Плод знания

Когда я был совсем маленьким и ещё не знал алфавита, любил перед сном слушать истории о чудесах из уст взрослых, с которыми был близок и которым мог доверить свою жизнь. Мне всегда казалось сомнительным слушать сказки любого встречного. Они столь же интересны, сколь опасны.

Летними вечерами мама часто читала для меня в зелёном саду, наполненном ягодными ароматами. И мир был честен в сплетении звуков и света. Детский альбом хранит выцветшие фотографии, где в тени старой яблони, укрыв плечи шалью, мама читает Андерсена, покачивая колыбель. Маленький свёрток спрятан внутри, за кружевными сеточками - заслоном от любопытных пчёл и сплетниц бабочек.

Мне нравилось слушать голос матери, тягучий и плавный, словно густой сироп. Даже если пока не понимал смыслов произносимого. Слог за слогом, сливаясь с пением птиц и шёпотом листьев, разливалась в пространстве невидимая музыка композитора Сердце, написанная в соавторстве с Любовью. Любовью к печальной радости, тому смешанному горько-сладкому вкусу, напоминающему чёрную кровь, который остаётся на губах по прочтении истории о неспособной обогреть в стужу большого человека маленькой спичке, какой бы пылкой она ни была; о кинжалах, что впиваются в ступни сквозь песок и паркет; о птичке, что рассказывает обо всём и должна оставаться в тени.

Мне нравилось слушать голос матери, стройный и кроткий, словно нота си первый октавы, сыгранная сиреневым вечером. Нравилось слышать, как перелистывается очередная страница. Когда подрос – разглядывать причудливые иллюстрации рук художников настоящих и прошлых времён. Яркие и чёрно-белые, масштабные и миниатюрные. Как сами творцы.

Однажды мама читала мне старую сказку о куклах, плачущих в кукольном же замке от страха грозы. И я увидел, как плачут куклы. Любая сказка с тех пор обращалась в явь.

Около четырёх лет я выучил буквы и стал читать самостоятельно. Часто оставался вечером в кружевной деревянной беседке, и ветви старой яблони мерно постукивали по крыше, шелестели листвой, соблазняли ещё бледными плодами. Но я не отвлекался, ибо сосредоточение вело к истине. Я путешествовал вместе с великими мореплавателями, заглядывал в тайные комнаты и подвалы каменных замков, летал средь облаков с ангелами и не желающими взрослеть детьми, подобными им, разгадывал сказки старых усадьб и всматривался в смыслы, рассыпанные янтарной крошкой меж черно-жЕмчужных строк. Тяга к знанию была, кажется, вшита в душу и разум ещё до рождения, до замысла меня, как такового. Я поглощал не книги, а смыслы, паттерны и законы мира, пропуская через себя и перекладывая на сад, дом, завтрак и воскресные службы.

В старшей школе я пристрастился к романам, которые пытался, но не мог понять в раннем детстве. Взобравшись по стволу яблони, спрятавшись от родительских глаз в глубине кроны, я читал. Не о любви к женщине, а о любви к ближнему в самом широком понимании того. Не о рыцарских дуэлях, а о кровавых сражениях с собственными демонами. Не о пирах и балах, а торжестве разума над невежеством. Я читал, и забирался всё выше с каждым годом – в знании и ветвях. Словно стремился достать до небес, и яблоня была моей Вавилонской башней, ведущей в никуда, ибо Господь, как я понял позднее, выше неба и, в то же время, глубже Марианской впадины. Он везде и нигде одновременно. И нет материального пути тела к месту его обитания.

Однажды, в руки мои попала ветхая книга, отысканная в глубине лакового шкафа. У неё не было названия и автора. Она напоминала собой Библию – те же фразы и образы, но выстроены иначе. Я путался, читая, ибо память о ранее узнанном сплеталась с противоречием, а как решил после – с опровержением и соглашением одновременно. В книге не было глав, страниц, каждое предложение, каждое слово было написано запёкшейся кровью, и всегда разным почерком. Я читал, сидя на самой макушке дерева, и не было никакого дела до зреющих плодов, тлеющего заката, мотыльков, кружащих у фонаря, зова матери, её обречённого бессилием ухода в дом. Я читал. И это было важно.

Я читал. Читал день и ночь. Редкие перерывы на сон окутывали образы времён до грехопадения, какового и не было. Я читал. И думал: «вовремя ли получаю знание я? Что, если оно убьёт меня на очередной странице? Разверзнется земля, и я упаду…. Но куда? Ведь нет ада, как я узнал. Нет геенны огненной. Только пустота».

Я читал. А после разглядывал зеркало. Теперь я знал, что оно является проводником. И ждал, когда скажу во сне: «я сплю. Что если звёзд свет станет чёрным?» Я читал. Снова и снова возвращался к каждой строке. Заучивал цитаты наизусть. И страшился рассказать кому-либо, ибо истины способны разрушать неподготовленный разум. Я боялся вкушать этот плод, но ел, и страшнее было не продолжать, а предложить другому.

***

Сумерки в старом саду. Поёт хор сверчков. Тёмный мужской силуэт читаем меж строф листвы. Он поглощён книгой жизни и надкусывает яблоко. Снова.