За что я люблю и ненавижу творчество Стругацких

Стругацкие в своём раннем творчестве создавали притягательную реальность. Авторы не просто рассказывали истории, а строили внутренний образ будущего: человек может быть умнее, чище, благороднее; общество может быть устроено разумнее; сильный не обязан быть хищником; знание может служить не власти, а развитию. Это был не просто «мир Полудня» как литературная декорация. Это был психологический маяк. А потом в их творчестве что-то изменилось.
Они всё больше стали писать не из позиции:
«Вот куда надо идти»,
а из позиции:
«Посмотрите, какая мерзость нас окружает, и какие мы сами сомнительные существа».
И здесь начинается проблема.
Писатель ведь не просто фиксирует реальность. Он воздействует на человеческое воображение. Он даёт людям образы, которыми они потом живут. Если ты показываешь человеку высокую башню - он хотя бы начинает понимать, что можно строить вверх. Если ты десять раз водишь его по помойке и говоришь: «Вот, смотри, это правда» - ты, возможно, и честен, но ты ещё и приучаешь его к помойке как к главной правде мира.
В этом и заключается моя претензия к поздним Стругацким: они как будто перестали быть инженерами будущего и стали патологоанатомами настоящего.
Особенно обидно именно потому, что они умели иначе. Они доказали, что могут создавать не картонную утопию, а живой, сложный, но светлый мир. Мир Полудня не был сахарной сказкой. Там были трагедии, опасности, сложные этические вопросы. Но там сохранялась вертикаль: человек выше житейской грязи и собственного несовершенства, разум выше страха, а будущее - не «болото», а светлая и высокая перспектива.
А в поздних произведениях вертикаль часто исчезает. Остаётся вязкость, распад, бессилие, моральная тошнота. И читатель, который пришёл к ним за кислородом, получает не кислород, а удушливую камеру.
Почему они это делали? Думаю, не потому, что стали злодеями или захотели всё испортить. Скорее, они решили, что их долг - разоблачать ложь. Советская официальная культура врала о светлом будущем, о прекрасном человеке, о правильном пути. И Стругацкие стали бить по этой лжи. Но здесь есть ловушка: когда слишком долго воюешь с ложным светом, можно начать сомневаться в существовании самого света.
То есть сначала они боролись с фальшивым оптимизмом. А потом сами всё глубже заходили в мрачную интонацию, где всякая высокая надежда начинает выглядеть подозрительной, наивной или смешной.
И вот это уже опасно.
Потому что одно дело - сказать человеку:
«Не верь казённой утопии, она лживая».
И совсем другое - внушить ему:
«Любая утопия лживая. Любая мечта кончится мерзостью. Человек в основе своей жалок».
Первое освобождает. Второе отравляет.
Я долго думал, зачем они писали про дерьмо и отбросы («Град Обреченный»). Ну кому это нужно? И додумался вот до какой мысли: писать об этом можно, но только если у тебя есть высшая задача. Например: показать ад, чтобы человек захотел выбраться. Показать болезнь, чтобы найти лекарство. Показать падение, чтобы яснее стала высота.
Но если текст просто долго и талантливо погружает читателя в распад, не давая ему ни выхода, ни силы, ни нового образа человека, тогда он начинает работать как духовный яд. Даже если написан блестяще.
И Стругацкие в своих поздних произведениях действительно переходили опасную грань. Они слишком хорошо умели создавать атмосферу. И если атмосфера эта - безысходность, моральная гниль и липкая бессмысленность, то воздействие получается мощным. И совсем не благотворным. И несколько поколений читателей вырастают в ощущении всеобщего разложения.
Об этом ли вы мечтали, Аркадий Натанович, Борис Натанович?
Именно поэтому ранний Полдень ценнее. Он не просто литературно хорош. Он помогает человеку внутренне выпрямиться. А «Град Обреченный» и подобные вещи могут быть умны, глубоки, значительны - но после них хочется не жить и строить, а мыться.
Мне кажется, главная ошибка поздних Стругацких была в том, что они приняли разоблачение за высшую форму правды. А высшая форма правды - не разоблачение. Разоблачение только срывает гнилую обшивку. После этого надо строить. Надо давать образ более высокого порядка.
И вот здесь они, на мой взгляд, пренебрегли своим высоким даром. Они могли быть архитекторами Полудня. А стали летописцами распада.