Глава 34. И вот тут-то...

И вот тут-то, как это часто бывало, из расчётливой, выжидательной тени на авансцену событий выступает главный информационный спонсор Бел-Горюча – Розамунда Витальна.

В просторном, широком своём плаще цвета хаки и коричневой шейной косынке, вооружённая новенькой – чёрной и блестящей – хозяйственной сумкой, эта женщина-миф идёт за покупками, а по дороге охотно останавливается поболтать то с одной, то с другой повстречавшейся ей приятельницей и, сообразуясь с общественной мыслью, говорит, между прочим:

– Сегодня мне было во сне видение: будто бы захожу я в какую-то кухню, а там по стенам всё полочки, полочки, а на полочках черти. И будто бы они с полочек падают, падают беспрестанно, а я их подбираю и сажаю назад. Не успею одного посадить, как другой упал… ужас!.. Не знаю, до чего мы такого с этими духами дожили, чтобы мне черти снились…

– Да мало ли что за глупость во сне привидится, – утешает её приятельница, – не обращайте внимания.

– Нет, – с горячностью возражает Розамунда Витальна, – нет, это очень плохой знак!.. – Она осторожно оглядывается и, понизив голос до шёпота, продолжает: – Вот, помните, у Кутафьи Клементьевны дом загорелся?.. Так мне ведь ещё за неделю приснилось, что я собираю грибы, а вокруг меня пни и на пнях пустые корзинки – много-много, штук сто или больше. И будто бы я откуда-то знаю, что эти корзинки не чьи-нибудь, а как раз Кутафьи Клементьевны…

– Ах… – обмирает приятельница… – А вы что же, и в этот раз знали, на чьей это кухне… ну, черти-то?
– В том-то и дело, – вздыхает Розамунда Витальна. – Если б знала, на чьей, уж конечно бы предупредила…


Ах, Розамунда Витальна, Розамунда Витальна, – что это была за женщина!.. Даже не верилось, что родилась она не в Петербурге, не в Париже и не в Лондоне, а здесь, в Богом забытом Бел-Горюче – да, именно в Бел-Горюче, на удушливой от пыли Призовой, в июле весьма уклончивого года, о котором предпочитала говорить не прямо, а: «Это моя ровесница», – имея в виду какую-нибудь особенно нетленную кинематографическую красавицу.

Впрочем, в биографическом зодчестве Розымунды Витальны Бел-Горюч стоил и Петербурга, и Парижа, и Лондона – и только один Возгревск, культурная и деловая столица Вселенной…  нет, немного назад.

Самолюбивые дети часто изображают своих матерей богородицами, но Розамунда Витальна – и как не отдать ей должное? – никогда б не пошла по столь смехотворному пути. Её мать – сохранённая целым ворохом жухлых фотографий толстая коротконогая тётка с тупым лицом – была обыкновенной земной женщиной: самой красивой, самой умной и самой добродетельной, и занавески у неё были самые вышитые, и простыни самые накрахмаленные, и все её похвальные качества, без изъятия, перешли и к обеим её дочерям.

Правда, Розамунде досталось чуть больше, о чём она всегда великодушно жалела, утешаясь лишь тем, что её генетически обделённая сестра сделала-таки головокружительную карьеру, став «оператором карусели» в Тотьмани.

Что до папеньки, то он не много прибавил к материнским дарам – косоглазие, нос клювиком и раннюю плешивость: он был, по свидетельству дочери, Скромным, никогда никому не навязывался и, если какой-нибудь бригадир его пожизненной лесопилки  рявкал:
– Да уйди ж ты куда-нибудь, Сидоров, не до тебя! – безропотно уходил в запой.
– Начальство на то и поставлено, чтоб его уважали, – внушал он дочери. – Так устроена жисть, если трезво на неё посмотреть. А совет я тебе дам такой: неизменно держись начальства. И тогда у тебя в жизни будет и цель, и средств;.
 
Неизвестно, достигли б дочернего сердца его заветы, но часом спустя он прищемил дверью палец, закатил по этому поводу агонию – и так разошёлся, что вскоре умер. Можно сказать, в зените своих мук. И, как водится, благодаря этим мукам, все отцовские слова и поступки сразу же приобрели в глазах дочери абсолютную непререкаемость.

И пусть доказательство кровью – это скользкое доказательство и ореол мученичества над какой-либо идеей, пусть даже и самый настоящий, а не притянутый за уши, – это прежде всего свидетельство её полемического банкротства, движимая дочерней любовью Розамунда Витальна не опускалась до логики – и кто, скажите, бросил бы в неё камень? И кто попал бы?..

Вовка Мальцев. Полный придурок из параллельного класса. Представьте, когда-то уговаривал Розамунду Витальну удобрять грудь куриным помётом: народное, дескать, средство. Чтоб скорее росла.

Враньё. Но Розамунда Витальна и без груди была неотразима. И хотя её, пожалуй, разочаровала бы целомудренность обращаемых к ней мальчишеских взглядов, они (взгляды) всё-таки обращались – и к выводам подстрекали. Сама бы она никогда не сочла себя первой красавицей в классе. И в школе. И в городе. Ведь никогда ни до, ни после неё в Бел-Горюче «первых красавиц» не было. И «первых умниц» тоже…
 
О нет, Розамунд Витальна никогда не называла себя самой умной (в классе, городе, школе, нужное подчеркнуть), – но кто бы об этом не догадался, скажите?.. И если она окончила школу с обычным аттестатом, то лишь оттого, вероятно, что в Бел-Горюче не нашлось для неё медали достаточного достоинства.
 
Ещё в школе Розамунда Витальна принялась за поиски места под солнцем: может, Тотьмань? – нет, холодно. Холодно, ветрено, да и полярная ночь… Может, Повенец? Тоже холодно. Холодно. А вот теплее: Кочетыг. Или… ещё теплее: тётя Рая?.. «Королевский» борщ, вареники с вишнями, кофточка джерси ко дню рождения… – о да, горячо:  тётя Рая, Возгревск.

Выбор был до того логичен, что перемещение Розамунды Витальны на юг совершилось как по волшебству: мгновенно и с фокусным блеском, – и вот уже её буквально умоляют заведовать издательством «Королевский бестселлер» (остальные-то все у них пьяницы и дураки), а потом и вообще уездным Министерством Печати, но Розамунда Витальна «не берёт на себя такую ответственность» и остаётся вахтёршей, как была. Но не думайте, что её Скромность больше не подвергалась соблазнам. Нет, одно за другим поступали Розамунде Витальне «ну, просто тысячи» ещё более лестных предложений: всюду – от автопрома до яйценоскости – только и ждали её руководства.
   
И, разумеется, «ну просто тысячи» мужчин: графья и князья, космонавты и артисты, адвокаты, шахматные гроссмейстеры и даже какой-то камергер (и все сплошь – носители всевозможный орденов и почетных званий), – только и ждали, когда она примет их нежные руки и суровые сердца (или наоборот: суровые… нежные… – только выбирай).
 
Она выбрала полуразведённого кривоного грубияна, через пень-колоду водившего старый издательский автомобильчик, – и, конечно, лучшего выбора сделать было нельзя. Мало кто в Бел-Горюче не знает, как он впервые подошёл к ней с абордажной бутылкой шампанского, как подарил ей серьги с бриллиантовой крошкой и девять костюмов джерси, какой он, благодаря ей, был сибарит: настоящий чрево- и чреслоугодник, и какой активный общественник – и как вожделел её, как любил – как любил! – и, должно быть, поэтому Розамунда Витальна от него очень скоро ушла.

– А вот так, – объясняла она. – Ушла – и всё.

Да, ушла – и от него, и с работы, и даже уехала из Возгревска: вернулась в Бел-Горюч. Но… немного назад.

Неизвестно, прислушивалась ли Розамунда Витальна к фамилии Большой Коренной ревнивым ухом её будущей обладательницы и предлагалось ли ей, вообще, таковое обладание, – а только брак, чтоб вы знали, был самый законный: недаром Роза Витальна произвела на свет незаконнорожденного – просто для разнообразия – младенца, заранее обогатив тем самым золотой фонд салонной гинекологии Бел-Горюча.
    
Младенец был назван Лёдиком (Леонидом) и в сентиментальных описаниях матери подозрительно смахивал на хрестоматийного херувима: кудри, глазки, реснички, попка с ямочками. А вот все его сверстники были уродами и дебилами.

Здесь немного вперёд, – потому что Розамунда Витальна нарядила младенца в дорожный костюмчик и купила билет – в Бел-Горюч. «На прозябание», – сочувственно предположите вы. И ошибётесь, ибо она вывезла из Возгревска поистине непобедимый апломб столичной штучки: высокомерное знание, что курица с картошкой – это не комильфо, а вот с лапшой – самый, что ни бывает, бон тон. Ну, а с таким знанием света она почти сразу оказалась желанной во многих передовых гостиных… да во всех, –  потому что у нас, в Бел-Горюче, все гостиные передовые.
 
К тому же Розамунда Витальна быстро смекнула все тонкости здешнего добрососедства – и, завернув, скажем, от супруги военного министра к полицмейстерше, очень уместно рассказывала по секрету, какой боевой дух стоит у министерши по всей квартире: «хуже свинарника, я даже и взглянуть на её пироги не могла, не то что есть».

И вот так, на не виданных ею угощениях, она очень скоро набрала весьма впечатляющий общественный вес, и если надобно было произнести приговор какому-нибудь антиобщественному явлению, все знали, что лучше Розамундзы Витальны никто его не произнесёт. Особенно великолепны были её приговоры женской нечистоплотности (ведь не зря же демонстративно сушились на балконе Розамунды Витальны её собственные безукоризненные панталоны), а также женскому тщеславию, женской глупости и женскому бесплодному карьеризму.

Сама она к тому времени, будучи няней в детском саду, успела отказаться от трижды адресованного ей предложения стать его заведующей (ведь нынешняя – такая дура!), но – пожалуй, впервые в жизни – её Скромность дала-таки трещинку: Розамунда Витальна попросилась на должность завхоза в гимназию.
 
Понятная слабость, – однако Розамунда Витальна искупила её с избытком. Во-первых, только на ней и держался отныне весь педагогический процесс, и если поначалу она помогала придурковатым учителям воспитывать и обучать её драгоценного Лёдика, то уже через месяц они – помогали ей, неоценимо расширяя свой кругозор её возгревским эпосом. Во-вторых, она продемонстрировала, что и завхоз может быть абсолютно честен: ни пробирки, ни глобуса, ни гербария не умыкнула она из гимназии, и заборчик у её дома был покрашен «не той же самой, а просто очень похожей краской». Ведь только Розамунда Витальна и навела в гимназии порядок – во всём, от буфета до тематического планирования.

А как уместно купила она от имени школы чудесные розы к юбилею Первого Министра! И как светски их поднесла! –

…Мы вам желаем светлых дней,
Здоровья (что всего ценней),
Дороги жизни подлинней
И много радости на ней!

Вот и теперь она смело встала во главе общественного мнения: без устали сортировала последние сведения, намекала, интриговала, задавала наводящие вопросы недогадливым или сбивала с курса слишком уж сообразительных… – держала историю в состоянии неустойчивого равновесия: в тонусе.