Каширское шоссе

День за днем проезжая по Каширскому шоссе, я запомнил, кажется, каждую ямочку, каждый поворот, каждую деревню. Больше всего мне нравится небольшой поселок со старинными резными домами. Вот домик с резными окошками под огромным дубом. У ограды постоянно вижу бабку, сидящую на лавочке. Сидит она одна и утром, когда приезжаю на работу, и вечером, когда уезжаю домой. Мне кажется, она здесь сидит круглые сутки, как живая декорация этого пейзажа. Однажды её не стало, и мне стало как-то тревожно: не случилось ли с ней чего-нибудь плохого, может, захворала? Вечером, когда ехал с работы, решил навестить бабку. В обеденный перерыв купил ей апельсинов, винограда. Остановил машину на обочине и подошел к ограде. Маленькая шавка воинственно начала меня облаивать. На лай собачонки из дома вышла девчонка лет двенадцати.
— Муся, а ну брысь! Что разлаялась! — крикнула она, подойдя к ограде. — Дяденька, вам кого?
— Мне бы бабку, которая постоянно сидела тут на лавке. Привык её видеть каждый день, а вот второй день уже её нет, подумал, может, захворала. Решил проведать. Ты ей кто будешь-то? — спросил я, чтобы объяснить свое появление.
— Она моя бабушка Вера, вот второй день она не встает с постели и не кушает. Говорит, что ей пора отправиться на свидание с Гришей, то есть с моим отцом. Мама не знает, что делать: то ли врача вызывать, то ли батюшку, — выпалила скороговоркой девочка. Тут меня как будто током ударило: «Что с твоим отцом, где он?» — невольно спросил я девочку.
— Погиб на войне два месяца назад, под Донбассом, на СВО, — уточнила она тихо.
— Как его фамилия была, отца твоего? — машинально спросил я.
— Анатольев Григорий, — уставилась на меня Валя, часто моргая.
Тут на меня нахлынуло что-то, изнутри комом в горле застряло. «Значит, браток, свой», — подумал я, остановившись. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы унять внутреннюю дрожь и успокоиться.
— Тут я ей гостинцы привез, может, я пройду к ней и поговорю? Вдруг она захочет покушать, — сказал я девочке.
— Попробуйте, может, и поможет, — по-взрослому, отворяя калитку, сказала она.
— Как зовут тебя, хозяйка? — с улыбкой на её слова спросил я.
— Валя. Уйди, Муся, не путайся под ногами, — закрывая калитку, отогнала она собачку. — Тут её враз задавят машины. Несутся как угорелые.
Дом старый, с резными наличниками, покрашенными белой краской. Крыльцо со скрипучими ступеньками и поручнем. Не спеша прошел в прихожую за девочкой.
— А старшие где? — спросил я девочку. — Не заругают тебя за то, что пустила незнакомца в дом?
- Мама на работе, я с бабушкой одни остаемся, - с некоторой неуверенностью ответила Валя. «Наверное, действительно может быть опасно пускать незнакомца домой», - может, подумала она. Но гостинцы в моей руке, видимо, развеяли ее сомнения.
- Проходите, обувь можно не снимать, все равно буду протирать пол, - заявила девочка, заметив мою нерешительность у порога. За ней я проследовал в комнату. Комната была небольшая, но светлая, с тюлевыми занавесками; возле окна на железной кровати спала знакомая старушка.
- Она спит, иногда просыпается, но кушать отказывается, - заявила Валя.
- Может, разбудим её, и я попробую с ней поговорить? - сказал я негромко.
- Я не сплю, - неожиданно сказала бабушка и внимательно посмотрела на меня. – Ты кто? Вроде не встречались, не помню? - негромко, одними губами выговорила она. Я присел на стульчик у кровати.
- Да я у вас впервые, все собирался вас навестить, но замотался, вот только нашел время, - как бы оправдываясь, выпалил я. Она вопросительно посмотрела на меня, будто спрашивая обо всем.
- Я оттуда, приехал недавно, - сказал я негромко, как бы отвечая на вопросы. Она уставилась на меня своими немощными глазами, видимо, осмысливая сказанное мною. Я утвердительно покачал головой, как бы подтверждая ее догадки. Ее глаза расширились и тут же залились слезами.
- Ты моего Гришу видел? – спросила она скрипучим голосом, протягивая дрожащую руку.
- Да, в госпитале лежали в одной палате, - соврал я. Сам не знаю, почему соврал, но, смотря на ее полные слез глаза и дрожащую руку, не мог иначе. Хотя понятия не имею об этом человеке, но он «свой», «браток». Донбасс велик, нас там сотни тысяч: живых, мертвых и искалеченных, но других – изжаренных огнем войны. Значит, я его знаю, знаю как себя.
- Ваш сын был тяжело ранен. Когда его привезли, я уже был почти здоров, толком поговорить с ним не удалось, - сказал я, как бы оправдываясь за свою ложь. – Вскоре меня выписали, но в медчасти я уточнил его домашний адрес, то есть ваш. Значит, не выкарабкался браток, - глядя в пол, сказал я.
- Вы видели моего отца! - вскричала Валя, бросилась мне на шею и заплакала. От неожиданности я не знал, как себя вести, но, как отец своих детей, инстинктивно начал гладить ее по голове. - Видел, конечно, видел, но недолго были вместе, поговорить не удалось, - сказал ей достаточно громко, чтобы услышала и бабушка.
- Ой, ой, Гришенька, Гришенька, родненький мой, - заголосила старушка. Я схватил бабушку за руку: «Мама, успокойтесь, там мы все братья, значит, Гришина мать и моя мама, не плачьте», - сказал я с дрожью в голосе, и невольно у меня слезы покатились из глаз. Моя мама умерла давно, но сейчас мне показалось, что держу за руку собственную мать. Она прижала мою руку к своему лицу, и губы что-то шептали.
Спустя некоторое время все мы успокоились настолько, что могли поговорить. Старушка попыталась приподняться, и мы с Валей помогли ей сесть. Она не отпускала мою руку, словно Гришу держала.
- Как он был, мой сыночек, Гришенька? - тихо спросила, - хотя.., - махнула рукой.
- Ранение было тяжелое, очень тяжелое, - ответил я, как бы оправдывая его. – Не всем удается выкарабкаться.
- Боже, упокой его душу, - промолвила старушка.
- Как тебя звать, сыночек? - спросила женщина, немного успокоившись.
- Александр, - ответил я.
- Ты уже не молодой, и как же тебя угораздило попасть на войну? - спросила она.
- Я не вояка, я водитель. Вожу что нужно солдатам. В войне много чего нужно, кому-то нужно это доставлять. В войне стреляют и на передовой, и в тылу. Так и мне досталось, пришлось лечиться. Списали, отправили домой, - негромко ответил я.
- Откуда ты, семья есть? - спросила она.
- Я из Питера, жена, трое дочерей. Теперь и мама есть, - улыбнулся я.
- Ох, сыночек, - сквозь слезы улыбнулась она.
- Вот вам я гостинцы привез, - вспомнил про кулечки я. - А то Валя сокрушается, что вы не хотите кушать, - я показал их содержимое.
- Куда мне уже, пора на покой, со сыночком повидаться хочу, - медленно ответила она.
- Эй, нет, это не годится, - я покачал головой, - только нашел маму, и вы такое говорите! - она молча взглянула на меня, как бы рассматривая.
- А где же родная мать? – с сарказмом в голосе спросила она.
- Померла матушка десять лет назад, я младший в семье. Она пожилая была. Только с годами понимаешь, что значит мама, - ответил я, не отпуская руку старушки.
- Ах, дети, дети, все вы такие, - покачала головой, - поздно понимаете, поздно.
- Извините, мама, даже вашего имени не знаю, как же вас величать? - спросил я с улыбкой, радуясь тому, что тяжелое позади.
- Вероника Ивановна меня величать, - в тон мне ответила, - во как закрутил.
- Дорогая Вероника Ивановна, значит так, с этого дня вы начинаете есть нормально. А то я перед Григорием в ответе. Там  есть неписанный закон - живые в ответе за близких погибших. С меня живые Братки спросят на этом свете, а погибшие на том. Так что не подведите меня. Я часто по делам езжу по этой дороге, значить при любой возможности буду заезжать к вам.
Она какое-то время молча смотрела на меня, как бы оценивая мою искренность.
— Поживем — увидим, сыночек. А так в любое время приходи, будь как дома, — искренно сказала она. Я встал и молча обнял ее: «Спасибо, мама», — сказал ей. — Я проездом по делам, обратно поеду — обязательно зайду, посидим, поговорим с вами, — с этими словами я направился к двери. Валя проводила меня до калитки, держа за руку.
Я был в таком состоянии — и тревожно, и радостно, хотя не полностью осмыслил произошедшее. Но какое-то чувство удовлетворенности от того, что поступил правильно, у меня в душе укрепилось. Ведь многие семьи потеряли близких — отцов, сыновей. Боль утраты у всех велика. Таких матерей, потерявших своих сыновей, как Вероника Ивановна, очень много. Может, мне удалось хоть одной немножко облегчить боль утраты.