Зачем-незачем зачем?

  Иван Батаргаевич Шустер вышел из бани в состояние, которое обычно называют лёгкостью, но которое, если вникнуть в переживание в онное  точнее, есть лишь временное ослабление привычной тяжести.
 Тело дышало свободно, кожа отзывалась на воздух, как на тонкую ткань, мир был ясен и почти доброжелателен — не потому, что изменился, а потому, что в нём на мгновение ослабла внутренняя плотность и одновременно вязкость.
 Он шёл знакомой дорогой.
 Снег под ногами шуршал сухо и рассыпчато.
 Фонари находились на своих местах, как всегда, как некие деления на каком-то измерительном приборе…
 Впрочем, Иван замечал, что столбы могли выглядеть по-разному в зависимости от времени суток, от погоды и даже его настроения…
 Сегодня фонари не выглядели празднично, скорее как обычно очень буднично.
 Редкие прохожие двигались так же, как обычно, с той же незаинтересованной точностью, что и в любой другой вечер.
 Всё совпадало.
 И вдруг — не сбой, не мысль, а сдвиг самой точки сборки — возникло ощущение, что совпадение потеряло своё основание.
 Он не остановился сразу.
Сначала просто замедлил шаг.
 Потом заметил, что не может идти  прежним образом.
 Не потому, что устал, а потому что исчезла невидимая нить, которая до этого определяла его движение.
 «Дом» — слово всплыло, но стало каким-то зыбким.
 Оно больше не удерживало направление, перестало быть «материальным».
 Иван остановился.
 Впрочем, это была не просто остановка. Не просто внешний акт прекращения движения…
 Где-то в груди прозвучал ли или просто возник странный вопрос:"Зачем-незачем зачем?"
-Что за бред?-мелькнула в голове оценочная мысль и тот час же исчезла...
 То, что произошло дальше, нельзя назвать ни озарением, ни мыслью. Скорее, это было постепенное растворение привычного слоя реальности, как если бы с поверхности прежнего бытия сняли тонкую, но удерживающую плёнку значений.
 Звуки остались, но перестали указывать.
 Свет остался, но перестал освещать «что-то».
 Пространство не исчезло, но утратило деление на «здесь» и «там».
 Исчезла так же граница между воспринимаемым и тем, кто воспринимает…
 Он попытался мысленно описать в обычных словесных формулах происходящее — и обнаружил, что всякая попытка назвать создаёт лишнее добавление, которое вносит искажения…
 Тогда он отложил эту попытку на потом….
 И в этот момент то, что раньше ощущалось как «Я», стало сначала прозрачным, затем проницаемым, а затем — нефиксируемым.
 Не было акта исчезновения.
 Не было даже перехода.
 Просто оказалось, что центр, вокруг которого всё было выстроено, оказался не таким уж необходимым.
 Всё оставалось, но стало каким-то кинематографичным.
 Осталась полнота, лишённая какого-либо авторства.
 Это не была полнота предметов — напротив, предметность как будто растворилась в более глубокой непрерывности.
Фонарь больше не был «фонарём», снег — «снегом», тело — «телом». Всё это сохраняло форму, но утратило привычную определенность.
 Не было наблюдателя, который смотрит.
 Был акт созерцания — без того, кто созерцает.
 Звучит абсурдно.
 И в этом вживании не возникало вопроса «зачем», потому что сам вопрос предполагает дистанцию между происходящим и тем, кому оно должно что-то объяснить.
 Здесь не оставалось хоть какого-нибудь зазора.
 Время не остановилось — но перестало течь.
 Оно перестало быть линией, а стало чем-то вроде одновременного присутствия всего, что есть, без необходимости следовать одно за другим.
 Иван не переживал это, как нечто исключительное.
 Скорее наоборот — как снятие исключительности.
 Как если бы вся прежняя жизнь была напряжённым усилием удерживать иллюзию отдельности, а теперь это усилие исчезло.
 Ни облегчения, ни восторга — эти чувства тоже требуют субъекта.
 Была тишина, но не как отсутствие звука, а как отсутствие расщепления.
 Сколько это длилось — определить невозможно. Потому что длительность требует отсчёта, а отсчитывать было некому.
 Постепенно — не по времени, а по некой внутренней текучести — начали возвращаться очертания.
 Сначала тело.
 Оно возникло не как «моё», а как локальная плотность в этом непрерывном поле.
 Потом пространство вновь стало распадаться на направления.
 Потом возникло узнавание: улица, фонарь, дорога.
 И только в самом конце — как лёгкий, почти условный штрих — вернулось «я».
Но оно уже не было прежним.
 Оно больше не воспринималось как центр, вокруг которого всё происходит.
 Скорее это была чем то вроде  точки сборки для взаимодействия с миром, некий  инструмент, а не основание.
 Иван пошёл дальше.
 Теперь дорога к дому снова имела форму, но уже без ореола необходимости.
 Дом перестал быть ответом на вопрос — он стал одним из возможных выражений того, что не нуждается в ответе.
 Он знал, что утром проснётся, пойдёт на работу, будет говорить, слушать, решать — и всё это будет выглядеть так же, как раньше.
 Но под этим «так же» уже не будет прежней уверенности в том, что существует тот, кто этим управляет.
 И, странным образом, именно это делало происходящее более точным.
 Не правильным.
 Не осмысленным.
 А точным — как совпадение без причины.
 Совпадением с самим собой.
 Именно этого, кажется, всегда не доставало этому миру…
 Когда он подошёл к подъезду, на секунду задержал руку у двери.
 Не из-за сомнения.
 А из почти неуловимого узнавания:
идти было некуда и приходить — тоже.
Но движение, парадоксальным образом продолжалось.
 И этого было достаточно.
 Достаточным без сопоставления с чем-то…