Одинокая чайка

На старой пристани жила чайка.
Не то чтобы совсем жила — у чаек ведь дома нет. Сегодня крыша рыбного склада, завтра мокрый камень у маяка, послезавтра мачта чужой лодки. Но эта чайка почему-то держалась пристани. С утра она сидела на крайнем столбе, где верёвка давно перетёрла дерево до гладкости, и смотрела в море так, будто ждала оттуда письма.
Другие чайки держались стаей. Кричали, дрались за рыбьи головы, носились над базаром, выхватывали у зазевавшихся людей куски булки и гордо улетали, будто совершили подвиг. Эта не дралась. Если кидали хлеб, она подходила последней. Если не доставалось — отходила в сторону и делала вид, что не очень-то и хотелось.
Рыбаки её знали.
— Опять наша молчунья пришла, — говорил дед Семён, развязывая сеть.
Молчуньей он её назвал неправильно. Кричать она умела. Просто кричала редко. Зато, когда кричала, получалось у неё не как у других — не нахально, не базарно, а длинно и тонко, будто кто-то провёл ножом по сырому стеклу.
Дед Семён каждый день приносил ей хвостик от кильки или мелкую рыбёшку, попавшую в сеть зря. Клал на край ящика и не смотрел. Чайка слетала, хватала подарок и тут же отступала на безопасное расстояние. Дед делал вид, что ничего не заметил.
— Гордая, — ворчал он. — Ну и правильно.
Однажды осенью море разозлилось.
Сначала оно просто потемнело. Потом ветер сорвал с пристани пустое ведро и погнал его по доскам так, что ведро грохотало, как маленький пьяный барабанщик. Лодки застонали у причала. Люди поспешили домой. Сети убрали, ящики перевернули, двери склада закрыли на крюк.
Чайки исчезли.
Все, кроме одной.
Она сидела на своём столбе, низко пригнув голову. Перья на груди у неё топорщились, ветер бил в бок, солёные брызги долетали почти до крыши склада. Чайка могла бы улететь за дома, спрятаться в тёплых дворах, где пахло супом и мокрым бельём. Но она не улетала.
Дед Семён последним уходил с пристани. Он уже накинул брезентовый плащ, уже закрыл лодку, уже сунул в карман связку ключей, но оглянулся.
— Эй, дурная, — крикнул он. — Чего сидишь?
Чайка повернула голову.
Ветер тут же ударил сильнее, и с воды на пристань накатила волна. Не большая, но злая. Она хлестнула по доскам, добралась до ящиков, лизнула сапоги деда Семёна и откатилась назад, оставив пену.
Чайка взлетела.
Её сразу понесло в сторону. Она взмахнула крыльями раз, другой, но ветер был сильнее. Птицу крутануло, как сухой лист. Она успела выровняться, поднялась над пристанью и вдруг резко пошла вниз.
Дед Семён бросил ключи и побежал.
Для старика он бегал плохо. Колено у него давно болело, да и сапоги скользили. Но он всё-таки успел заметить, как чайку швырнуло к складу. Она ударилась о стену, упала за бочки и там затихла.
— Вот тебе и гордая, — выдохнул дед.
Он нашёл её не сразу. Чайка забилась между бочкой и ржавой железной цепью. Один глаз открыт, клюв приоткрыт, крыло вывернуто как-то нехорошо. Она не кричала. Только тяжело дышала, и от этого маленькое тело под перьями ходило ходуном.
Дед снял шапку, накрыл её и осторожно поднял.
— Не кусайся, — сказал он. — Я тоже не подарок, но не враг.
Дома у деда Семёна было тесно и пахло табаком, сушёной рыбой и старым деревом. В углу тикали часы, на подоконнике стояли три герани, давно забывшие, как цвести. Дед посадил чайку в большую плетёную корзину, застелил тряпкой, поставил рядом блюдце с водой.
Кошка Манька вышла из-под печки, увидела птицу и села.
— Даже не думай, — сказал дед.
Манька моргнула так, будто она как раз ничего такого и не думала.
Ночью ветер выл в трубе. Дед не спал. То вставал подбросить дров, то подходил к корзине. Чайка сидела тихо. Иногда открывала глаз и смотрела на старика без благодарности и без страха. Просто смотрела.
— Понимаю, — говорил дед. — Не любишь ты, когда тебя жалеют. Я тоже не люблю.
Утром буря ушла. Море лежало серое, помятое, как старая простыня. На пристани валялись водоросли, щепки, чей-то потерянный башмак. Дед вышел за хлебом и услышал над крышей знакомый крик. Стая вернулась.
Чайка в корзине подняла голову.
— Рано тебе, — сказал дед.
Она сердито щёлкнула клювом.
— Рано, говорю.
Так она прожила у него пять дней.
На второй день начала есть. На третий попыталась выбраться из корзины и устроила такой шум, что Манька обиделась и ушла спать на шкаф. На четвёртый день дед вынес чайку во двор. Она постояла на земле, расправила крылья, одно — хорошо, другое — осторожно. Потом подпрыгнула, взмахнула и перелетела на низкий забор.
— Ага, — сказал дед. — Значит, жить будем.
На пятый день он понёс её к морю.
Пристань встретила их обычным делом: рыбаки ругались с сетью, мальчишки пытались поймать краба в банку, женщины у базара торговались за камбалу. Над водой снова кружили чайки, шумные, наглые, одинаково голодные.
Дед поставил корзину на доски и открыл крышку.
Чайка не сразу вышла. Сначала посмотрела на небо. Потом на море. Потом на деда.
— Ну, — сказал он. — Домой.
Она выбралась, прошла несколько шагов, смешно переваливаясь, как все чайки на земле. Остановилась у края пристани. Ветер шевельнул перья на её шее.
Дед почему-то подумал, что она оглянется ещё раз.
Но она не оглянулась.
Взлетела тяжеловато, неловко, с коротким провалом вниз. Потом поймала воздух, поднялась выше, сделала круг над пристанью и ушла к воде. Стая закричала, заметив её. Несколько чаек метнулись рядом, потом снова занялись своими делами.
А она поднялась над ними.
Не слишком высоко. Не красиво, как на открытке. Просто уверенно. Крыло ещё берегла, и всё равно летела.
Дед Семён долго стоял у края пристани. Потом достал из кармана маленькую рыбёшку, которую принёс по привычке, посмотрел на неё и усмехнулся.
— Вот же глупость, — сказал он.
Но рыбёшку всё равно положил на свой старый ящик.
На следующий день чайка снова сидела на крайнем столбе.
Та же самая. Чуть взъерошенная. С умным жёлтым глазом. С крылом, которое теперь держала немного ниже другого.
Дед подошёл, поставил ящик, достал сеть.
— Вернулась? — спросил он.
Чайка молчала.
— Ну и ладно, — сказал дед. — Сиди.
С тех пор она больше не была совсем одинокой.
Она всё так же не лезла к стае, не дралась за хлеб и не кричала без причины. Просто каждое утро прилетала на пристань и садилась на свой столб. А дед Семён, не глядя, оставлял на краю ящика маленькую рыбку.
И оба делали вид, что так и надо.