похищения – запретная тема. Будет ли вам угодно узнать, как найти нас? То есть – вступить в Инициативу…
– Да, мне будет угодно, – торопливо отрезала Хельга.
– Меня зовут Аркадий, – сказал он. – Идите за мной.
Они вышли из участка. Морозил дождь со снегом. В глубине проулка загорелись фары Феликсовой машины. Он подъехал вплотную к Хельге с Аркадием, мужчина заглянул в окно машины и многозначительно хмыкнул.
– Феликс модификант, – сказала Хельга. – Он помогает мне найти моих друзей. Вы покажете нам дорогу?
– Я не знал, что вы на машине. Зачем идти пешком, если можно ехать! – отвечал Аркадий, садясь в машину. – Сейчас все время прямо до перекрестка с церковью…
На окраине города Феликс остановил машину перед высокими воротами мебельной фабрики. Ворота отъехали в сторону. Во дворе никого не было, редкие фонари освещали промзону с погрузчиками, штабелями фурнитуры, канистрами с какой-то синей жидкостью и огромными контейнерами. Окна административного здания были так же темны, как и большая часть фабричной территории. Втроем вошли в неприметную дверь в торце здания, спустились на цокольный этаж. Аркадий три раза громко и с большими промежутками постучал в железную дверь. Девушка с угловатыми скулами и автоматом на ремне впустила всех троих внутрь просторного склада. За столами, освещенными подвесными лампами, сидели и стояли люди – вид имели самый разный: одни выглядели собранными, движения отмеряли скупо, говорили размеренно и основательно, другие были подвижные и суетливые, часто от них исходил смех и табачный дым, они не говорили, а кричали, громко кашляли, не могли усидеть на месте и производили всяческий шум.
Аркадий оставил Хельгу и Феликса ожидать на диване. Феликс поднял высоко ворот джинсовой куртки на овечьем меху, глядел прямо с неподвижностью статуи, лишь изредка прядал ушами, словно отгонял мух. Хельга принялась расправлять на своем одеянии розовые бантики и ленточки, потемневшие от мокрого снега. Вскоре к ним подошел молодой человек в костюме. У него было открытое лицо с приподнятыми, точно в вечном удивлении бровями, тонкий нос с горбинкой и тонкие губы. Его звали Никита, он был главным по работе с новыми участниками Инициативы Спасения.
– Именно участниками, да, – говорил он гостям приятным, хотя немного трескучим голосом. – Ведь слово «участие» предполагает деятельное соучастие, работу сообща в коллективе единомышленников. Поэтому я не люблю слово «член». Мы тут не заседаем на собраниях, мы действуем, – в конце этой речи Никита сделал широкий приглашающий жест в направлении склада, как бы предлагая гостям безотлагательно приступить к участию в коллективной деятельности.
– Мы тут прежде всего за результат! – заключил он наконец и сразу поскучнел.
– Вы знаете, где мои друзья? – спросила Хельга. – Я могу подробно описать, где они жили, как их зовут, возраст и…
Никита потер свою переносицу и сказал:
– Да у нас у всех тут куча информации. У нас у всех тут кого-то забрали. Похищенные ваши друзья теперь, скорее всего, где-то в подземных камерах «Новой жизни». Может быть в Москве, в районе их главного офиса на Китай-городе, но это вряд ли. Конечно, если они не какие-нибудь выдающиеся экземпляры, ну там, знаете, люди с феноменально высоким ай-кью или с огромной физической силой, – Никита умостился на подлокотнике дивана и свесил ноги совсем по-домашнему. В таком виде он был похож на большую хищную птицу. – А если ваши друзья – обычные люди, то скорее всего они в главном комплексе корпорации во Владимирской области. Отсюда  километров триста. Вы, может быть, знаете это место, – обратился Никита к Феликсу. – Там находятся лаборатории, где выращивают модиков.
– Знаю, – с неохотой отвечал Феликс.
– Но… – Хельга глубоко дышала, на ее лице нетерпение соперничало с негодованием оттого, что никто до сих пор не задал главного вопроса, требовавшего, как легкие кислороду, главного ответа: – Зачем? – вырвалось у нее из груди. – Зачем корпорации или я не знаю кому там еще это надо, зачем похищать, увозить куда-то невинных людей, а главное – зачем похищать детей? Вы знаете, Никита? Скажите, зачем?
Никита пожал плечами.
– Да кто его знает! Давайте я вам лучше покажу, как у нас тут все устроено, – он поднялся и уже готов был идти показывать, как все утроено, но Хельга не пошевелилась. На мгновение в ее глазах промелькнула растерянность, но в следующую же секунду она собралась и сказала:
– Вы не знаете, зачем похищают людей, или не хотите говорить?
– Спросите лучше у них, – Никита показал на людей вокруг одного из столов. – Это родственники похищенных. Вот они с вами поделятся своими соображениями, а меня уж увольте. Говорю только то, в чем уверен: это дело рук «Новой жизни».
– А с чего вдруг такая уверенность? – спросила Хельга.
– Киборги-похитители собраны в «Новой жизни». Это подтверждено экспертизами.
– Может быть, их похищают для продажи за границу, – сказала задумчиво Хельга.
Никита устало вздохнул:
– Таких версий может быть миллион! Если есть желание их обсуждать, милости прошу к столу с родственниками. Да, прошу меня извинить: неотложное дело. Надеюсь, Инициатива будет вам полезна. Будьте как дома! – Он удалился быстрыми шагами, озабоченно листая свой блокнот.
– Сбежал, – сказала Хельга и присела на диван.
– Ты его доняла, – сказал Феликс. – В общем, тебе бы в опера надо – колоть рецидивистов. Капитан Хельга – гроза организованной преступности.
– Да ладно тебе! – засмеялась Хельга. – Почему ты решил остаться со мной?
– Чтобы не встретить тебя опять где-нибудь на дороге с надписью на картонке: «Нужна помощь!»
– Ну-ну, размечтался! А за помощь спасибо. И что привез меня сюда задешево – отдельное мерси.
Хельга направилась к столу с родственниками похищенных. Они радушно приняли ее в свой круг. Предложили поесть ей и ее спутнику, Феликсу, оставшемуся на диване. От них она узнала, что похитители из «Новой жизни» работают над какой-то секретной военной правительственной программой. Что именно представляет из себя программа, никто толком не знал. По другой версии – на людях проводили какие-то страшные эксперименты (детей, утверждали сторонники этой версии, забирали вместе с родителями и опекунами, чтобы создать тем максимально комфортные условия проживания, так сказать, в кругу семьи). Были и другие, совсем уж экзотические версии, наподобие той, что высказал один седовласый старик: похищения – масштабная инсценировка с целью отправить простых людей на «Эдем». Таким образом, утверждал он, становится понятным, почему правительство, зная о похищениях, не предпринимает никаких видимых мер по их расследованию. И совсем скоро, настаивал старый оптимист, мы с облегчением узнаем, что «с пропавшими родными все в порядке, оттягиваются, родименькие, на «Эдеме» по полной» (зачем властям понадобилось отправлять простых граждан на «Эдем» – символ богатства и преуспевания – он не пояснил. Да никто и не спрашивал). Снисходительная улыбка не сходила с лиц слушателей, когда говорил старик.
– На «Эдем» уже несколько лет никто не летает, – заметил полнотелый парень в очках и с густой щетиной на пухлых щеках. – Кроме «прыгунов». Но про них не известно, долетел кто-нибудь или нет. Связи-то с ковчегом нет.
– Это мы знаем, – отвечал ему старик. – А вот всё ли мы знаем, это другой вопрос!
Парень поправил очки, наклонился к Хельге и прошептал:
– Это наш главный конспиролог: святая вера, что у правительства все под контролем, а если где-то провал, значит, так все и было задумано, – он протянул Хельге руку. – Я вас тут не видел раньше. Я Иштван.
Хельга подержала его теплые пальцы.
– Не хотите кофе? он у нас бесплатный и довольно вкусный.
Они прошли через зал к кофемашине, наполнили стаканчики и сели за стол.
– Я болгарин, – сказал Иштван. – Родители переехали в Россию, когда мне было двенадцать, – Иштван кивнул в сторону Феликса. – А он с вами?
– Со мной, – отвечала Хельга.
– Крутой модификант! Я жирафа еще не встречал. Кошки в основном попадались. Медведя, кстати, тоже видел. Он работал кассиром в супермаркете. Очередина к нему была – километр. Все хотели на мишку посмотреть.
Иштван умолк, по затуманенному взгляду его Хельга поняла, что он вспомнил что-то еще. Задумчивость его наконец прервалась нервической усмешкой. 
– У меня забрали родителей и сестру. А у вас?
– Забрали семейную пару и одну девочку, но она не дочка им. Племянница моего друга. Они ей вместо родителей. Ее родители погибли на войне. Вот эту пару с девочкой забрали. Обычно же забирают родных, маму, папу и ребенка. Но тут по-другому, почему так?
Иштван задумался.
– Странно. Я тоже думал, что забирают только семьи. Может быть для похитителей не столько важны кровные связи, сколько настоящие, эмоциональные. Или может быть тут какое-то исключение. Или ошибка. Киборги ведь бывает тоже ошибаются.
– Расскажи мне про них, – попросила Хельга.
– Про киборгов? Ну, они очень сильные, выносливые, умные. А главное, у них, в отличие от роботов, есть человеческие качества. Например, интуиция, хитрость, смекалка, взаимовыручка… При этом они обладают всеми преимуществами роботов, молниеносно принимают решения, когда этого требует ситуация, например, во время боя. Что еще сказать… Киборги отличные солдаты и бойцы, вот только есть у них один изъян, что мешает им стать идеальными машинами убийства.
– Какой же? – Хельга бросила взгляд на Феликса: он дремал, откинувшись на спинку дивана.
– Киборги сохраняют сознание человеческой личности. И это делает их непредсказуемыми. Ну, например, какое-нибудь воспоминание из прошлой, человеческой, жизни может вывести киборга из повиновения программы-хозяина. Эта программа контролируют сознание киборгов, но все же иногда происходит сбой в системе. Бывали случаи, когда киборги защищали своих жертв вместо того, чтобы уничтожить. Инженеры объясняют это заводским браком, некачественной прошивкой... Но мне кажется, человеческая личность борется с компьютерной программой внутри еще не до конца погибшего разума.
– Придет время, – сказала Хельга, – и киборги с роботами полностью заменят собой человека.
– Возможно, – сказал Иштван. – Мой отец турок, – вдруг признался он. – А мама болгарка. Их увезли с моей сестренкой, когда я был в универе. Я вернулся и даже не сразу заметил, что их похитили. Подумал, все просто куда-то ушли. Только на кухне беспорядок был необычный. Там-то, как мне потом объяснили, и произошла борьба.
– Мне очень жаль, – сказала Хельга, хотела накрыть своей ладонью руку Иштвана, но сдержалась.
– У меня есть теория! – воскликнул он, словно воспрянул после тяжелых воспоминаний. – «Новая жизнь», конечно, работает на правительство. Или, скажем так, на его определенную часть. Я думаю, кто-то на верху устраивает свои бюрократические делишки с помощью корпорации: например, заселение Сибири и Дальнего Востока. А проблема тут очень серьезная. Китайцев там до войны было раз в 10 больше, чем россиян. А сейчас даже боюсь представить, сколько. И если не предпринять что-то, мы очень скоро совсем потеряем эти территории. А что тут можно сделать? Добровольно никто не хочет переезжать в суровый климат. Ну все же людей можно понять! Но и делать что-то надо. Были у нас стимулирующие программы для переселенцев, денег туда вбухали – миллиарды, а результата нет. Вот и придумали такой план. Собрать побольше народу и отправить в тайгу.
– Если все так, – сказала Хельга, – то это одно большое преступление.
– Ну это как посмотреть. Кому преступление, а кому государственные интересы. Кроме того, мы же не знаем, что могли пообещать переселенцам за их лояльность. Может, им еще крупно повезло! Хотя это, конечно, вряд ли.
К ним подошла женщина в пуховом платке, с круглым лицом и мягким взглядом больших глаз:
– Вот, поешьте, – она положила на стол завернутый в бумагу кусок чего-то мясного, полбуханки хлеба, лоток со свежими овощами: помидоры, огурцы, пучок петрушки с луком. – Если поедете завтра на митинг, я вам еще с собой положу.
– Да, завтра собираемся у офиса «Новой жизни» на Китай-городе, – сказал Иштван. – От нашей Инициативы будет человек тридцать. Будем требовать вернуть наших родных и провести прозрачное расследование. Переночуем здесь. У нас есть раскладушки, одеяла. Вы поедете?
– Даже не знаю, – Хельга бросила взгляд на дремавшего Феликса. – Если это как-то поможет узнать, где похищенные… Я подумаю, хорошо? – улыбнулась она Иштвану. Краска поднялась по его щекам к самим глазам. Он принялся быстро разворачивать сверток с беконом, женщина в платке раскладывала пластиковые тарелки и приборы на столе.
Хельга подошла к Феликсу, присела рядом:
– Завтра будет митинг у офиса «Новой жизни». Зовут нас.
Феликс приоткрыл глаза и усмехнулся.
– Твой новый подопытный друг зовет?
– Вот уж не ожидала такой язвительности от вас!
Хельга вернулась к столу и сказала Иштвану, что она поедет на митинг.

36

Их автобус подъехал к площади перед офисом «Новой жизни», когда туда уже стянули значительные силы полиции и ОМОНа. На соседних с площадью улицах было много людей, ожидающих чего-то, наблюдающих за теми группами митингующих, которые были главной мишенью полиции. Хельга с Феликсом направились в сторону офиса «Новой жизни», справа и слева омоновцы подтаскивали железные ограждения, чтобы не дать митингующим объединиться в большую группу. Люди все прибывали, уже начались первые задержания. Мимо Хельги четверо закованных в латы омоновцев пронесли за ноги и за руки тощего юношу. Чей-то настойчивый голос в громкоговорителе снова и снова требовал от митингующих разойтись. Хельга с Феликсом подходили все ближе к зданию офиса. Дальше идти было опасно: крепкие ребята в спортивных костюмах и балаклавах подбегали к митингующим, наносили удары дубинками и сразу же отбегали за ряды ОМОНа.
Толпа колыхнулась, дрогнула и стала отодвигаться от здания офиса единой массой, будто ее с той стороны, как гору щебня, подпирали бульдозеры. В просветах между митингующими мелькали шлемы ОМОНа, их черные латы и щиты с бойницами. Хельгу кто-то крепко толкнул в плечо, ее бросило на землю. Резкая боль в груди, затем оглушительный треск в ушах, будто над головой разорвалась граната. Хельгу поволокли по земле, ей было видно, что над ней идет какая-то борьба. Двое молодчиков в черных балаклавах дрались с Феликсом.
Он опрокинул на землю одного в балаклаве, коленом раздробил ему нос. Второй уже бежал на Феликса с короткой дубинкой, его остановил удар в гордо ребром ладони с длинными узловатыми пальцами, затем эти же пальцы схватили сжатый судорогой кадык. Феликс впечатал его в тротуарную плитку и стал бить в черную балаклаву с нарисованным черепом, удары сыпались один за другим. Подоспевшие омоновцы обрушили на Феликса электрические дубинки.
Хельга услышала над собой голос Иштвана:
– Поднимаем ее! – Хельгу подхватили под руки и побежали с ней к дворам. Удар по ногам свалил ее на землю. Рядом с ней, придавленный черной, в блестящей чешуе, ногой, что-то орал  молодой парнишка в сломанных очках. Хельга попыталась подняться, но получила удар дубинкой в живот. Двое омоновцев потащили ее в автозак.
В клетке на колесах задержанных было уже битком. Из окон с решетками было хорошо видно, как хватали и били митингующих, однако, внутри автозака страха не чувствовалось – стояла атмосфера сосредоточенного торжества, какая устанавливается в коллективе после хорошо выполненной работы. Все поглядывали друг на друга, как будто ища повод предложить помощь или поддержать словом. Вошли Хельга и Иштван – несколько голосов прокричали омоновцам: «Позор! позор!»
Хельга привалилась к окну, расслабилась, попыталась вытянуть ноги под сидением впереди, но боль в животе не дала ей этого сделать. Иштван осмотрелся, в его взгляде читалась решимость совершить что-то смелое и дерзкое – пусть только представится возможность.
– А где же ваш пятнистый друг? – спросил он Хельгу.
– Я его потеряла.
– Вы в порядке?
– Да, живот только болит. Ничего, пройдет.
Закованного в наручники Феликса вели через толпу. Перед ним мелькали напуганные лица митингующих, никто не ожидал такого жесткого разгона. Площадь медленно и неуклонно пустела. На бордюрах сидели раненые гражданские. Кому-то перевязывали голову бинтом. Волонтеры подносили воду и осматривали раненых. Громкоговоритель призывал протестующих разойтись. Феликса заперли в отдельной клетке в автозаке.

37

Хельга провела в следственном изоляторе около месяца, расследование по ее делу шло медленно, ей вменялось избиение сотрудника полиции (она якобы ударила омоновца в полной экипировке в живот ногой, отчего тот испытал сильные страдания), за это Хельге грозило несколько лет колонии строгого режима, к чему она уже внутренне приготовилась. Однако, все изменилось в одночасье, дело ее было прекращено за недостатком улик. Хельгу освободили накануне Нового года. Она в последний раз проследовала по тюремным коридорам и вышла за ворота, где ее ждал черный внедорожник. К великому ее удивлению из него ей навстречу вышел Руцев.
Внедорожником управлял хмурый человек с короткой челкой и в безупречном костюме. Он повез их в совхоз им. Ленина, но не по широкому проспекту, а объездными путями. Машина то и дело ныряла в арки дворов, протискивалась между тесно припаркованными автомобилями; несколько раз упирались в тупик, но водитель, хорошо знавший город, неизменно находил нужную дорогу. По обочинам Хельга видела сгоревшие машины, разбитые витрины магазинов и другие следы недавних беспорядков. Руцев рассказал ей, что беспорядки начались после того как на востоке столицы нашли убитой целую семью, похищенную ранее. Демонстрации родственников похищенных переросли в вооруженные столкновения с полицией, по всему городу действовали банды поджигателей, кто-то старательно подливал масла в огонь начавшихся протестов.
Вдруг в боковое окно с треском ударил булыжник. Руцев пригнулся, Хельга вскрикнула и схватилась за голову. Лишь водитель оставался невозмутим:
– Не бойтесь. Броня! – сказал он и прибавил газу.
Прибыли в совхоз уже затемно.
Дом внутри преобразился и теперь напоминал большую мастерскую: комнаты были заставлены различными механизмами и приборами, повсюду вились провода, в коридоре громоздились ящики, маркированные иероглифами.
Руцев пригласил Хельгу в комнату полюбоваться цветком в горшке, за которым он ухаживал уже целую неделю. Хельга с удивлением поглядела на Руцева, его полная гордости физиономия немного рассмешила ее. Она не знала, что и говорить. Руцев и комнатное растение – вот так дела!
– Это тебе, – сказал Руцев.
– Как мило! – отвечала она с улыбкой.
– Пойдем ужинать. Профессор должен скоро вернуться.
Хельга заметила на полу кухни следы профессорских гусениц. По словам Руцева, профессор внезапно открыл в себе страсть к готовке и теперь много времени проводит на кухне.
– Хотя готовит он ужасно, – признался Руцев. – Сначала я еще пытался что-то себе стряпать, но старик стал обижаться.
– А елочку тоже ты поставил? – Хельга дотронулась до колючей ветки.
– Да. Я дал себе слово, что ты будешь тут к новому году.
Хельга лишь улыбнулась.
– Расскажи хоть, как там жилось тебе, – сказал Руцев. – Не обижали?
– Нет, там очень много прекрасных людей. Даже надзирательницы. Они нас жалели. Бывало, конечно, по-разному. Я  ожидала встретить там что-то ужасное, бесчеловечность, грубость, душевную пустоту. Но оказалось, что даже в тюрьме, в чреве системы, люди могут оставаться людьми.
Хельга добавила, что почти не чувствовала тягот, потому что все ее мысли были о Маше. Но что она могла сделать? Оставалось плакать по ночам и быть сильной днем, чтобы поддерживать таких же, как она, несчастных женщин, совершенно бессильных как-то помочь своим похищенным родным. Да что там – помочь! Никто даже не знал, где их держат похитители.  По тюрьме ходили жуткие слухи, которым Хельга не хотела верить. Не могла. Она твердо знала, что Маша жива и что она ее найдет. Обязательно найдет. Говоря это, Хельга заметила, как слушает ее Руцев. Обычно он воспринимал ее слова вполуха, а тут – столько внимания… Уж не насмехается ли он над ней?
– Что – так интересно? – спросила она.
– Интересно. Ты говоришь, а у самой аж глаза светятся. Вот профессор вернется, спросим у него, может быть, у него есть какие-то мысли, как найти Машу.
– Мысли? – удивилась Хельга. – Ты что-то знаешь? Расскажи…
– Я нет; может быть – профессор. «Новая жизнь» его компания. Он сам все это придумал и построил…
– Саша, прошло десять лет!
– Ну и что, – возразил Руцев, – если бы ты видела, как его встречают его бывшие коллеги! Его помнят и ценят. Кстати, это он вычислил, где тебя держат. Я сразу же обратился к Мише. В общем, пришлось похлопотать, чтобы тебя выпустили.
– Я очень вам всем благодарна!
– Только не говори профессору, что я ругал его стряпню. Обидится.
– Если Василий Валерьевич может помочь, почему он до сих пор никого не нашел? – спросила Хельга.
– Профессор специально ведет себя тихо, чтобы не привлекать внимания, – сказал Руцев. – Если его враги узнают, что он теперь полноценный киборг, способный надрать кое-кому задницу, боюсь, они этого так не оставят. Люди, осудившие его, еще живы и они ничего не забыли.
Вернулся Василий Валерьевич. Привез к новогоднему столу фрукты, мясные деликатесы и выпивку. Вручил Хельге картонную коробку с елочными игрушками: он надеялся, что нарядить елку доставит Хельге много радости. Она ответила, что хотела бы сделать это вместе с Машей. Профессор замигал индикаторами, зеркальная сфера его небыстро завертелась, он отвечал на нетерпеливые вопросы Хельги, что пока что-то предпринимать для спасения девочки и ее опекунов опасно: на улицах орудуют банды преступников, на дорогах выставляются блок-посты, правительство вводит жесткие ограничительные меры, прежде всего, на передвижение. Ожидается введение комендантского часа. Василий Валерьевич, однако, обнадежил тем, что власти вот-вот возьмут ситуацию под контроль, после чего можно будет приступать к поискам Маши и ее семьи.
Хельга вышла на улицу, взяла горсть снега с деревянных перил и приложила к своим пылавшим щекам. Опять ждать. Ее нетерпеливое сердце уже не хотело мириться с ожиданием. Мороз усиливался. Редкие снежинки вспыхивали, пролетая мимо, в свете фонаря над крыльцом.
Руцев вышел на крыльцо:
– Ты расстроилась?
– Я понимаю, надо переждать. Но у меня уже не хватает терпения. Я уже готова идти пешком в «Новую жизнь» и требовать, чтобы они отпустили Машу. Они же могут отпустить хотя бы ее одну? Они все могут. А мы нет.
– Послушай, Хельга…
– Да я знаю, все знаю, Саш. Это я так, просто надо было выговориться. Просто надо было…
Руцев и Хельга услышали через неплотно закрытую дверь, как на кухне разбилась чашка.
– Профессор принялся за стряпню, – сказал Руцев.
– Значит, скоро летишь… – сказала Хельга.
– Да, – протянул Руцев, – полечу. А ты чем займешься?
– Не знаю. Думаю, скучать не придется. Я увидела за последний месяц столько несчастных людей, знаешь, по-настоящему несчастных, потерявших родных, в основном, несчастных матерей, словно их дети и внуки не убиты, а мучаются где-то каждую секунду, кричат, зовут на помощь, но некому прийти, потому что их никто не слышит. И вот ходишь целый день и думаешь одно и то же: а если Машенька жива, что с ней сейчас, сыта ли она, одета, не дрожит ли от холода, не измываются ли над ней в какой-нибудь чертовой лаборатории!
Руцев сделал нетерпеливое движение, но Хельга жестом остановила его.
– Дай договорю. И вот когда ты уже перебрал в голове все мыслимые варианты, что с ней, где она, наступает пора тихого, спокойного, безутешного отчаяния. Вот это и есть быть несчастным. Я поняла это. А то чем люди себе обычно голову забивают – это, я поняла, просто так, от скуки, – Хельга глубоко вздохнула. Вдалеке прозвучали глухие хлопки, похожие на выстрелы. Донесло лай собак.
– Я понимаю, – сказал, наконец, Руцев. – Вернее, примерно могу представить.
– Может, я слишком драматизирую, – сказала Хельга.
– Нет-нет, я видел, как вы играли с Машей…
– Она мне как дочь, она ведь могла быть моей родной дочкой. Да хоть и не родной. По-крайней мере, я всегда хотела иметь именно такую дочку.
– Ты ее увидишь, – сказал Руцев.
– Спасибо за поддержку, Саш, мне очень приятно твое участие, – Хельга выдержала паузу, поглядела в глаза Руцеву. Он слабо и неуверенно улыбнулся, набрал снега с перил и бросил снежок далеко за забор.
– А если в кого-нибудь попадешь? – улыбнулась Хельга.
– Ну, пусть бросит в меня, – весело и твердо отвечал Руцев,  глядя ей в глаза, словно вся его неуверенность улетела вместе с этим снежком. – Ну, что ж…
– Да, что же, пойдем в дом?
– Да, пойдем. Что-то наш профессор там наготовил?
– Это так удивительно, что он увлекся готовкой!
– А мне вот приходится все это есть, – поморщился Руцев.
– Ну перестань, – засмеялась Хельга. – Мне кажется, профессор просто возвращается к жизни.

38

За ужином, а также весь следующий день, 31 декабря, Хельга с Руцевым находились в каком-то особом настроении. Они ощущали в себе что-то новое, хорошее, дававшее силу, будто это новое вызревало глубоко внутри у них в течение разлуки и теперь просилось наружу могучим зеленым всходом.
После обеда Руцев почувствовал простую и неподдельную тоску, когда Хельга вышла из комнаты. Вот только что была тут, стояла рядом, что-то говорила, а теперь вышла – и нет ее, и это «ее нет» больно резануло по сердцу. Взволновалась кровь. Забегали глаза, ища ее. Не нашли. Надломилось что-то внутри и со вздохом опустилось вниз, на самое дно, примолкло.

Усмирен мужской опасный норов,
Не звучит утопленница речь.

Руцев ушел в душ. Под струями воды долго водил руками по голове, поливал лицо из душевой лейки. Безмысленно, беззвучно стекала вода по его плечам, безволосой груди…
Вечером завыли сирены и по громкоговорителям, установленным на броневиках, объявили о начале комендантского часа. Руцев стал заколачивать окна досками, профессор спустился в погреб на лебедке и занялся там приготовлениями на случай, если придется пережидать беспорядки в укрытии. Старый радиоприемник передавал обращение президента России: гражданам предписывалось оставаться в домах, не поддаваться на провокации, любыми способами содействовать сотрудникам полиции и росгвардии пресекать действия злоумышленников по дестабилизации обстановки.
В 23 часа собрались на ужин. На столе источали ароматный пар несколько блюд из картошки, свеклы и мяса; на широком блюде возвышался причудливым образом приготовленный салат, похожий на терем с резными огурцами, помидорами и сыром. Наученные даже на войне находить в суровой жизни крохи радости и тепла и беречь их, несмотря на поминутно грозившую опасность, Руцев и Хельга принялись на перебой хвалить профессора за его старания, пробовать то одно, то другое блюдо и восторгаться, пусть иногда и через силу, но все же – от искреннего желания сделать профессора соучастником жизни в той полной мере, какая была для него вообще возможна. Хельга и Руцев даже поглядели друг на друга с удивлением, не переигрывают ли они в своем восторге, но будто почувствовали оба, что еда была лишь предлогом излить ту радость, что испытывали их сердца в присутствии друг друга.
Руцев подарил Хельге пальто из лоскутов гладкой кожи и замши различных оттенков розового, лилового и коричневого.
– Потрясающая вещь! – говорила она, глядя на себя в зеркало. – И как сидит хорошо! Где ты его достал?
– Так, заглянул в пару мест, – отвечал Руцев, приблизился к Хельге и тут заметил на стуле ее старое одеяние с розовыми лентами и узелками. Как всякая старая вещь, оно приобрело еще более старый и изношенный вид после того, как хозяйка облачилась в обновку. Руцев увидел в этом брошенном одеянии минувший год с его борьбой, радостью, падениями и надеждой. Хельга улыбнулась Руцеву. Он уже знал, что за этим последует. Они обнялись и поцеловались.
– Ну вот, теперь точно – с новым годом! – улыбнулась Хельга.
– И тебя, – отвечал Руцев.
За первым коротким поцелуем последовали крепкие объятия и страстный долгий поцелуй.
– Прошу, поаккуратней там, – прошептала Хельга, когда Руцев, тяжело дыша, стаскивал с нее одежду на диване. – Я давно не была ни с кем…

39

Утром Хельга встретила профессора на кухне, куда она пришла попить кофе, пока Руцев еще спал.
– Доброе утро, профессор! – сказала она сквозь гулкий шум миксера, которым профессор взбивал крем.
Индикаторы на сфере профессора замигали, он выключил миксер и сказал:
– А у меня почти все готово! Я тут с семи утра. Обожаю 1 января. Еще находясь в человеческом теле, я всегда 1 января просыпался рано, выходил на террасу и оглядывал новый мир, родившийся под бой курантов. День рождения года. Новая точка отсчета. Даже у года есть день рождения. А у киборга? Как вы думаете, Хельга, когда киборг должен праздновать свой день рождения? – он стал перекладывать крем из глубокой миски на горячие коржи и размазывать его по ним. – Тогда ли, когда человек родился, или когда он переродился в киборга?
– Я считаю вас человеком, Василий Валерьевич, – отвечала Хельга и плотнее запахнула халат. – А то, что у вас тело механическое, это не главное. Самое главное – личность.  Личность у вас – человеческая.
– Благодарю вас, я тронут. Скажите, вы верите, что Иисус Христос был рожден в результате непорочного зачатия? Прошу прощения за прямоту и, возможно, неуместность вопроса. Но мне некогда сейчас делать долгие вступления. Я волнуюсь, как бы не остыли коржи. Я вас смутил?
– Да нет, просто не ожидала от вас такого вопроса, – отвечала Хельга. – Нет, я не верю в непорочное зачатие Христа. Он был обычным человеком. Пророком, наверное, святым, но на свет он пришел тем же путем, что и все люди.
– А что бы вы сказали о его личности?
– Это какая-то новогодняя викторина?
– Рождественская. Через неделю рождество Христово.
– Ну, хорошо, профессор. Вы, правда, меня удивляете, но я отвечу. Личность его – это личность Бога, воплощенная в человеке. Я верю, что его появление на земле не случайно. Миллионы верят в него как в спасителя. И он действительно спасает, дает надежду, утешает в скорбях. Я раньше часто читала Иисусову молитву, когда было плохо. И она реально помогала. И вообще в молитве – великая сила. С молитвой человек совершенно другой становится. В общем, религиозное чувство это не выдумка, это отсвет той божественной искры, что делает нас людьми.
– Очень любопытно. Попробуйте, пожалуйста, коржик с кремом, – профессор отломил кусок коржа и протянул Хельге.
– Мм, очень вкусно.
– Я еще пока неуверенно чувствую себя с тортами. Пока только обретаю навыки. Знаете, как работает мой вкусовой анализатор? Он раскладывает продукт на молекулы и видит, как именно формируется вкус, который мы ощущаем. Это очень чувствительный прибор, гораздо точнее человеческого языка. Именно поэтому у меня, новичка в готовке, все получается почти сразу. С религией – почти то же самое. Разложи любую религию на части – увидишь многослойные, как торт, установки – культурные, общественные, ценностные, какие сами по себе не обладают никаким вкусом и запахом. А вот сложи все это воедино, испеки в горячей печи, дай пропитаться кремом – мм, пальчики оближешь! Формирование мировых религий, как и приготовление пищи, – это дело рук человеческих. Именно так и появился евангельский Христос, проповедник мира, – он вышел из печи человеческого разума. Исторического Христа, бренного человека, рожденного от мужа, главу воинственной иудейской секты, просто «правильно приготовили», чтобы он стал питательным хлебом жизни для верующих в него. «Я есть хлеб жизни, кто будет есть плоть мою и пить кровь мою, будет спасен».
– Знаете, – сказала Хельга, – мне очень приятно, что вы делитесь этими мыслями со мной. Я и сама много думаю об этом. Наша жизнь полна удивительных загадок. Вот мы с вами сейчас вдвоем на этой кухне, в этом небольшом уютном доме, а вокруг бушует жизнь, неизвестность, насилие, а главное, непонятно, что будет с нами завтра, останется ли хоть что-то от наших надежд и притязаний. Я не знаю.
Василий Валерьевич протянул Хельге чашку горячего кофе.
– Вы удивительный человек, профессор, – сказала Хельга, беря чашку. – Ваша жизнь могла столько раз оборваться в этой стеклянной колбе. Я не представляю, каково это – провести десять лет в темноте и одиночестве – это убило бы любого, но не вас. Вы верили, вы надеялись, вы выстояли. И вот теперь вы стоите у плиты и готовите торт, как настоящий шеф-повар!
– Это исключительно благодаря вам и Саше Руцеву. Помните, я вас спросил, когда киборгу праздновать день рождения? Я теперь знаю. Это день, когда Саша пришел в магазин робототехники и прочел мою записку, в которой было одно слово: «Помогите». Это чудо, что он обратил на меня внимание, купил старую колбу с человеческим мозгом, принес в свой дом и… И теперь я чувствую себя совершенно своим в мире живых. Вы помните этот день? Вы тогда рисовали аквагрим детям на рынке. Я не мог видеть вас, но когда услышал ваш голос, я почувствовал, что вы одиноки, но обязательно найдете свое счастье. И вот, кажется, я могу кое-кого поздравить, да, Хельга? – профессор переключил звук на другой динамик, заиграла старая знакомая песня на английском, Хельга смущенно улыбнулась.
– Я не знаю, можно ли поздравить, – сказала она. – Честно вам скажу, я не знаю, что будет, да и не хочу знать. Сейчас для меня главное не это. Я хочу спасти Машеньку, дядю Егора и его жену. Я очень вас прошу, помогите, если можете…
Профессор молча помигал огоньками.
– Вы правы, – сказала Хельга. – Наверное, это очень эгоистично с моей стороны. Вы скоро летите на «Эдем», это  сложно и опасно. Там ваш сын, вы не видели его много лет. А я тут мешаюсь со своими проблемами. Простите меня, эгоистку, – она хотела поставить чашку блюдце, но та опрокинулась, и кофе выплеснулось на скатерть. – Простите.
– Ничего страшного, Хельга.
– На «Эдеме» вас с Сашей ждет не только ваш сын. Так что поздравлять меня особенно не с чем, – Хельга собиралась уйти, но профессор остановил ее, предложив лететь вместе с ними на «Эдем». Неожиданная его просьба настолько смутила и удивила Хельгу, что она даже не знала, возмутиться ли ей или просто презрительно расхохотаться.
Ничего не ответив, она вышла вон.
– Саша, ты только представь! – говорила она Руцеву после разговора с профессором. – Я сначала подумала, что он спятил. Я даже ничего ему не ответила.
Руцев молчал.
– Ты ничего не скажешь? – спросила Хельга.
– А что тут сказать? – отвечал Руцев. – Он очень тебе доверяет, иначе не предложил бы лететь с нами. Нам действительно нужен человек на борту, который присмотрит за кораблем, пока мы будем на «Эдеме». Ничего сложного в этом нет, просто побыть на старшипе и оставаться на связи…
– Оставаться на связи! Руцев, ты это серьезно мне сейчас говоришь? – Хельга была в изумлении. – Ах, вот оно что… Вы с профессором вместе это придумали. Отлично! Может быть и эта ночь была, чтобы я «оставалась на связи», а? Руцев, иди в жопу. Ты и твой профессор. Идите оба!
– Хельга, ты не понимаешь, как тяжело найти надежного человека! Да я бы тысячу раз оставил тебя на земле, если бы в ком-то был уверен, как в тебе!
– А я и так останусь.
– Послушай, это идея профессора. Я лишь обещал ему, что попрошу тебя со своей стороны. Не хочешь – не лети. Но знаешь, что… Иди сюда, что-то скажу…
Руцев привлек Хельгу к себе и стал шептать ей на ухо, что «профессор души не чает в своем сыне-модификанте, превозносит его выше небес» и больше всего хочет, чтобы полет прошел гладко. Руцев считает, что даже сейчас, когда в городе объявлен комендантский час, профессор может что-нибудь сделать для освобождения Маши. После обретения нового тела профессор постепенно восстановил связи и знакомства. А они у него очень солидные. И он бы давно уже куда-нибудь отсюда переехал, но  остается тут с ними только потому, что это единственная возможность полететь на «Эдем».
– Думаешь, иначе он он стал бы с нами якшаться? – шептал Руцев. – Да сдались мы ему, как тухлая селедка. Слушай, Хельга, ты, кстати, можешь сыграть на этом. Он, я вижу, не сильно-то горит желанием спасать Машу. Надави на него. Пусть пообещает, что найдет ее, если ты полетишь. Подожди, не перебивай… – он остановил уже готовую что-то сказать Хельгу. – Я хочу, чтобы ты полетела. Просто потому, что хочу, чтобы ты была рядом. Я люблю тебя, только тебя! Да, это опасно, это чертовски опасно и, по правде говоря, нечего тебе там делать!
– Конечно, ты же летишь за женой.
– Это последний мой долг перед ней. Когда-то давно я пообещал себе, что не брошу ее в беде, что бы ни случилось. И вот этот момент настал – выполнить обещание. Если она привыкла к той жизни на «Эдеме», если у нее все там хорошо, мы вернемся без нее. Но я должен убедиться, что она в безопасности – это моя совесть мне так велит помимо моей воли. Позволь мне, пожалуйста, сделать это ради нас.
– Ради нас?
– Сдержанное слово уйдет из моей головы и не будет преследовать меня. И еще, если ты полетишь с нами, взамен ты можешь попросить профессора заняться поисками Маши. Можешь даже поставить условие – не полечу, дескать, пока Машенька и ее опекуны не будут спасены. И пусть дает тебе отчет, как идут поиски. Если он захочет, он спокойно подключит ФСБ. Я никогда даже представить себе не мог, что в той мутной колбе окажется настолько мощный чувак!
– Хорошо! – сказала Хельга. – Только я боюсь. Давай вместе с ним поговорим?
– Давай. Надо только заставить его дать слово. Что-что, а свое слово профессор держит. Все, что мне обещал, выполнил, все детали достал, какие даже достать было, как я считал, невозможно.
– Потому что ты ему нужен, – сказала Хельга.
– И ты ему нужна. Он не стал бы тебе предлагать то, что ему нафиг не сдалось.
– Ну, хорошо, Саш. Ты сказал, что любишь меня?
– Ты не ослышалась.
– И ты хочешь, чтобы я летела на «Эдем» за твоей женой?
– Да, я хочу этого. Но решать тебе.
Хельга улыбнулась, тихо засмеялась, прикрыв рот ладонью, словно стыдясь своего смеха, но ей безумно льстило, что Саша не собирался прятать ее от своей жены и полностью предоставлял власть над ним и его браком в руки Хельги, ведь ей ничего не стоило бы сразу же заявить права на этого мужчину перед его женой, которую он не видел восемь лет. Чего только не может произойти за целых восемь лет!
– Ну, когда пойдем к профессору? – спросила Хельга с блестящими глазами.
– Да хоть сейчас.
Она поманила его к себе, обвила его шею руками и приникла к губам в долгом поцелуе.
Внезапно Хельга, вчерашняя заключенная, отвергнутая судьбой, ощутила себя в центре круговорота удивительных событий. В ней нуждались, ей доверяли чуть ли не свои жизни ее внезапный любовник и сам профессор Маркин.
Хельга опьянела от этого.
Но даже в вихре эмоций ее ни на секунду не покидал образ маленькой Маши, дрожавшей где-то на холодном полу под тенями пугающих ее чудовищ.
Василий Валерьевич с готовностью принял план Хельги: он немедленно приступает к поискам Маши и ее опекунов, а Хельга летит с ними на «Эдем».

40

Стартовать к «Эдему» во время его очередного пролета над европейской частью России не удалось. Старшип был почти уже готов к старту, когда возникли трудности технического и, как выразился Руцев, экономического характера. Первая трудность заключалась в обнаружившихся при тестовом включении двигателя старшипа неполадках в управлении тягой, а вторая – «экономическая» – в том, что Руцеву не хватало денег на «согласование» полета с различными службами, главной из которых была служба аэрокосмической навигации при министерстве обороны. Без внушительной взятки чиновникам старшип мог быть сбит зенитной ракетой. Руцев просил профессора одолжить ему денег на «согласование». Василий Валерьевич обрушился с гневной речью на взяточников и коррупционеров, однако, денег не дал.
– Это очень странно, – говорил Руцев Хельге. – У него же наверняка есть состоятельные друзья, мог бы достать денег, если бы захотел. Такое ощущение, что старик специально затягивает старт. Протесты улеглись, теперь бы самое время лететь.
Действительно, народные волнения, пройдя разрушительной волной по крупным городам России, утихли благодаря огромным денежным выплатам родсвенникам похищенных. Власти не сдали «Новую жизнь», этого следовало ожидать. Слишком тесно были переплетены их интересы. Слишком большие деньги их связывали. А где большие деньги, там и большие тайны.
Частью такой тайны могла быть любопытная находка, о которой Руцеву рассказал Подорлик, заехавший проведать друга в совхоз им. Ильича. Группа ветеранов спецслужб, рассказывал Подорлик, на свой страх и риск захватила в окрестностях научного комплекса «Новой жизни», что во Владимирской области, грузовик, а в нем обнаружили здоровенную механическую ногу какого-то насекомоподобного робота. Ногу отвезли в министерство обороны. Министерство, понятное дело, сразу все засекретило, а ветеранов привлекли за самодеятельность. Но кое-что все равно стало известно. Какой-то журналист раскопал, что, возможно, речь идет о перспективном кибернетическом оружии проекта «Аранея» – огромном механическом пауке с киборгом-наездником наверху. Всадник апокалипсиса, ни дать ни взять. Проект был предложен «Новой жизнью» правительству во время войны как наступательное оружие, маневренное, быстрое, обладающее внушительным боевым арсеналом. Однако, проект был отклонен как «слишком экстравагантный и затратный».
– Но это еще не все, – продолжал Подорлик. – Журналист связывает эту находку с уже ставшим притчей во языцех нежеланием властей идти на конфронтацию с «Новой жизнью» в вопросе похищений людей. Мол, проект с пауком, конечно, отклонили, но деньги на него каким-то образом из бюджета все-таки выделили. Да еще какие!
– Никогда такого не было и вот опять, – улыбнулся Руцев и наполнил рюмку.
– Да! Можешь себе представить уровень фамилий, кто на этой сделке завязан. Их даже массовые беспорядки не заставили сдать «Новую жизнь».
– Ясен перец, ФСБ тоже в доле.
– Да, блин, ФСБ! Тут вопрос национальной безопасности! А если гражданская война? И полыхнуло бы – как пить дать, если бы деньгами не залили. После войны столько стволов на руках осталось, никто их даже не считал!
– Гражданская война – ну, ты загнул.
– Ни капли. Короче, сведения по этой захваченной ноге такие. Здоровая – метров пять. И то – говорят, это только часть. Дальше – сделана из сверхпрочных материалов. Грузовик разлетелся в щепки, а ей хоть бы что, только обгорела. И вот еще. Скорее всего, это уже опытный образец. Не прототип, Саш, не обманка, не-ет. Не удивлюсь, если они уже готовы к серийному производству этих пауков.
– И что все это значит?
– А хрен его знает. Подождем, увидим. Ладно, сам-то как?
– Да как, нормально, – улыбнулся, махнув рукой Руцев.
– Ну, так ты с ней, да? – понизив голос, спросил Подорлик.
– Миш, я сам бы ничего такого не сделал, – отвечал Руцев. – На меня что-то нашло и взяло меня. Вот натурально, я помню этот момент. Передо мной дорога куда-то вдаль уходит, там то ли горы, то ли лес, неважно. И она стоит где-то там, вдалеке, и улыбается, вроде как приглашает с собой идти. И я понимаю, что эта дорога моя жизнь. И в эту секунду я понял, что влюбился. Не хотел я этого совершенно. Но нашло и взяло меня.
Подорлик кивал: так-то, брат, вот оно как бывает, и моргал отяжелевшими от водки веками.
Пришла Хельга, поставила у холодильника пакеты с продуктами. Руцев встал, чтобы помочь принести остальные покупки из прихожей. Хельга перекинулась с Подорликом несколькими фразами, спросила, как дела у Вилены и кролика Стаса. Подорлик сообщил, что они неразлучны и, кажется, совершенно счастливы. Стас выполняет все прихоти Вилены, а она с радостью принимает его служение.
– Даже смотреть противно, – пошутил Подорлик, а сам задумался.
С тех пор, как в их доме появился Стас, Вилена стала рассеянной, пропала ее изобретательность и азарт, которые так нравилась Подорлику, когда она секла его у него в кабинете на скамье. Вилена обрела беспрекословное подчинение Стаса – раба по натуре, с ним она была изобретательной, игривой, властной, грубой, шутливой, надменной и живой, а с ним – с рабом сессионным, время от времени нуждавшимся в преклонении перед красивой и жестокой дамой, Вилена стала холодной, вынужденной исполнительницей его прихотей, равнодушной к тому, что происходило в его душе.
Подорлик вздохнул, его потянуло на откровенность, но с чего начать – тем более, он не так близко был знаком с Хельгой. Ему хотелось сказать о чем-то сокровенном, приоткрыть дверцу в его сердце перед этой интересной женщиной – кстати, ей хорошо с волосами подлиннее, совсем короткая стрижка не очень-то ей шла,  подумал Подорлик и решил с этого начать.
– Это карэ? – спросил он.
– А! да, наверно, – шутливо бросила Хельга, выкладывая овощи на стол. – Я очень рада за Ви и Стасика. Они друг другу подходят. Вы не рады?
– Я? – Подорлик удивился, что она так точно угадала его умонастроение. – Да нет, я рад, хотя иногда мне кажется, что ей лучше бы подошел человек.
– Стасик человек. Ну да, он модификант, выглядит как кролик, но в остальном – человек. Хотя, конечно, я понимаю, о чем вы, Миша. Все мы хотели бы для наших близких самого лучшего, только не всегда знаем, что это.
– Вот вы знаете, – сказал Подорлик и невольно глянул в коридор, не идет ли Руцев.
– Да? Возможно, – отвечала Хельга, она хотела завершить этот разговор, не зная, что на уме у Сашиного друга. Под предлогом домашних дел Хельга вышла из кухни.
Подорлик налил себе рюмку, опрокинул ее в рот и стал собираться.
– Миш, ты уже? А как же горячее? – говорил Руцев, наблюдая за угрюмо одевавшимся другом. Его удивила перемена в его настроении, но расспрашивать он не стал. Они вместе вышли на улицу. Последние дни февраля принесли в Москву теплую погоду. В предвечерних сумерках пахло древесным прением и куриным пометом. Сели в Мишину машину. Закурили, посидели немного молча. Подорлик не хотел ехать так рано, внутренняя тревога заставила его двигаться, подняться с места, одеться и пойти во двор. Он был благодарен Руцеву, что пошел с ним. Хмурь на его сердце стала рассеиваться.
– Все-таки летишь! – Подорлик слегка толкнул Руцева локтем.
– Ага, лечу.
– Слушай, ну привезешь ее сюда, жену-то свою, а тут, так сказать, еще одна. И что? И, главное, как?
– Знаешь, Мих, а вот так. Посмотрим. Как говорится, иди туда, где страшно. Страшно мне оставлять жену там. Страшно не сдержать данное самому себе слово, что я ее вызволю. А что еще мне прикажешь делать? Оставить ее там, на ковчеге? А вдруг ей там плохо? Я понимаю, столько лет прошло, может, ей там, наоборот, очень даже хорошо. Но я-то этого не знаю. Лечу туда, чтобы получить ответ и успокоиться.
– А если ждет тебя и любит?
– Значит, признаюсь во всем, скажу прямо…
– Ну, а она тебе: да нахрена ты тогда прилетел за мной, дорогой муж?
– Я себе то же самое говорю постоянно, – отвечал Руцев, ни капли не задетый прямотой друга, вернее, привыкший к ней за многие годы. – Значит, улечу обратно без нее.
– Ну, хотя бы сына профессорского заберете, – отвечал Подорлик.
– Ты вот говоришь, нахрена лететь? А вот потому, что не лететь не могу. Тут уже, наверное, логика не работает. За войну я подсел, походу, на адреналин. Вот он ответ, Мих. Мне скучно. Да и столько уже сделано для полета, что же, бросать все? Я так не могу. Слетаю, погляжу на Землю из космоса. Давно хотел. И будь что будет. Ни о чем жалеть не буду.
– Молодец. Пойду отолью.
– Давай. Умеешь поддержать в нужный момент.
– Это всегда! Обращайся.
Подорлик тяжело высадил свое грузное тело из машины и отправился в дом. Руцев проводил его взглядом до крыльца, остановил глаза на желтом пятне от лампочки под козырьком и вспомнил, как он стоял с Хельгой в этом пятне света в тот вечер, когда привез ее из тюрьмы.

41

На масленичной неделе установились солнечные дни, в высоком голубом небе сновали стайки птиц, весна распахнула объятия навстречу серому промозглому городу. Хельга готовила курники, когда в дверь постучали. Она выглянула в окно, бросила лепешку сырого теста на стол и быстрыми шагами, снимая тонкую косынку на ходу, поспешила к двери.
Затаив дыхание, открыла дверь. На пороге стоял Феликс. У ног его стоял большой военный рюкзак.
– Я вчера освободился.
– Хорошо, – после паузы проговорила Хельга. – Проходи. Есть хочешь?
– Можно, – сказал Феликс. – Ты одна?
– Саша с профессором уехали, – Хельга поставила перед ним тарелку с горячими курниками. – Бери, только что приготовила. Сейчас чаю налью.
– А пиво есть?
– Пива нет. Ты на машине?
– Таксопарк ее забрал еще в прошлом году, – отвечал Феликс и взял курник. – Я больше не таксую.
– Я так и знала, что тебя арестовали.
– Я еще легко отделался. Других погнали по этапу.
– Что собираешься делать?
– Работу искать. Я пришел предупредить тебя. Вокруг твориться что-то странное.
– Что ты имеешь в виду?
– Со мной сидело несколько модификантов. Кто за что, народ разный. Но был один, все считали, что он малость не в себе. Все читал какую-то книжку, бормотал молитвы и крестился. Бывало, встанет и начнет ходить из угла в угол, как маятник. Ему говорят: хватит уже мельтешить, сядь, а он такой медведь, здоровый, отмахнется и дальше ходит в своей красной рубашке и шароварах. Ну, только балалайки не хватает. А оно и понятно, из какого-то ансамбля народного пассажир этот. Его спроектировали по спецзаказу, как он сам сказал. В департаменте культуры решили, что им нужен медведь – ведущий народных гуляний. Ну, вот его и заказали у «Новой жизни». Так вот, я тебе чего так подробно о нем передаю. Этот Ефим, медведь, агитировал нас валить из города как можно быстрее. Даром что в тюрьме! Нет, говорит, все равно бежать отсюда надо любим способом. Подбивал охрану, чтобы выпустили нас, ключи требовал! Близится время страшное, говорит. Грядет судия на огненной колеснице жечь грешников. Ну, много чего еще говорил этот мишка. Достал всех конкретно. Наконец его от нас забрали куда-то. Задолбал.
Хельга налила Феликсу чаю.
– Ты пришел, чтобы рассказать это? – спросила она.
– Это не все. Вот листок из книжки, что читал Ефим, – он протянул ей страницу, сплошь покрытую мелкими печатными строчками. Хельга прочитала:
«Кто бы ты ни был, взываю к тебе, умеющий читать. И к тебе взываю, не умеющий читать, но имеющий уши слышать глас взывающего. Кто бы ты ни был, как бы ни передвигался – ползал, прыгал, ходил на одной, двух, трех, четырех ногах, – если ты имеешь разум, если чувствуешь в себе душу, если ты сознаешь себя, – видом хотя бы и животное, хотя бы и растение, – взываю к тебе, кто аще в мале похож на человека, и к тебе, кто совсем на человека не похож, взываю к тебе – Народ избранный! Ничего не бойтесь, ибо грядет ваш Спаситель!»
– Книжку с собой носил, говоришь, – в задумчивости проговорила Хельга. – Я тоже знаю одного верующего модификанта. Он на «Эдеме» сейчас.
– Разве модификантов брали на «Эдем»?
Хельга посмотрела на Феликса и промолчала. Налила ему еще чаю и сказала:
– Так, давай подумаем. Модификант призывает покинуть город. Огненная колесница будет жечь грешников. Это напоминает апокалипсис. Кто-то из модиков уже уехал, не знаешь?
Феликс пожал плечами.
– Ладно, спасибо за угощение, хозяйка. Пойду, не буду злоупотреблять гостеприимством.
– Спасибо, что поехал со мной к Маше. Ее с опекунами сейчас ищут. Вот, возьми с собой, – она протянула ему пакет с горячими курниками.
Феликс потянулся к Хельге, чтобы обнять, но она отстранилась, погрозила пальцем, открыла дверь и проводила его до самой калитки.
– Где ты будешь жить? – спросила Хельга.
– Найду.
– Знаешь что, приходи сюда через неделю. Расскажешь, как ты устроился. Хорошо?
– Не знаю, посмотрим, – улыбнулся Феликс, показав желтые  зубы. – Как карты лягут.
Он надел рюкзак и махнул Хельге на прощание. Она вернулась в дом, полная тревожных мыслей.
– Огненная колесница с неба… – прошептала Хельга. – Жечь грешников… Боже…
Хельга передала Руцеву все, что узнала от Феликса. Он воспринял ее рассказ настороженно. Не узнала ли она, за что именно задержали Феликса на митинге? И как ему удалось выйти на волю? Нет, не узнала. Ей это было не интересно. Главное, что он на свободе. Руцев выразил сомнение, что жираф пришел только передать листок, что-то тут нечисто.
– Зачем ты вообще его пустила в дом? Тут полно деталей для старшипа! – говорил Руцев. – Мы не знаем, что на уме у твоего пятнистого друга!
Хельга упрекнула Руцева в мнительности.
Наконец, вернулся профессор, поразив всех необычайным свечением своей серебристой сферы. Василий Валерьевич, сияя и переливаясь всеми цветами радуги, прямо с порога объявил, что все похищенные живы и здоровы, они находятся в полной безопасности в специальных пунктах для «временно перемещенных лиц».
– Я еще не знаю всех подробностей, – сказал профессор, – но уже сейчас совершенно ясно, что все эти похищения – часть масштабного государственного плана по формированию новой стратегии национальной безопасности.
Хельга сидела ни жива ни мертва. Она едва улыбнулась и проговорила слабым голосом:
– Значит, Маша с семьей скоро вернутся домой?
Профессор протянул ей листок с детским рисунком. «С нами все хорошо. Маша», – было выведено внизу под розовым слоненком. Хельга старалась не заплакать, но тщетно – слезы потекли по ее щекам против воли.
– И все дети живы и здоровы?
– Абсолютно все. И их родители тоже. Они накормлены, находятся в тепле и ни в чем не нуждаются, – отрапортовал Василий Валерьевич бодрым голосом.
– Я очень рада! – сказала Хельга, улыбаясь сквозь слезы. – Теперь осталось найти вашего сына Августа. Может быть, он сможет объяснить вот это, – она протянула профессору листок с воззванием неизвестного Спасителя к «избранному народу» модификантов.
Разноцветные огни сферы сменило холодное свечение дежурных индикаторов.
– Откуда это у вас? – спросил профессор, прочтя.
– Знакомый модификант принес. Не знаете, что бы это могло быть? И кто этот Спаситель?
– Я бы тоже хотел знать, что это. И хорошо было бы также узнать, кому это выгодно – сеять панику и разделять наше общество на избранных и неизбранных. Прошу вас не поддаваться на эти манипуляции, Хельга.
– Профессор, для меня главное, что Маша нашлась. Я так благодарна вам! – проговорила она. – Я бы хотела поехать к ней. Прямо сейчас. Вы же можете это устроить?
– Давайте не будем торопиться, – отвечал профессор. – Пока действует режим секретности, любые попытки контакта с «временно перемещенными» будут расценены как вмешательство в дела государства.
– Я понимаю.
– Надо подождать, – внушительно произнес профессор. – Осталось совсем немного.
– Конечно, я понимаю, – повторила Хельга и еще раз взглянула на розового слона. – А не знаете, куда это модификанты потянулись из города?
Профессор ответил после паузы:
– Разве? Я не слышал об этом. Видимо, какие-то очередные слухи. Что-то много их стало в последнее время, – сфера профессора неожиданно погасла. – Прошу меня простить, я вас оставлю ненадолго. Надо подзарядить аккумулятор. А когда вернусь, приготовлю что-нибудь особенное. Я привез с собой кальмаров и камчатского краба.
Профессор подключился к розетке и замер недвижной металлической глыбой.
Хельга кивнула Руцеву. Они вышли во двор.
– Ну, что ты думаешь? – спросила она.
Руцев пожал плечами.
– Поеду к Мише, узнаю, в курсе ли он этих новостей.
Хельга развернула трепетавший на ветру рисунок Маши.
– Мне кажется, это ее почерк. Я видела у нее в альбоме, но точно не помню. Лишь бы это оказалось правдой! Я так хочу верить, что это правда!
– Скоро узнаем.
Хельга спрятала рисунок у себя на груди. Руцев выехал со двора, она закрыла за ним ворота.

42

Слова профессора подтвердились. На следующий день правительство официально объявило, что все «временно перемещенные лица», как теперь официально назывались похищенные семьи, вернуться в свои дома. Однако, время шло, но они не возвращались. Как водится, по городу стало расползаться множество слухов. Одни говорили, что похищенных свезут в Москву со всех остальных городов, другие – наоборот, что московских увезли куда-то за Урал. Одни клялись, что третьего дня видели пропавших дядю Ваню и бабу Веру из соседнего подъезда, а куда потом они делись – сказать не могли. Кто-то даже дошел до того, что вообразил себя одним из «похищенных», рассказывая, как над ним ставили эксперименты в секретной лаборатории ученые в белых комбинезонах. Были слышны голоса и тех, кто попросту не верил, что кого-то вообще вернут.
Хельга переходила через улицу с плетеной корзинкой в руке, когда ее окликнул знакомый голос. Это был Феликс. Он шел в толпе людей по тротуару и увидел Хельгу на пешеходном переходе. Хельга обрадовалась ему, они зашли в кафе; посетителей не было, лишь в углу сидел мрачного вида забулдыга и считал мелочь. Сонный официант стоял в стороне, облокотясь на стойку. За стойкой восседал на высоком стуле бармен, скрестив руки на огромном круглом животе.
– С животными нельзя, – сказал бармен. – Табличку видели?
– Это незаконно! – отвечала Хельга. – Модификант такой же гражданин, как и вы.
– Да мне все равно! – уперся бармен. – Это частное заведение.
– Ладно, пойдем отсюда, – пробормотал Феликс.
В полутемном зале появилась официантка в белом фартуке, кивнула Хельге:
– Пойдемте, я вас проведу в ресторан, – сказала она тихо. – У нас там можно всем.
Она повела гостей по слабо освещенным коридорам с богатой драпировкой вглубь здания. Кафе было лишь частью большого развлекательного комплекса с бильярдными, саунами, боулингом и рестораном «Перильстатика Перельмана». За стеклянными стенами и потолком ресторана открывался удивительной красоты вид на соседние улицы и здания.
На стенах заведения висели картины и причудливые инсталляции современного искусства, абстрактная живопись соседствовала с иллюстрациями из «Анатомии человека» и пластиковыми внутренними органами – все это эклектичное многообразие как бы парило в воздухе над столиками с белоснежными скатертями.
– Выбирайте любой, – официантка кивнула на столики, – у нас сегодня пусто, как видите. Мы с баром одно заведение, – продолжала она, видя, что гости не торопятся сесть. – Этот хряк, бармен, всегда выгонял модификантов. Хотя сам на свинью похож больше, чем сама свинья. Козел вонючий. Ладно, простите меня, я вся на нервах. У меня отца с мамой забрали в прошлом году с младшенькой дочкой. Нас трое детей, я старшая. Я все жду, когда они вернутся домой, но их все нет, – она заплакала. Хельга обняла ее и прижала к себе.
– Ну-ну, ничего, найдутся. Я тоже одну хорошую девочку потеряла, но вот получила от нее рисунок. Это значит, она жива и скоро вернется с родными. И твоя семья к тебе тоже вернется, обязательно, вот увидишь.
Хельга с Федиксом расположились рядом с цветущим кустом сирени в большой глиняной кадке, над ним парила разобранная на несколько частей белая чайка, снизу было видно ее внутреннее строение, то есть сердце, легкие, почки, кишки; органы были искусно связаны с частями тела тонкими нитями сосудов и нервов. Феликс некоторое время обозревал эту инсталляцию сквозь ветви сирени, задрав вверх голову:
– Не удивительно, что у них пусто!
– О, я согласна с вами! – появилась официантка с подносом в руке. – Этот странный дизайн далеко не всем нравится. Рестик-то сам по себе неплохой, но с этими растерзанными животными он выглядит как скотобойня.
Девушка спохватилась:
– О, простите, я такая болтливая. Я вообще стараюсь никого и ничего не осуждать, но никак не могу удержаться, – она поставила тарелки на стол и удалилась.
– А мне тут нравится, – улыбнулась, оглядываясь, Хельга. – Я с детства люблю все необычное.
– Оно и видно, – Феликс указал на розовое пальто Хельги, висевшее на вешалке.
– Мое любимое, – отозвалась Хельга. – Это мне Саша на новый год подарил.
– Когда замуж выходишь? – спросил Феликс не отрывая глаз от меню.
– Замуж! – засмеялась Хельга. – Скажешь тоже! Мой жених женат. Такая вот странная история, – проговорила Хельга, нашла страницу с мясными блюдами и позвала официантку.
Заказали салаты, филе лосося, стейк из баранины и бутылку красного.
– Слушай, я вообще не ожидала, что встречу тебя. Как ты вообще, расскажи? Почему не пришел через неделю, помнишь – я ведь просила тебя, – шутливо упрекнула Хельга.
– Я в порядке. С чего это тебе так беспокоится о каком-то модике?
– Знаешь, мне нравится твоя прямота, – сказала Хельга. – Хотя иногда, признаюсь, коробит. Ну, ладно. Не хочешь говорить – твое дело. Главное, что из тюрьмы вышел. Сколько тебя в итоге там продержали?
– Почти три месяца, – сказал Феликс, разглядывая другую инсталляцию – наполовину освежеванную тушу коровы, столь натурально выполненную, что, казалось, настоящая кровь стекала по мясу и шкуре бедного животного. – На самом деле мне очень повезло. Омоновцы, которые меня взяли, не стали докладывать, что я двух петухов в масках угандошил. Не любят они их: прячутся за спинами ОМОНа, нападают исподтишка. Спасибо ребятам, что не сдали. А то я бы уже давно срок мотал.
К их столику подошел высокий и худой управляющий во фраке с острыми фалдами, в рубашке с острыми кончиками воротника и острым носом. Он был похож на гигантского богомола. Впрочем, его учтивость и приятный голос весьма к себе располагали:
– Прошу меня простить, позвольте узнать, останетесь ли вы на бизнес-ланч?
– Я не совсем понимаю, – улыбнулась Хельга. – Мы уже сделали заказ.
– Дело в том, что в нашем заведении бизнес-ланч только для членов нашего клуба, – отвечал с приятным поклоном управляющий. – С часу дня до трех.
– Мы просто поесть пришли, – вставил Феликс. – Мы что, должны встать и уйти?
– Я прошу простить меня, – еще ниже склонился управляющий, – вас не предупредили?
– Нет, нам ничего не сказали, – Хельге стало даже несколько неловко, что этому исключительно вежливому господину приходится так извиняться. – Да вы не волнуйтесь, до часу еще есть время, мы успеем. Только не наказывайте эту девочку, она ждет своих родных, которых забрали, ну, вы понимаете?
Управляющий приложил тонкую бледную ладонь с длинными пальцами к своей груди, и опустил голову так низко, что Хельга даже смогла увидеть его гладко выбритый затылок.
– Наше заведение дорожит всеми нашими гостями, – сказал он, выпрямившись. – Вы можете остаться, если хотите, – он застыл с вопросительным выражением глядя на Хельгу.
– Хорошо, мы останемся, – приветливо отвечала она. – Ваш бизнес-ланч, наверное, что-то удивительно интересное, раз к нему столько внимания.
– Позвольте узнать, вы были уже в нашем заведении? – управляющий приподнял тонкую бровь.
– Я не была, а ты, Феликс?
– Я тоже. А как называется?
– «Перильстатика Перельмана».
– Это название такое? – осклабился Феликс. – А что, необычное. Как ты любишь, – подмигнул он Хельге.
Управляющий опустил уголок рта вниз и с достоинством удалился.
Принесли заказ.
Хельга отметила, что готовили в ресторане отменно. Феликс разлил вино по бокалам, выпили за встречу. Вино тоже было восхитительным.
Подошло время бизнес-ланча.
Панели из светонепроницаемой ткани бесшумно закрыли окна и потолок. В темноте загорелись лампы, луч прожектора осветил рояль на невысоком подиуме. Пианист сел за рояль и пробежал быстрыми пальцами по клавишам. Гости прибывали. Вошла шумная группа молодых людей, видом походивших на офисных работников, что решили пообедать в таком необычном месте – отвлечься от задач и дедлайнов.
Постепенно все места в зале были заняты. Хельга с удивлением рассматривала некоторых дам, прибывших на бизнес-ланч в час дня в дорогих вечерних нарядах. По залу сновали официантки с обнаженной грудью, на них были лишь стринги и короткие фартучки.
– Хочешь, уйдем отсюда? – спросил Феликс.
– Я хочу остаться. Я не рассказала тебе, что лечу на «Эдем» вместе с Сашей и профессором?
Хельга описала Феликсу свое грядущее путешествие в космос, как могла, с техническими подробностями, какие Феликс, жадный к технике, выпытывал у нее, пока они не спеша отрезали и отправляли в рот кусочки лосося и баранины под переливы увертюры Шопена. Разговор уходил все дальше от Земли. Феликс с удовольствием слушал, как Хельга восторгалась математической точностью и музыкальной гармонией нашей вселенной, описывала силы, действовавшие в ней, затронула темную материю, гравитацию, черные дыры. Наконец, она решилась объяснить Феликсу, почему наша планета вращается вокруг Солнца столько времени, не улетает от него в космос и не падает на него. Она расстелила на столе полотенце.
– Это наше пространство-время. Теперь нам нужно солнце, – она огляделась вокруг, взгляд ее упал на стеклянный шар размером с теннисный мяч, венчавший задние ножки стула. Феликс открутил его, Хельга поставила его в центр полотенца. – Так, солнце есть. Теперь нужна Земля. – Она скатала шарик из хлебного мякиша: положила его чуть поодаль солнца. – Модель Земля – Солнце готова, – объявила она. – Конечно, модель очень упрощенная, но нам точность тут неважна. Главное, чтобы ты понял сам принцип работы гравитации. Итак, полотенце – это пространственно-временной континуум, в котором находятся все небесные тела. В четырехмерном измерении мы видим настоящее солнце и землю, которая вращается вокруг него. Но если представить все то же самое в двухмерном пространстве, то есть на крышке стола, то получим вот такую модель. – Она покатила землю вокруг солнца, – это вращение без учета силы гравитации, как будто земля сама по себе выбирает кружить вокруг светила. Но это не так. У земли нет выбора, окружность ее орбиты формирует гравитация, представить которую в двухмерном пространстве можно, приподняв полотенце. Нам нужна помощь, – Хельга подняла голову, ища официантку или кого-нибудь, кто мог бы помочь.
– Извините, девушка, можно вас?
– Да, конечно, – к их столику подошла невысокого роста девушка, очень молоденькая, ее темные волосы были туго уложены в стороны от пробора, рассекавшего ее хорошенькую головку надвое, что делало ее немного похожим на мальчика. Большие соски в темных ореолах торчали в стороны. Хельга заметила, как застыл при ее приближении Феликс. Его глаза заблестели, это также не укрылось от Хельги.
– Подержите, пожалуйста, за кончики полотенце. Я хочу показать моему другу, как работает гравитация, – сказала Хельга официантке, та с удивлением взяла полотенце за концы. – Держите покрепче, солнце тяжелое, – попросила Хельга. – Феликс тоже взял полотенце за концы. В центр натянутого полотенца Хельга аккуратно положила стеклянный шар солнца. Оно продавило в полотенце воронку. – Так солнце своей огромной массой искривляет пространство, – она стала водить хлебным шариком земли по стенке воронки. – А вот и земля, которая бежит вокруг солнца. Я сейчас попробую даже ее запустить, чтобы все наглядно было.
За соседними столиками с интересом наблюдали за  экспериментом.
Хельга примерилась к воронке, запустила несильно хлебный шарик по ее стенке, Земля сразу упала вниз к солнцу.
– Так, надо посильнее.
Запущенный с силой шарик сделал один оборот вокруг солнца, высочил из воронки и упал в тарелку Феликса. Все трое засмеялись. Хельга, довольная экспериментом, отпустила официантку, Феликс наколол землю на вилку, обмакнул в кетчуп и отправил себе в рот.
– Тебе бы в школе преподавать.
– Ага, сразу в университете, – улыбнулась Хельга, отпила вина из бокала и обратила внимание на сцену.

43

Пространство вокруг подиума с роялем освободилось от звуковой аппаратуры, осветилось лучами нескольких – больших и малых – прожекторов, пианист замолк, встал и низко поклонился публике под громкие – и несомненно заслуженные – овации.
Два гориллоподобных модификанта унесли рояль с подиума. На возвышение, все так же под несмолкаемые аплодисменты легкой играющей походкой взошел, вернее, вспорхнул высокий молодой человек в изящном костюме, с легкой щетиной на выдающемся подбородке и узких скулах.
Он поднес микрофон к своим губам, уместил его между подбородком и нижней губой и так замер, оглядывая зал внимательными черными глазами. В зале воцарилась тишина. Все, затаив дыхание, ждали, что он скажет.
– Да ладно, расслабьтесь, – он махнул рукой и как по мановению зал наполнился восторженным смехом. – Я не умею быть серьезным! Вы подумали, что Оскар скажет сейчас что-то умное? Да бросьте! Мы тут не для э-то-го! – проговорил он очаровательным тоном, чем вызвал новый шквал оваций и восторженных криков. Было видно, что на сцене стоял баловень судьбы и любимец местной публики.
– Да-да-да, для тех, кто не знает, меня зовут Оскар и сегодня я ваш конферансье, ведущий, диджей, – кстати, поставьте что-нибудь повеселее там, – и все в одном лице. Ну, ладно, хватит себя нахваливать. Пора приступать к делу. Сегодня у нас неожиданный гость. У меня, право, шок. Восхитительная, шедевральная, неизгладимая из памяти – мисс Элизабет! Встречайте! – в последнем слове было столько неподдельной страсти, что даже спокойные и ко всему привыкшие лысоватые бугаи в футболках – и те довольно ухмыльнулись.
На подиум взошла уже немолодая красивая дама в лосинах и в полупрозрачном топе, сквозь который прекрасно были видны ее шарообразные груди с выпирающими сосками. Мисс Элизабет улыбнулась естественно и учтиво, слегка поклонилась публике. Оскар осыпал ее комплиментами. Он говорил не замолкая, трещал как заведенный, но делал это так грациозно, остроумно и дерзко, что все слушали с увлечением.
Мисс Элизабет недавно вернулась из Латинской Америки. По ее словам, это было незабываемое путешествие. И она вернулась не с пустыми руками.
– Сейчас перед вами, дорогие гости, – говорила мисс Элизабет сипловатым и чуть надтреснутым, но все же приятным голосом, – предстанут два моих питомца. Одного из них я привезла из своего путешествия. Боевой сабмиссив по кличке Стальной клык обошелся мне в целое состояние. Но он того стоит, думаю, вы со мной согласитесь.
К сцене под торжественную музыку вывели на поводках двух раздетых по пояс здоровяков на четвереньках. Они переставляли свои конечности не спеша, с достоинством неся на широких плечах  собачьи головы – ротвейлера и овчарки.
– Как видите, это немаленькие ребята, – продолжала мисс Элизабет, – каждый больше ста килограмм весу!
Модификанты сели рядом по-собачьи, спиной к подиуму. Элизабет встала между ними, возложила им на голову свои руки в белых перчатках.
– Начну с Луиса. Дамы и господа, перед вами Луис по кличке Стальной клык, – мисс Элизабет погладила голову ротвейлера, он приоткрыл пасть и высунул язык.  – Его родина – жаркая Колумбия. Вот что он говорит о себе: «Я – Стальной клык, безудержная ярость! Но стоит твоему пальчику нажать на мою секретную кнопку, как я превращаюсь в ласкового тигренка».
По залу прокатилась легкая волна смеха и одобрительных восклицаний.
– Да, а что? – завертелся на месте Оскар, – я бы тоже завел себе такого тигренка, – он приложил ладонь к своему рту и комично прошептал: – Нет уж, спасибо! Еще не известно, кто кому будет нажимать на секретную кнопочку!
Луис перебирал накачанными руками, как пес, которому не терпится броситься на добычу.
Мисс Элизабет продолжала:
– Его соперник родом из Тюменской области, поселок Изумрудный. О себе он говорит так: «Друзья называют меня Кувалда, для остальных я Вячеслав Петрович».
Оскар повернулся к публике с наигранной растерянностью:
– Посмотрите, какой у него солидный вид! Такое чувство, что он только что продал пару вагонов маталлопроката. – Оскар поднес микрофон к морде овчарки. – Скажите, что вы готовы сделать со своим соперником?
– Поррррву! – зарычал Вячеслав Петрович.
– Ого, какой злой! – с комичным испугом отпрянул Оскар.
Послышались возгласы из зала, несколько женщин пожелали освободить питомцев мисс Элизабет от необходимости драться. А одна дама даже просила отдать ей Вячеслава Петровича: она как раз уволила садовника: «Славик, поехали ко мне!» – под хохот своих подружек звала его с собой красивая дама.
Мисс Элизабет пожелала бойцам удачи в схватке и села в зале. Вверху, в полутьме, под самым потолком, что-то заскрежетало, на сцену на тросах опустилась просторная железная клетка. Внутри ее горели два экрана, подвешенные вверху в противоположных углах – красном и синем. Луис и Вячеслав Петрович вошли в клетку и стали ходить по ней, осматриваясь и грозно рыча. Зрители на наблюдали за ними, затаив дыхание.
– Наши бойцы готовы! – воскликнул Оскар. – А вы готовы поддержать их своими аплодисментами!?
Грянули овации. Заиграла музыка. Воздух затрепетал от пляски разноцветных лучей.
Бойцы разошлись по углам. На экранах предстала мисс Элизабет в соблазнительном наряде из лоскутов черной кожи, стянутых между собой шнурками.
– Подойди ко мне, мой преданный пес! – обратилась мисс Элизабет с экранов к обоим бойцам.
Луис и Вячеслав Петрович двинулись вперед. Каждый глядел на экран в углу соперника. Каждый желал достичь своего экрана первым. Один преградил путь другому. Еще миг – и они с яростью бросились друг на друга.
– Невероятная схватка! – воскликнул Оскар, – вы посмотрите, они готовы просто разорвать друг друга. Вот это преданность своей хозяйке, друзья! Я восхищен, мы все восхищены, – болтал не умолкая Оскар, впрочем, его никто не слушал, все были поглощены битвой двух гладиаторов. Луис показывал хорошую ударную технику, бокс был его коньком, в то время как Вячеслав Петрович имел преимущество в борьбе. Луис правым прямым поразил соперника точно в челюсть. У россиянина выступила кровь. Он, что называется, «поплыл». Однако, боец с Урала выдержал натиск колумбийца и дождался гонга.
Первый раунд остался за Луисом – Стальным клыком.
Бойцы разошлись по углам. На экранах мисс Элизабет танцевала под музыку с плеткой в руках. Возбужденные схваткой зрители повставали с мест, кто-то пытался протиснуться к клетке. Гориллы преградили им путь.
Оскар предостерег:
– Дамы и господа, ради вашей же безопасности, не подходите к клетке слишком близко!
Мисс Элизабет объявила второй раунд. Бойцы набросились друг на друга с удвоенной яростью. Вячеслав Петрович повалил и оседлал соперника, нанося ему сокрушительные удары в голову, чем в полной мере, к неописуемому восторгу зрителей, оправдывал свое прозвище Кувалда.
Луис изловчился и вцепился ему зубами в руку. Кувалда заревел от боли.
Прозвучал гонг. Бойцы вернулись в свои углы и устало развалились на стульях. Два трехминутных раунда здорово вымотали их.
– Этот бой войдет в историю, – вещал Оскар. – Посмотрите на бойцов – их мышцы сделаны из стали, характер – как морской гранит! Это не люди – это боги войны спустились к нам с небес!
Мисс Эльвира объявила третий раунд.
Гладиаторы двинулись навстречу друг другу. Началась вялая возня: никто не хотел бросаться в атаку. Поднялся гул недовольных зрителей. Наконец, Вячеславу Петровичу удалось провести удушающий прием. Хрипящий Луис стал бить ладонью по плечу россиянина: сдаюсь! Зал взревел в яростном восторге. Победитель разжал тиски своих могучих рук.
Луис, хрипя, распластался на полу.
Мисс Элизабет на экране медленно хлопала в ладоши. Ее лицо не выражало никаких чувств.
– Победитель, ко мне! – велела она.
Вячеслав Петрович подполз к экрану и встал на колени. Перед ним откуда-то сверху упал нож.
– Нож, вы поглядите! – закричал Оскар. – Кто бросил в клетку нож? Уберите его оттуда!
Горилла не спеша подошла к двери, не торопясь извлекла ключ из кармана и так же медленно стала открывать замок.
– Умоляю, быстрее! – не скрывая улыбки, завопил Оскар. – Какой же ты увалень, Роберт!
– Ты хорошо дрался, – похвалила победителя мисс Элизабет.
Вячеслав Петрович ловил каждое слово хозяйки, приоткрыв пасть и тяжело дыша.
– Докончи дело! – велела госпожа.
Он опустил взгляд на нож.
– Да откройте же, наконец, эту клетку! – смеялся Оскар, подгоняя медлительную гориллу.
Вячеслав Петрович взял нож и поглядел на Луиса. Тот все еще лежал на полу, тяжело дыша.
– Кончай его! – крикнули из зала.
– Откройте клетку! – хохотал Оскар, – почему так медленно?
– Кончай! Кончай! – ревела публика.
Хельга встала и кинулась было в сторону клетки, но Феликс схватил ее за руку.
– Ты что, не видишь? – сквозь зубы проговорила она. – Они убьют его!
– Они убьют и тебя.
– Пусти или я двину тебе!
– Давай, – спокойно поглядел на нее Феликс. Несколько секунд Хельга смотрела в упор в черные упрямые не моргающие жирафьи глаза.
– Пусти! – она упала на стул и потерла запястье. – Чуть руку не сломал.
Вячеслав Петрович еще раз взглянул на экран. Мисс Элизабет бесстрастно кивнула ему.
Одним прыжком он оказался рядом с Луисом, схватил его за голову и вонзил нож ему в шею.
– Это просто кошмар! – вопил в микрофон Оскар, зал бесновался, гости, позабыв свой человеческий облик, лезли к клетке на четвереньках, мужчины отталкивали роскошно одетых дам, те царапались и кусались, слышался визг и стоны – все пришло в движение и направилось к клетке. Гориллы поспешили убраться прочь. Оскар уже сорванным до хрипоты голосом кричал, чтобы все сохраняли спокойствие, но его призывы тонули в общем зверином реве. Все хотели получше рассмотреть агонию несчастного колумбийца.
Она взяла Феликса за руку.
– Я хочу уйти.
– Да, пойдем. Я только хочу узнать, зачем им ведро.
В шуме толпы было не разобрать, что говорила мисс Элизабет Вячеславу Петровичу с экрана, пока в клетку на веревке через люк спускалось жестяное ведро. Когда ведро достигло пола, Вячеслав Петрович опустил в нее голову Луиса и ножом вспорол ему горло так, что кровь хлынула в нее темным потоком. Облепившая клетку публика бешено кричала что-то Вячеславу Петровичу, а тот лишь спокойно поглядывал на экран. Мисс Элизабет смотрела на него властно и холодно, чего нельзя было сказать о настоящей мисс Элизабет: она находилась в зале и глубоко переживала все происходящее.
Она была живым зрителем кровавой драмы, которую сама придумала и воплотила, как режиссер – пьесу на сцене театра. Как режиссер, она искренне волновалась за своих актеров, выступавших перед взыскательной публикой в столичном ресторане. Ей долго не разрешали показать свой спектакль в таком престижном месте – и вот оглушительный успех стал наградой за ее терпение и настойчивость. Она вспоминала долгие часы репетиций, отказы ресторанов и снова репетиции – и на глаза ее навертывались неподдельные, как сама кровь, слезы.
Тем временем Вячеслав Петрович намотал веревку на ноги Луиса, его тело подняли над полом вниз головой, чтобы остатки крови стекали в ведро.
Бездыханное тело поверженного гладиатора вынесли из клетки. Волнение публики постепенно улеглось, гости вернулись за свои столики, лишь самые любопытные и неистовые оставались рядом с клеткой, не желая пропускать ни одной подробности этого кровавого действа.
В клетку вошел Оскар. Он сокрушался над участью Луиса, воздавал должное его смелости и воле к победе, сожалел, что этот бой стал его последним – всем понравился Луис, наш добрый гость из далекой Колумбии!
– Мы не убийцы, – говорил Оскар в микрофон. – Мы люди, чье сердце способно сопереживать, любить и радоваться каждому дню. И виновник этой чудовищной смерти не должен остаться безнаказанным. Тот, кто бросил нож в клетку, конечно, заслуживает самого строгого наказания, – проговорил Оскар, склонив голову и держа микрофон двумя руками, что должно было подчеркнуть его  смирение перед правосудием. – И хочу вас заверить, дорогие гости, что расследование уже началось! В нашем заведении присутствует начальник полиции, который возьмет это дело под свой личный контроль. Помашите нам, товарищ майор!
Мужчина в костюме приподнялся за столиком и сдержанно помахал ладонью.
Официантки с подносами выстроились в очередь перед клеткой, в черных руках гориллы блеснул половник. Горилла наливала в рюмки еще теплую кровь из ведра. Подносы разносили по залу. Зрители пили кровь Луиса.
– Это отвратительно, как же это отвратительно! – говорила Хельга. – Идем скорее отсюда!
Феликс завернул в полотенце стеклянный шар-солнце и положил себе в карман. Сказал, что ему надо в уборную на пару минут. Но направился не в уборную, а в бар. Бармена за стойкой не оказалось, вместо него была официантка.
– А можете его позвать? – попросил ее Феликс.
– Да, сейчас. 
Девушка прошла на кухню. Феликс последовал за ней.
– Вам сюда нельзя, подождите в зале, – сказала она.
– Не могу, мне очень надо его видеть, – Феликс намотал полотенце со стеклянным шаром на кулак.
Бармен рассказывал что-то посудомойке, женщина в белой шапочке и резиновом фартуке улыбалась, струя воды шумела в раковине. Официантка окликнула бармена, тот обернулся и получил удар завернутым в полотенце шаром в лицо. Шар раздробил челюсть, кровь залила его белую рубашку. Грузное тело, ударяясь о стеллажи с грязной посудой, повалилось в узкий проход. Несколько пустых рюмок со следами крови и губной помады упали на пол и разбились. Женщины завизжали.
Второй удар обрушился на голову посудомойки, она упала без чувств на кафельный пол. Официантка уже не кричала. Она забилась в угол с распяленным от ужаса ртом.
Феликс замотал ей рот тряпкой и оставил связанную в посудомоечной. Рядом в кровавой луже хрипел бармен с обезображенным ртом. Посудомойка тихо стонала, приходя в сознание. Вода шумела в раковине.
– Почему так долго? – возмутилась Хельга, когда Феликс вернулся. – Они предлагали мне пить кровь!
– Мы уходим.
– Прекрасно! А ты не хочешь извиниться, что бросил меня тут? Что ты там делал? – в словах Хельги звучала злоба.
– Потом расскажу. Ничего особенного, – он взял ее за руку и повел за собой.
– Что значит «ничего особенного»? – спрашивала Хельга, семеня за Феликсом между столиков, за которыми потягивали кровь из рюмок изящные дамы и солидные джентельмены. – Не тяни так за руку, больно!
Они достигли дверей центрального входа. Путь им преградил охранник:
– До конца бизнес-ланча выход закрыт.
– Девушке плохо, – сказал Феликс. – Мы уйдем или будем ждать скорую здесь?
Охранник подумал и выпустил их. На улице стояла серая хмурь, дул легкий ветерок, солнце было скрыто за облаками. Хельга прошла немного, опустилась на скамейку и заплакала. Феликс стоял над ней и не знал, что делать.
Хельга плакала и не хотела вставать. Феликс присел на корточки, как перед капризным ребенком, почесал себе подбородок и огляделся. Прохожие шли мимо не обращая на них внимания. Витрины горели прилежным светом, облака плыли над землей равнодушным строем.
Феликс достал из кармана стеклянный шар и швырнул его в стену. Шар разлетелся на куски.
Хельга поглядела с опаской на Феликса. Послушно встала, взяла его под руку и сказала:
– Я не хочу, чтобы следующей была моя голова.
– В третий раз за сегодня пригодился, – отвечал Феликс.
– Этот шар? В третий раз? Это как?
– Да так. Ты успокоилась?
– Да. Не обязательно было меня так пугать. Я тебя боюсь! Так почему в третий раз?
– Забудь.
– Почему? Ответь, пожалуйста!
Так они шли под руку по улице, препираясь и шутя друг над другом, как дети, сердя специально один другого, чтобы поглядеть, как тот, другой, будет сердиться. От этого у Хельги отлегло на сердце. Хотя ее руки еще дрожали, она уже не боялась ножа в глотке бедного колумбийца. Лапы убийцы теперь не дотянутся до нее. Она улыбнулась и сильно стиснула руку Феликса, что так весело шутил над ее страхами.