Дневник Розы Фрит

ГЛАВА I.
ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ИНДИИ. 12 декабря.      
Послезавтрашний день станет великим днем в моей жизни, потому что моя мама возвращается домой с милыми малышами-близнецами, и ожидается, что они приедут во второй половине дня. Какая радость!
Прошло почти семь лет с тех пор, как мои отец и мать в последний раз ездили в Индию. Когда я их видел, близнецам был всего год. Как же они изменились.

Семь долгих лет! Но лицо моей матери, такое молодое и красивое, с его нежными чертами и мягкой улыбкой, стоит у меня перед глазами так же ясно, как при дневном свете. Я не так хорошо помню лицо отца; он был гораздо дальше от нас, детей. Но я мог бы нарисовать каждую черточку ее лица по памяти, если бы умел писать портреты. Я бы узнал ее, о! где угодно в мире. Я помню, как однажды сказала ей, что она выглядит моложе Клариссы, которой тогда был всего двадцать один год. Мама сказала: "Тише! Тише!" Кларисса обиженно склонила голову, что она часто делает, но Не думаю, что меня это волновало.

В последний день перед их отъездом мама была такой бледной и так крепко обнимала Конни! Мы тогда и подумать не могли, что она больше никогда не увидит Конни — я имею в виду, конечно, в этой жизни.

Если бы не мысли о Конни и о том, что мой отец все еще в отъезде, я бы, наверное, был слишком счастлив сегодня вечером. Больше никакой тети Джесси; больше никакой школы; больше никаких каникул там, где меня не ждут. Это просто восхитительно!

Конечно, Кларисса и Джульетта будут жить с нами, и это меня очень огорчает. Я всегда думала, что они останутся с тетей Джесси, когда мама вернется домой одна, но, похоже, они и не помышляют об этом. Почему-то из-за них я всегда веду себя плохо, хотя без них я бы была примерной девочкой. Они меня так расстраивают. Я уверена, что это не моя вина.

Но теперь у меня будет мама, и это все исправит. Тетя Джесси была их тетей, а не моей. Мама будет моей — не их, а моей собственной! Это все изменит. Я буду первой, кто получит ее любовь, и первой, кто позаботится о ней. Я хочу помогать ей всеми возможными способами и делать все так, как делала бы Конни. Конни всегда была для нее утешением, я знаю, хоть она и была совсем юной. Все говорят, что она была такой бескорыстной. Что ж, и я хочу быть бескорыстной, как она. Конни, ты будешь для моей мамы самым большим утешением. Я должна занять место Конни, а мама будет скучать по отцу и нуждаться в утешении. Кларисса и Джульетта вечно твердят, что я бесполезная, но теперь они увидят, что я могу быть полезной. Когда у меня будет мама, ради которой я буду что-то делать, я не буду обращать внимания на то, как тяжело мне приходится. Так глупо, когда они мной командуют. Мне тогда ничего не хочется делать.

Перед Рождеством мы переедем в новый домик за городом — Вудбайн-Коттедж. Тетя Джесси, Кларисса и Джульетта все уладили. Мне кажется, им следовало дождаться приезда моей матери, чтобы узнать, чего она хочет. Но такая мысль им и в голову не приходит. Я не могу понять, прислала ли она какие-нибудь указания, а если спрашиваю, то не получаю ответа или мне говорят, что это не мое дело. Если это не мое дело, то я не понимаю, чье это дело, потому что я старшая дочь в семье и считаю, что имею право знать В общем, мне семнадцать, и я закончил школу.
Меня удивляет, почему они выбрали именно это место для жизни. Мы там никого не знаем, и я не вижу особых причин для переезда. Полагаю, это просто прихоть Клариссы, но в целом она не любит жить за городом.
13 декабря. Утро четверга.      
Вчера вечером, когда я писала в своем дневнике, тетя Джесси постучала в дверь и вошла, не дожидаясь ответа. Она была недовольна тем, что я еще не переоделась, и сказала:

«Еще не в постели? Ты в курсе, что уже половина одиннадцатого?»

Я сказал, что не торопился, потому что не хотел спать. И я закрыл свой дневник и убрал его в ящик, чтобы она не увидела, что я написал.

«Это не оправдание, — ответила тетя Джесси. — Я отправила тебя спать пораньше, потому что знала, что завтра будет тяжелый день. Ты не должна мне перечить, особенно в этот последний вечер».
Думаю, я бы сдержалась, если бы Кларисса не вошла вслед за тетей Джесси.

«Лучше бы ты убрала у Роды ручку и чернила, — сказала она. — Нельзя на нее полагаться. Не знаю, что скажет ее мать на такое».
Это заставило меня вспыхнуть, прежде чем я успел понять, что делаю.
«Это мамино дело, а не твое!» — сказала я.
Губы Клариссы дрогнули, как всегда, когда она чем-то недовольна. Люди говорят, что она очень красивая, но я этого не вижу; не могу назвать ее хорошенькой. Потом тетя Джесси сказала, что я ужасно непослушная — она все время так говорит, как будто мне всего шесть лет. Боюсь, я надула губы, и она сказала, что через десять минут я должна быть в постели. Так и было, но у меня не было времени помолиться. Мне не хотелось молиться, даже если бы у меня было время.
Ровно через десять минут вернулась тетя Джесси, выключила свет и ушла, не сказав: «Спокойной ночи».
Тогда я понял, что не смогу спокойно уснуть, не попытавшись хотя бы помолиться. Я выбрался из постели и хорошенько поплакал, стоя на коленях, потому что все вокруг казались мне злыми. От таких вещей я всегда становлюсь несчастным, хотя люди думают, что мне все равно. Я не понимаю, как можно нормально молиться в таком состоянии. Я знаю, что не смог бы. Я пытался, но мог думать только о Клариссе, так что в конце концов... Я встал и снова забрался в постель.
Сегодня утром после завтрака тётя Джесси прочла мне очередную лекцию о моих недостатках. Она начала с того, что подарила мне золотой пенал, и это было неловко. Я давно хотела такой, и он просто прелесть. Но я бы хотела, чтобы люди выбирали другое время для подарков, а не перед лекцией. Если бы мы были одни, когда она читала мне лекцию, я бы не так сильно возражала — по крайней мере, мне так кажется! Но тётя Джесси никогда не ждёт, пока мы останемся наедине.
Кларисса сидела в одной из своих поз и занималась рукоделием; а Джульетта чинила платье, которое я вчера порвала. Я в спешке зашила дыру, но Джульетта заметила ее и распорола. Она зашила ее просто великолепно. Конечно, я должна быть благодарна, но, кажется, не чувствую благодарности. Так трудно испытывать благодарность к людям, которых не любишь, а я точно не люблю Джульетту. Не то, что я называю настоящей любовью.

Пока тетя Джесси говорила, я размышляла, будут ли мама и тетя Джесси восхищаться этими двумя так же, как другие люди. Я была слишком мала, когда мама вышла из дома, и ничего не знала о ее вкусах. Незнакомые люди часто называют их «прекрасными мисс Фритс». Кларисса высокая, с хорошей фигурой, а Джульетта ниже ростом, довольно пухленькая, с милыми чертами лица и очень живой манерой поведения. Я совсем не красавица и прекрасно это знаю. Конни была очаровательна, но у меня не такое лицо, как у нее. Говорят, я не похожа ни на кого из нашей семьи. Что ж, моя мама не станет любить меня меньше из-за этого. Не хватает красоты, а до других людей дела нет.

Я думала об этом, но вдруг услышала тетю Джесси. Она сказала, что если я не буду осторожна, то доставлю маме много хлопот. Она сказала, что я забывчивая, неряшливая, нетерпеливая, вспыльчивая, упрямая — целый набор обидных слов. Она особенно жаловалась на то, что я недостаточно мягка с ними и «веду себя с девочками грубо». Тетя Джесси до сих пор называет их «девочками», а меня считает просто ребенком по сравнению с ними, хотя я уже давно не чувствую себя ребенком. Я не знала, что веду себя грубо, разве что когда они меня раздражали. А что тут поделаешь? Тетя Джесси сказала, что это не по-христиански, и пожелала, чтобы я молилась о лучшем духе. Вполне возможно, что-то из того, что она сказала, было правдой, потому что, конечно, я не идеальна и не притворяюсь таковой, но я уверена, что и другие люди далеко не идеальны. Есть разные способы указать на то, что человек не прав, и ее способ никогда не приносил мне пользы, только злил. Кроме того, что касается кротости — а она так много говорила о кротости, — полагаю, я не такая уж кроткая, но уж точно не Кларисса и Джульетты — нет! Почему она их не отчитывает?
Я довольно стойко все это переносила, пока она не начала говорить, что моя мать будет во мне разочарована. Тогда я не смогла сдержать слезы и убежала в свою комнату, где и сижу с тех пор. Почему люди должны говорить такое?

15 декабря.      
Вчера днем мы ездили на вокзал, чтобы встретить мою маму и близнецов. По дороге я представляла себе эту встречу: как я первой увижу мамино лицо, как она заключит меня в объятия и не обратит внимания ни на кого другого, как близнецы будут прижиматься ко мне — своей единственной сестре. Я чуть не забыла про тетю Джесси и девочки были бы там, но, возможно, в глубине души я был рад, что они наконец увидят разницу между собой и мной. Я имею в виду разницу в отношении к моей матери. Девочки могут говорить о том, что Она удочерила своих племянниц и, я уверена, была для них самой лучшей матерью с тех пор, как они были совсем маленькими, — настолько, насколько это было возможно. Из-за того, что ей приходилось подолгу находиться в Индии, она не могла проводить с ними столько же времени, сколько со мной. Но все же она для них «не мать», а всего лишь тетя, а они для нее «не дети», а всего лишь племянницы. И ничто не может сделать ее такой же для них, какой она является для меня. И на этот раз я думал, что они это почувствуют.

А потом, когда поезд прибыл и мы замерли в предвкушении, мамы там не оказалось! Они не приехали этим поездом. Не знаю, когда еще в своей жизни я была так ужасно разочарована. Все казалось нереальным. Мне казалось, что возвращение из Индии было ошибкой и что я больше никогда не увижу маму. Остальные отнеслись к этому гораздо более философски, хотя и говорили, что им не терпится ее вернуть. Джульет посмеялась надо мной за мрачный вид, а тетя Джесси сказала, что Неправильно было дуться. Интересно, почему люди считают, что кто-то дуется, когда на самом деле он просто несчастен!

Кларисса была уверена, что моя мать просто опоздала на поезд. Индийские дамы никогда не бывают пунктуальными, — сказала она с неприятным смешком. И мне хотелось возразить, потому что я знала, что мама не виновата, какой бы ни была причина.

Когда мы оказались в помещении, телеграмма ожидает нас. Мать нашла в самый последний момент, что она будет страдать в Бристоль бизнес, и она не могла сказать, в какой час она может приехать. Я хотела посмотреть поезда из Бристоля и встретить каждый, но тетя Джесси возразила. Она сказала, что они с девочками устали и она не могла позволить мне торчать на станции одной. В телеграмме было написано: «Не встречайтесь с нами». Тетю Джесси это вполне устраивало, но мне этого было недостаточно.

Следующие несколько часов были самыми долгими и тоскливыми в моей жизни. Я не мог ни читать, ни работать, ни успокоиться на чем-либо. Но, наконец, они пришли, как раз когда никого не было начеку, моя мать и близнецы, совсем одни. Айя, которая должна была поехать с ними, неожиданно договорилась вернуться в Индию, и мать отпустила ее , оставив в Лондоне.

Встреча оказалась совсем не такой, как я себе представлял.

Мама очень устала от дороги и от того, что весь день приходилось заботиться о себе и детях. Она похудела и побледнела, почти осунулась, и совсем перестала походить на себя. В первый момент я едва узнала ее, так она изменилась. Она вошла медленно и вяло, как будто у нее не было ни сил, ни желания чему-либо радоваться. Когда я бросилась в ее объятия, она просто нежно поцеловала меня и ничего не сказала. Затем она отстранила меня и точно так же поцеловала Клариссу и Джульетту. Я Я не видел между ними ни малейшей разницы. И все же я принадлежу ей, а они — нет. И эти двое завладели ею, заставили сесть, пока Кларисса развязывала шнурки на ее капоре, а Джульетта расстегивала плащ. Мама устало улыбнулась им и позволила делать все, что им вздумается.

Я хотел поцеловать Адди и Эмми, но они вцепились в маму и даже не смотрели на меня. Когда я взял на руки Эмми, она завизжала, а Адди ударила меня маленьким кулачком. Мама сказала: «Не надо, Адди!» Но как только я подошел ближе, она снова ударила меня.

Они такие странные, эти двойняшки, совершенно одинаковые, с крошечными белыми личиками, большими черными глазами и пушистыми светлыми волосами. Они далеко не так красивы, как я ожидала, ведь говорят, что они похожи на Конни.

Казалось, у меня нет ни единого шанса дотронуться до матери, пока эти двое сжимают ее с двух сторон, а старшие девочки сидят по обе стороны от нее. Тетя Джесси все время говорила о путешествии и расспрашивала меня об отце. Мама отвечала терпеливым, усталым голосом, как будто сама не понимала, что говорит.

Вскоре Джульетта уговорила детей пойти посмотреть на котёнка. Они пошли за ней, хотя я и не мог к ним прикоснуться.

Потом мама окликнула меня по имени, и я подошла ближе. Она взяла меня за руку и посмотрела на меня, словно пытаясь что-то понять. Мне было так обидно из-за малышей, и в целом я чувствовала себя такой безразличной и холодной, что не могла выглядеть довольной или радостной. Это было невозможно. Никто на моем месте не смог бы этого сделать. Мама сказала: «Как ты изменилась!» Я знала, что она ужасно разочарована, и комок в горле чуть не задушил меня.
«Рода сильно изменилась за последние полгода», — казалось, тетя Джесси хотела извиниться за это. «Но она растет не так быстро. Она никогда не вырастет высокой».Мать сказала: «Может, и нет», не сводя с меня глаз.
«Я почти такого же роста, как Джульетта», — сказала я, и мой голос прозвучал резко.«В пределах двух дюймов», — заметила Джульетта. Но разница меньше дюйма.«Она будет достаточно высокой», — ответила мама, и это стало моим первым утешением. Если «она» довольна, то мне нет дела до других.
Когда пришло время укладывать близнецов спать, она настояла на том, чтобы самой отвести их наверх. Я хотел помочь, но как только я подошел, они начали кричать. Джульетта отогнала меня, сама взяла их на руки, и они сразу успокоились. Я этого не понимаю. Мне было так обидно и досадно, что я ничего не могу сделать. С тех пор ничего не изменилось.

19 декабря.      
Послезавтра мы переезжаем в наш новый загородный дом.
Все для нас готово, Кларисса и Джульетта все уладили. Мама просто покорна. Кажется, у нее совсем нет своей воли. Я почти не слышал, чтобы она задавала вопросы о доме, о том, где мы находимся, или о том, зачем мы вообще здесь.

Хоть она и утратила былую красоту и свежесть, в ней все еще есть что-то особенное, не такое, как у других людей, и я горжусь ею. Но, боюсь, она не гордится мной. Кларисса и Джульетта вечно пытаются выставить меня в дурном свете.

Что касается того, что я старшая дочь в семье, никто бы об этом не догадался. Мама ведет себя так, будто я всего лишь ее третья дочь. Она ставит Клариссу и Джульетту на первое место во всем. Конечно, это правильно, что она добра к своим племянницам, тем более что они сироты и у них нет собственного дома. Но они не бедны, и у меня есть свои права, как и у них. Должна сказать, я не ожидала, что все будет так. Я действительно думал, что с матерью у меня должны быть другие отношения, какими бы ни были отношения со мной у других людей. Я очень хочу Я знаю, что занимаю «первое» место в ее сердце. Если бы я мог быть в этом уверен, все остальное не имело бы такого значения.

Пришел Джонни, и я вижу, как сильно она его любит. Он ее единственный сын, и он всегда такой добродушный и приятный. Никто не считает его красавцем или умником, но он хорошо учится, играет в разные игры и ведет себя как настоящий джентльмен — гораздо лучше, чем большинство четырнадцатилетних мальчишек, — и всем он нравится. Конечно, и мне тоже, но мы с ним как-то не очень подходим друг другу, в отличие от нас с Конни. Он так вызывающе восхищается Клариссой. Это абсурд.

Вчера вечером мама впервые пришла ко мне в комнату поздно вечером. В другие дни она слишком уставала. Я думала, она хочет поговорить о Конни, и мне тоже этого хотелось, но меня охватила робость, и я начала тараторить о всякой ерунде, так что она не успела и слова сказать.

После ее ухода я пожалел, что был так глуп. Я знаю, что она уже рассказала о Конни другим, потому что слышал, как об этом говорила Кларисса.


ГЛАВА II.Трудности Роды.
20 декабря.      
Завтра мы начинаем рано. Сегодня у меня есть время только на пару слов.

Сегодня мы с мамой впервые были вдвоем. Когда мы пробирались сквозь заросли, я вдруг сказала:«С тех пор как ты приехал, ты ни разу не сказал мне ни слова о Конни!»Она отвернулась.
«У меня не получилось, — сказала она. — В другой раз...»
«Если бы ты только мог!»
Я видел, как она сглотнула. После небольшой паузы она сказала:
«Ты постоянно напоминаешь мне о ней».
Для меня это стало большим сюрпризом.— Что ты, мама! Я не такая, как Конни.
«Иногда. Чаще, чем раньше».«Но Конни была такой хорошенькой».

Мама смотрела на меня с любопытством и не отводила взгляда.

«Дело не в красоте, — сказала она, — и даже не в чертах лица. Взгляд приходит и уходит. И ты достаточно хороша для моих глаз. Знаете, мать видит не так, как другие люди. Возможно, другие не заметили бы сходства, но я вижу».
Я очень рад. Если «она» так считает, то мнение остальных не имеет значения.

Я хочу посвятить ей всю свою жизнь и не заботиться ни о чем, кроме ее благополучия и счастья. Тогда, возможно, со временем она полюбит меня так, как я хочу, чтобы меня любили, и так, как я люблю ее, а не так, как она любит Клариссу и Джульетту, или из-за моего сходства с Конни.
2 января, среда.      
После хлопотного Рождества мы наконец обустроились в нашем новом доме. В целом мне здесь нравится, дом уютный, хоть и маленький. Летом в саду будет хорошо. У меня есть комната, выходящая в мамину, а старшие девочки, как обычно, спят вместе.

У нас здесь пока нет друзей, но есть несколько соседей, с которыми мы, как надеемся, со временем познакомимся. Скорее всего, никто из них меня не заинтересует. Кларисса будет окружать себя только друзьями и не оставит мне ни единого шанса. Но если я иногда смогу побыть с мамой наедине, то мне будет все равно, кто у меня появится.

У нас было очень скучное Рождество — скучнее, чем я мог себе представить, особенно после того, как они вернулись домой. Но на Рождество, кажется, вполне естественно испытывать какое-то воодушевление. А у нас его не было. Мне, похоже, нечего написать.
3 февраля.      
В последнее время я часто думаю о том, как ужасно трудно сохранять душевное равновесие, как безнадежно пытаться угодить всем и какая же это головоломка — жизнь.Всего несколько недель назад я с нетерпением ждала возвращения мамы домой.Я думал, что все обязательно наладится, когда я ее заберу. Я думал, что тревогам и недопониманию придет конец. Но этого не произошло. Здесь столько же забот и проблем, сколько было в школе или у тети Джесси, когда я приезжал к ней на каникулы. Я так же часто волнуюсь и раздражаюсь. И я не могу найти способ избежать неприятностей — маленьких глупых и ненужных хлопот, которые вынести труднее всего.
Если бы только Конни была жива! Мне так одиноко без нее. Она всегда понимала меня, и я никогда с ней не ссорилась, по крайней мере почти никогда. Я и не подозревала, что у меня такой вспыльчивый характер, пока не умерла Конни. Она как будто стояла между мной и тетей Джесси, между мной и девочками. Она как будто все сглаживала и делала так, чтобы все шло хорошо. И все любили Конни.

Возможно, тогда я не расстроилась, потому что Конни никогда меня не расстраивала. Но другие люди ведут себя так неразумно. Я не понимаю, как можно ожидать, что я не буду возражать. Кларисса вечно говорит: «Ну вот, опять!» А Джульетта: «Как всегда, дуешься!» А час назад моя мать сама меня отчитала. Я не хотел сердиться, и сегодня утром я спустился вниз с твердым намерением не позволять ничему меня раздражать, что бы ни случилось. Но от моих намерений, похоже, мало толку. Кларисса так и сделала, а Джульетта... Они оба вмешиваются и насмехаются надо мной. Хоть бы они оставили меня в покое!
Я сказала об этом маме, а она ответила, что это детское желание, потому что в жизни никто не может быть «сам по себе». Она сказала, что мне следует быть готовой к небольшим противоречиям и что я уже достаточно взрослая, чтобы терпеливо их переносить.

Боюсь, она сочла меня суровым, потому что я не знал, что сказать, и поэтому ничего не ответил. Я не мог сказать, что, по моему мнению, Кларисса и Джульетта не виноваты, потому что я действительно считаю, что они очень даже виноваты. Если бы они были другими, я бы не злился. Они меня так ужасно беспокоят! Наверное, мне следовало извиниться, потому что, полагаю, я говорил с Джульеттой не совсем так, как следовало бы. Но все же... Что ж, если бы это был кто-то другой, я бы так и сказал, но не смог! Я поднялся сюда, чтобы немного побыть в тишине. Я пока не собираюсь спускаться.

Мама, кажется, всегда уверена, что во всем виновата я. Но почему? Она никогда не обвиняет Клариссу или Джульетту, по крайней мере я никогда этого не слышала. И все же я ее родной ребенок, а они всего лишь ее племянницы, но, кажется, она об этом забыла.

Она не знает, как сильно я ее люблю и как мне невыносимо думать, что она хоть в чем-то мной недовольна.

Я бы тоже хотела, чтобы она иногда отстаивала свою точку зрения. Можно подумать, что этот дом принадлежит Клариссе и Джульетте. Конечно, они ее очень любят, по крайней мере так кажется.

Но Кларисса называет ее «милая матушка» с ласковой покровительственной интонацией, которую я терпеть не могу. Во-первых, она им не мать; и хоть она очень хрупкая, она выше Джульетты и почти такая же высокая, как Кларисса. Я не выношу, когда Кларисса говорит с таким ужасным покровительственным тоном. А Джульетта вечно пытается взять все в свои руки, все улаживает и решает сама, даже не посоветовавшись с ней. Она делает вид, что это все ради ее же блага, но я-то знаю! Она не оставляет моей матери выбора, и все постоянно Устроено так, как не устроила бы мама, и ей это не очень нравится, но она слишком добрая, чтобы жаловаться. Я бы хотела, чтобы она время от времени высказывала свое мнение. И я не понимаю, почему я никогда не могу высказать свое мнение ни по одному вопросу!
9 февраля, суббота.
Дождь льет как из ведра, выйти некуда, и я совсем не в духе. Все утро шло наперекосяк.
В последнее время я пребываю в каком-то глупом и несчастном состоянии. Жизнь кажется такой пресной, скучной и разочаровывающей. До того, как мы приехали сюда, и особенно до того, как моя мама вернулась домой, я хотела быть такой занятой и полезной для всех, и думала, что буду совершенно счастлива. Но я не могу! Это даже не стоит того, чтобы пытаться! Мне хочется просто сдаться и больше не пытаться. Если бы Клариссы и Джульетты здесь не было, все было бы по-другому. Но пока они в доме, ничего не может и не будет идти как по маслу. Я терпеть не могу делать что-то только потому, что мне так говорят. Должен. От этого мне только хочется сделать прямо противоположное. И на самом деле я не вижу необходимости что-то делать.

Я действительно хотела повсюду сопровождать маму, избавить ее от хлопот по дому и делать все за близнецов. Но когда она куда-то собирается, ее почти всегда сопровождает Кларисса, и тогда я не хочу идти с ними. А за дом взялась Джульетта. Что касается близнецов, то они так избалованы, что я ничего не могу с этим поделать. Стоит мне сказать слово, как они начинают визжать, и тогда моя мама волнуется. С Джульеттой они всегда хорошо ладят, и я удивляюсь, что маму не задевает их преданность ей. Но в любом случае... Мне нет смысла вмешиваться. Иногда, когда они ведут себя хорошо, я с ними играю, но это всегда заканчивается приступами озорства, и вся вина ложится на меня.

Я не могу себе представить, как это возможно, что так много людей идут по жизни размеренным шагом, принимая каждый день таким, какой он есть, и, кажется, совершенно не задумываясь о том, что происходит. Возможно, они думают и беспокоятся больше, чем можно предположить. В конце концов, никто и не догадывается, через что я прохожу. Я об этом не говорю, и все считают, что я полностью поглощен своими интересами. Я люблю читать книги. Иногда у меня бывает хорошее настроение, и я болтаю и смеюсь. А люди считают меня пустоголовой школьницей — по крайней мере, я уверена, что так думают некоторые.

Но это не так. Я много думаю — о, очень много! И иногда я задаюсь вопросом, как все это будет выглядеть для меня, когда жизнь закончится. А потом я решаю, что буду совсем другой и ничто меня не остановит. Я спускаюсь вниз в прекрасном настроении, готовая сделать или вынести что угодно. А потом Кларисса начинает важничать, или Джульетта говорит что-то резкое, или кто-то велит мне сделать то, что я ни за что бы не стала делать, если бы меня об этом вежливо попросили, а не приказали, как будто я должна, — и в одно мгновение я расстраиваюсь, начинаю возражать, и со мной так обращаются как непослушный ребенок, до конца дня. Я правда не понимаю, почему я должен быть виноват в том, что происходит. Кажется, что с некоторыми людьми невозможно ладить.

После завтрака я пытался забыть обо всем и вся за чтением интересной книги, как вдруг Джульетта начала напоминать мне, что я не тренировался последние три дня. Я знал, что это не так, но я не чувствовал склонности — человек бывает не в настроении — и она могла бы увидеть, что я был не в настроении для этого. Некоторые люди такие глупые! Я сказал ей, что не хочу сейчас играть. конечно, я сказал это резко. Любой бы на моем месте поступил так же, как я поступал всю прошлую неделю. Джульетта начала спорить, и я сказал, что не хочу, чтобы она вмешивалась. Тогда вмешалась мама. велела мне немедленно подойти к роялю. Это было так похоже на Джульетту! Когда мама заговорила, я, конечно, пошла, но это было бесполезно. Я действительно не могла заставить себя играть и не брала фальшивых нот. Вскоре Кларисса со стоном сказала: «Пытка!» А мама сказала: «Рода, ты не стараешься изо всех сил. Иди лучше наверх и почини чулки». Когда вы почувствуете себя счастливее, вы сможете спуститься снова.И с тех пор я здесь. Я не собираюсь спускаться, пока не придет время нашей прогулки.Я бы хотел, чтобы никто никогда не надоедал мне. О, журнал, ты на меня не злишься.
11 февраля, понедельник.      
Сегодняшний день был таким же плохим, как и вчерашний. Мама выглядит такой грустной, что я ненавижу себя за то, что поддаюсь раздражению, и, кажется, еще больше ненавижу некоторых других людей за то, что из-за них я не могу сохранять хорошее настроение. Я пыталась молиться, чтобы все изменилось, но, похоже, это не принесло ни малейшей пользы.
12 февраля, вторник.      
Вчера вечером мама отослала меня из-за обеденного стола за то, что я ответила Джульетте. Джульетта говорила со мной о том, что я сутулюсь за обеденным столом. Я знаю, что это дурная привычка, из-за которой выглядишь неуклюжей и ленивой, и я намерена со временем от нее избавиться. Но я не думала, что Джульетте стоит приставать ко мне с упреками в присутствии детей, которым обычно разрешают играть в комнате во время обеда. Поэтому я сказала ей, что это ее не касается. Джульетта резко ответила мне, и я снова ей возразил. Тогда мама сказала, что мне лучше пойти в свою комнату. И я ушел. Я с силой захлопнула дверь, потому что считала, что они это заслужили — я имею в виду Джульетту, а не маму. В тот момент я не думала, что наказываю и ее тоже.

Примерно через полчаса она подошла ко мне. Я ничего не делал, только сидел у окна и смотрел, как трое или четверо детей играют на заднем дворе. Мне было так грустно и тоскливо, что я даже не посмотрел, когда мама открыла дверь. Она закрыла ее, и в следующий момент я почувствовал ее руку на своем плече.
«Ты в порядке, Рода?» — совсем не то, что я ожидала от нее услышать.— Вполне.
«В этой строке все в порядке? Тогда в чем же дело?»
Я не знаю, что хотела сказать, но знаю, что единственное слово, которое готово было сорваться с моих губ, было «Конни». Я сдержалась, но когда мама повторила вопрос, я не смогла сдержаться. Имя, казалось, вырывалось у меня из груди, а потом она обняла меня, и через мгновение я плакала так, как не плакала ни разу с той ночи, когда у нас забрали Конни.

Мама не сказала ни слова. Она только крепко прижимала меня к себе и время от времени касалась губами моего лица. Когда мне стало лучше, я увидела, что она тоже едва сдерживается. Долгое время мы не могли вымолвить ни слова и просто прижимались друг к другу. Но мне было так важно знать, что она тоже через это проходит. Не думаю, что когда-нибудь снова испытаю такое чувство одиночества, как будто никто в мире не знает, что я чувствую.

Потом я подумал, что, может быть, Джульетта идет за нами, и пошел запереть дверь на засов. И в ту же секунду снаружи загремела ручка, и голос Джульетты позвал меня по имени.

«Сейчас нельзя», — сказал я.
И она возмущенно воскликнула: «Рода, как ты можешь продолжать в том же духе? Ты доведешь мать до болезни».Но я лишь повторил: «Сейчас нельзя», и после недолгих препирательств она ушла.
К тому времени мама снова пришла в себя. Она усадила меня рядом с собой. и сказала: "Возможно, со временем нам обоим станет легче от этого. Но теперь ты должен выслушать от меня несколько слов, которые тебе точно не понравятся. Я имею в виду слова, похожие на обвинение.
«От тебя я могу стерпеть что угодно, — ответил я. — Чего я не вынесу, так это беспокойства Джульетты».

"Иногда у нас 'есть' стоять вещи, которые мы не должны выбирать, если выбор были даны нам. И он не будет делать, чтобы печаль предлог за дурной нрав". Затем она прямо сказала мне, как она была разочарована во мне в последнее время. Она сказала, что ожидала, что все будет совсем по-другому по ее возвращении.

«Да, я знаю. Просто я так себя чувствую, — сказала я. — Все идет наперекосяк; и я уверена, что это не моя вина. Во всем виноваты Карисса и Джульетта».

- Не совсем, почти не совсем, Рода. Подумай сам, и ты это увидишь". Затем она напомнила мне о своем желании, чтобы я регулярно тренировался перед завтраком; и она спросила, как часто я брал на себя труд это делать. Я не мог сказать, что я это сделал. «Во всяком случае, девочек вряд ли можно винить в вашей небрежности в этом вопросе». Далее она объяснила, что мой отец потратил много денег на мое образование и что самое меньшее, что я могу сделать, — это позаботиться о том, чтобы эти деньги не были потрачены впустую.

Конечно, все это было вполне разумно, и я не настолько глупа, чтобы этого не понимать. На самом деле я не считаю себя глупой, хотя и не претендую на ум.

«Все, чему вас учили в школе, скоро станет бесполезным, если вы не будете поддерживать свои знания на должном уровне. А вы почти не стараетесь этого делать. У вас и так мало занятий, но вам всегда кажется, что у вас есть время на то, что нужно делать. Если вам попадается интересная книга, вы забываете обо всем на свете. Разве это правильно? Вы уже не маленький ребенок, и долг должен быть важнее развлечений».

Мне было нелегко все это выслушивать, даже от матери. Раз или два я пыталась ее перебить, но она досказывала до конца.

«Если бы только Джульетта не вмешивалась!»

«Джульетта говорит это из лучших побуждений. Вы должны помнить, что она на пять лет старше вас. Если вы не помните о своих обязанностях, то должны быть благодарны ей за то, что она вам о них напомнила. Отказываться поступать правильно только потому, что вам об этом сказали, — это просто ребячество».

«Я не всегда забываю. Но напоминания ни к чему не приводят. Я имею в виду напоминания в духе Джульетты. И даже когда я вспоминаю, так трудно всегда отказываться от того, что нравится, ради того, что ненавидишь».

«Ради того, чтобы поступать правильно!»

«Нельзя всегда быть в рабочем настроении».

«Нет, нельзя. И как раз в те моменты, когда меньше всего хочется работать, чаще всего и приходится выполнять свою работу».

«Только у людей время от времени бывает лень», — не удержалась я от замечания, хотя на самом деле не хотела показаться вредной.
«Несомненно, люди это делают».«И с этим ничего не поделаешь».

«Конечно, нельзя не поддаваться настроению. Но можно не поддаваться ему. Нет более жалкого рабства, чем рабство тех, кто становится жертвой каждого мимолетного настроения и причуды. Именно в таких мелких схватках и ведется настоящая битва за жизнь. Если вы не приучите себя к выполнению мелких обязанностей, вы никогда не будете готовы к выполнению великих».— Но всё же…
«И все же вы считаете, что люди могут поступать по своему усмотрению. Гувернантка может преподавать, когда у нее есть настроение, и не преподавать, когда настроения нет. Капитан корабля может управлять своим судном, пока у него есть желание, а когда ему лень, он может удалиться в свою каюту и предоставить кораблю самому себе. Вы это имеете в виду?»Я не смог сдержать смех.«Но такие глупые мелочи, как получасовая репетиция или страница французского перевода…»
«Или такие глупые мелочи, как откладывание в сторону увлекательной истории ради французского перевода; или вставание рано ради утренней тренировки; или отказ от маленьких радостей ради того, чтобы быть более приятным для окружающих...»

«Мама, если бы только ты всегда говорила мне, и больше никому!»

— Но я не могу этого обещать, Рода. Какое право я имею затыкать другим людям рот? Джульетта очень добра, что заботится о тебе. Она мне очень помогает.

«Я вообще не считаю ее хорошей! — выпалила я. — Она вмешивается, сует свой нос в чужие дела и совершенно невыносима».

Мама выглядела очень недовольной и зажала мне рот рукой.

"Тише, Роды! Я не позволю тебе говорить в таком ключе. Джульетта-это всех намерений и целей твоя старшая сестра, и я думала, что она будет рассматриваться как таковые. Ты слишком сильно поддался этим чувствам. Вместо того, чтобы помогать мне поддерживать мирную атмосферу в доме, ты делаешь все возможное, чтобы разжечь раздор ".

Затем мама сказала, что всегда надеялась, что мы с Конни хотим прежде всего служить Богу и исполнять волю Христа. Она очень стесняется говорить на такие темы, и я видела, как дрожат ее руки. Но мне было неприятно, что она, похоже, сомневается в том, что меня вообще волнуют такие вещи, хотя я уверена, что стремлюсь поступать правильно, как и все остальные. Конечно, мне, как и всем, это дается нелегко, но я уверен, что стараюсь. И если бы не Кларисса и Джульетта, я был бы вполне добродушным. Это всего лишь Это они так ужасно со мной обошлись, и на моем месте так обошлись бы с кем угодно.

Я сказала маме, что постараюсь исправиться, но она, похоже, не поверила, а я не могла сказать ничего другого. Только я все это записала, как бы в наказание себе, и потому что хочу постараться. Я хочу, если получится, перестать обращать внимание на то, что говорят или делают старшие девочки.

ГЛАВА III. Взлёты и падения.
19 февраля, вторник.      
Сегодня я встала рано утром и целый час репетировала перед завтраком. Мама была очень довольна, а Кларисса и Джульетта вели себя очень мило. Если бы люди всегда так себя вели, было бы гораздо проще добиться успеха.

После завтрака у меня был напряженный час: я присматривала за детьми и играла с ними. И они были в полном порядке. Конечно, гораздо приятнее быть занятой и приносить пользу, чем просто бездельничать. И я решила начать все с чистого листа.

20 февраля.      
Сегодня утром было ужасно тяжело встать с постели, и мне удалось выкроить всего двадцать минут на музыку. Джульетта заметила: «Слишком хорошо, чтобы длиться долго! Я и вчера так думала!» И хотя я не должна была слышать, я услышала и поняла, что она имела в виду. Но в конце концов я наверстала упущенное, так что никто не пострадал.

21 февраля, четверг.      
Не вижу смысла себя утруждать. Несмотря на все свои решения, я успел спуститься только к завтраку. А сразу после него, вместо того чтобы предложить присмотреть за малышами, как я делал в последние один-два дня, я на минутку присел с книгой из библиотеки, просто чтобы посмотреть, как идут дела. И книга оказалась такой интересной, что я просто не смог оторваться. Эдди пришла ко мне поиграть, а я велел ей уйти, и она, как обычно, начала плакать. Эти дети ноют из-за всего, чего у них нет.

После чего, конечно же, все решили, что я сделала что-то совершенно возмутительное. Джульетта гладила близнецов, Адди хмурилась, глядя на меня, а мама была встревожена, что хуже всего. Потом пришел мой учитель музыки и расстроился, что я не занималась. Просто удивительно, что в таком захолустье вообще есть учитель музыки. Но он приходит раз в неделю, чтобы давать уроки нескольким семьям по соседству, и девочки ухватились за него ради меня. Я совсем не благодарна, потому что просто ненавижу музыку.

27 февраля, среда.      
Вот уже несколько дней я не могу вовремя встать и каждое утро ругаю себя. Но когда наступает следующее утро, я почему-то делаю то же самое. Это раздражает, потому что никому не нравится чувствовать себя побежденным. Но в тот момент, когда меня будят, когда я должен вскочить с кровати, чтобы успеть, я понимаю, что это совершенно невозможно! Тогда кажется, что ничто на свете не имеет ни малейшего значения, кроме того, что ты поспал на полчаса дольше. Интересно, испытывают ли такое другие люди? И если да, то как они с этим справляются?

Во всяком случае, одно можно сказать в мою пользу: между мной и девочками почти не было разногласий. Пару раз, когда Джульетта вела себя резко и несправедливо, я сдержалась и не сказала ей в ответ то, чего она действительно заслуживала. Так что, думаю, я «должна» стать немного терпеливее и мягче. Я уверен, что в последнее время достаточно часто молился о том, чтобы это случилось. Приятно чувствовать, что молитвы услышаны. Некоторые люди говорят, что их молитвы всегда были услышаны, по крайней мере так пишут в книгах и мемуарах. Но, боюсь, это не мой путь. Возможно, я недостаточно часто молюсь; и, возможно, я не всегда имею в виду то, о чем прошу в своих молитвах. Иногда так сложно понять, чего именно ты хочешь. Я уверена, что хочу быть хорошей и не волновать маму, но при этом не хочу постоянно угождать девочкам, потому что не понимаю, какое право они имеют управлять всем в нашем доме. Тем не менее я рад, что все прошло более гладко, и больше не буду на вас сердиться.
2 марта, суббота.      
Я почти готова вырвать эту последнюю запись. День был просто ужасен. Джульетта так меня выводила из себя! Не знаю, кто бы с ней справился.

Она так напугала меня, что я едва понимал, что говорю. Но я знаю, что сказал ей, что она вечно лезет в мои дела и что я не хочу, чтобы в мои дела лезли. Я сказал, что лучше бы она жила где угодно, только не с нами.

Джульетта побелела — не могу понять почему! — и сказала голосом, не похожим на ее собственный: «В этом нет необходимости. У меня есть другой дом. Если нам здесь не рады, то нас ждёт тетя Джесси».
Вошла мама, и ей рассказали, что я говорил. Она была очень расстроена. Думаю, расстроена даже сильнее, чем было на то оснований. Она настояла, чтобы я попросил у Джульетты прощения, и в конце концов, просто чтобы угодить ей, я сказал, что, если был груб, прошу прощения. Слово застряло у меня в горле, потому что я не думаю, что на самом деле раскаиваюсь.

Мама сказала: «Гораздо больше, чем просто грубо!»
И Джульетта попросила не поднимать эту тему. «Некоторые вещи лучше не обсуждать», — сказала она. А потом я видела, как она гладила мою маму, словно утешая ее за мое непослушание.
Если бы я сожалел о чем-то раньше, это быстро бы избавило меня от печали.

Если бы только всё было по-другому! Сейчас так ужасно трудно поступать правильно. Если бы только Кларисса и Джульетта были милыми и добрыми, мы были бы намного счастливее. А если бы они вообще не жили с нами, а у меня были бы только мама и дети, я бы точно была хорошей. Мне бы не из-за чего было бы шалить. Я не понимаю, почему они должны жить с нами, ведь у них вполне достаточно собственных денег, чтобы сводить концы с концами. Кроме того, тетя Джесси была бы рада принять их обоих. Это правда, я знаю, что так и было бы. Почему они не едут к ней? Когда они ей нужны, а когда, я уверен, не нужны, для меня остается загадкой. О, если бы только они были нужны! Я знаю, что, оставаясь здесь, они не приносят мне никакой пользы. Сегодня я чувствую себя совершенно бесчувственным и холодным, как будто меня совершенно не волнует ничего хорошего. Мне кажется, что религия меня совсем не трогает.
4 марта, понедельник.      
Сегодня мы с мамой долго беседовали наедине о девочках, и она рассказала мне такое, о чем я даже не догадывалась. О том, чего я даже представить себе не могла.
Никто никогда не говорил мне о больших финансовых потерях, которые понес мой отец за последние несколько лет. Сейчас он совсем не в положении. Для меня это новость, потому что я всегда считал, что у него всего в достатке. Еще одна новость: Кларисса и Джульетта действительно очень богаты. Я знал, что у них достаточно средств, чтобы быть независимыми, но всегда предполагал, что они частично зависят от «нас». На самом деле всё совсем не так.

Теперь, когда они оба совершеннолетние, они вольны сами выбирать, в каком доме им жить. Тетя Джесси будет рада их принять. По крайней мере, я был рядом. Одно время все думали, что они поселятся у нее, но потом отказались от этой идеи. Отчасти потому, что они слишком привязаны к моей матери, чтобы делить с ней кров, — я говорю «даже», потому что они очень любят тетю Джесси, в отличие от меня, — а отчасти из-за потерь, которые понес мой отец.

Мама говорит, что с их стороны очень благородно и самоотверженно оставаться с нами. Это очень помогает ей и моему отцу. Расходы на содержание дома в Англии, как и в Индии, настолько велики, что, если бы девочки решили остаться с тетей Джесси, она вряд ли смогла бы вернуться домой еще на год или два, даже несмотря на то, что ее здоровье этого требовало. Она говорит, что девочки великодушно берут на себя большую часть расходов. На самом деле они тратят гораздо больше, чем она могла бы ожидать.

«Этот дом, — сказала она, — в буквальном смысле принадлежит им больше, чем мне. И когда ты жалуешься на их «вмешательство», Рода, они на самом деле делают то, на что имеют полное право».
«Но, мама, это почти то же самое, что жить на подачки!»
«Я слишком люблю их обоих, чтобы думать об этом в таком ключе», — ответила моя мать, хотя и покраснела.

«Мне это не нравится, — с негодованием сказала я. — Мне это совсем не нравится. Я бы предпочла — о, я бы предпочла — жить с тобой и малышами в каком-нибудь крошечном домике, где только мы втроем. Я бы не возражала, если бы дом был маленьким и мы жили бы скромно, лишь бы он был нашим».

«Это невозможно. Если бы не их помощь, меня бы сейчас вообще не было в Англии. Так что вы должны быть им благодарны».

Конечно, я не мог не подумать о том, как, должно быть, прозвучали мои вчерашние слова. Я спросил, не стоит ли мне сказать Джульетте, что я не понял, в чем дело. Она ответила: «Нет», потому что девушкам не нравятся разговоры об их делах. Она сочла нужным рассказать мне все, но я ни в коем случае не должен никому об этом говорить.

«Не понимаю, почему бы и нет. Здесь нет ничего такого, чего стоило бы стыдиться».

«У каждого свой образ мыслей и действий. Я почти перестал пытаться заставить всех видеть все так же, как я сам. Если кто-то хочет творить добро втайне, он имеет на это право.»

«Мама, ты всегда говоришь об их правах, а не о моих!»

«Моя дорогая, я ни на секунду не сомневаюсь, что ты в полной мере позаботишься о своих правах», — ответила она. И я не думаю, что она когда-либо говорила мне что-то более жёсткое. И всё же, буду честен с собой. Разве это не правда?

Ясно одно: я больше не должен ссориться ни с Клариссой, ни с Джульеттой, что бы они ни делали и ни говорили. Отчасти ради моей матери, отчасти ради себя самого. В таком положении я слишком сильно завишу от них. А что, если я настолько их разозлю, что они откажутся жить с нами? Не то чтобы меня это волновало само по себе, но я не представляю, как мы тогда будем справляться. Возможно, маме даже придется вернуться в Индию раньше, чем она будет к этому готова. А что, если она заболеет? Я никогда себе этого не прощу.

Не самая веская причина, чтобы сдерживать свой гнев.



13 марта, среда.      
Вот уже несколько дней мы ведем себя гораздо спокойнее. Я не знаю, слышала ли Джульетта что-нибудь из наших разговоров, но, конечно, она уже не так волнуется.

У меня возникла новая идея. Я буду каждый день брать близнецов на часовые занятия. Я сказала маме, что хотела бы чем-нибудь помочь по дому, и она ответила, что это было бы очень кстати. Она сама занималась с ними по полчаса, когда могла, но часто у нее не было на это времени. Джульетта хотела этим заняться, но моя мать отговорила ее, потому что считала, что девочки и так слишком много для нас делают. И я, конечно, не думаю, что нам стоит еще больше им помогать.
Почему я раньше не додумался предложить себя преподавателем? Мама говорит, что она думала об этом, но ей показалось, что мне могут не понравиться неприятности. Что за чушь! Как будто я возражал против неприятностей! Это просто показывает, как мало тебя понимают даже те люди, которые любят тебя больше всех. Мама говорит, что конечно, она ожидает, что я буду очень регулярно, и не откладывать уроки для любой другой вещи, что я хочу сделать. Я чуть не возмутилась из-за того, что она вообще решила меня предупредить. Как будто я могла такое себе представить! Неужели все считают, что у меня совсем нет чувства справедливости?

Я в полном восторге от этой работы. Она будет очень интересной. Мне будет приятно видеть, как мои питомцы развиваются так быстро, как я и рассчитывала. Я хочу сделать уроки такими увлекательными, что им всегда будет жаль заканчивать.



15 марта, пятница.      
Никогда бы не подумала, что у меня так хорошо получается преподавать. И вчера, и сегодня дети были просто само очарование на уроках — ни одного грубого слова, ни одной слезинки. Они прижимаются ко мне, по одному с каждой стороны, и делают в точности то, что я им говорю, — быстро и старательно. Кажется, им так нравится, как я преподаю, что единственная трудность — уговорить их закончить урок. Сегодня мы пробыли там почти полтора часа. Конечно, когда я говорю об этом, Джульетта обязательно скажет: «Это ошибка». Как будто я сам не знаю, о чем говорю!



22 марта, пятница.      
Работа идет довольно гладко. Иногда я ленюсь и не успеваю управиться с утренней тренировкой, но ни разу за все это время близнецы не пропустили свой час. Так что я надеюсь, что к этому времени мама поймет, что мне можно доверять.



28 марта, четверг.      
Преподавание оказалось не такой простой и приятной работой, как я ожидал. Несколько дней близнецы были в восторге, и все шло как по маслу. Я думал, что через пару недель они обе будут хорошо читать. Но теперь все это в прошлом, и Эдди не может усидеть на месте и пяти минут, а Эмми вздрагивает от каждого слова. И все, что мне удается вбить им в головы, исчезает к утру. На самом деле я вообще не вижу, чтобы они ладили. И одно можно сказать наверняка: если что-то пойдет не так, во всем обвинят «меня».



5 апреля, пятница.      
Я ужасно устала от того, что изо дня в день приходится так напряженно работать. Из-за близнецов, моих собственных занятий, чтения французского и немецкого, починки одежды и разъездов туда-сюда у меня совсем не остается времени на себя. Вряд ли найдется хотя бы час, который я могла бы назвать своим. Эдди и Эмми, конечно, нужно научиться читать, но любой мог бы научить их буквам А, Б, В; и я думаю, что моя мать дала мне эту работу не потому, что ей действительно нужна помощь, а потому, что считает, что эта работа пойдет мне на пользу. Это полностью лишает ее интереса к делу.

Я хочу быть ей по-настоящему полезной, а не просто заниматься чем-то ради себя. И я начинаю понимать, что у меня нет особого таланта к преподаванию. Приходится раз за разом повторять одно и то же, и это так утомительно, что в конце концов надоедает. И в итоге ничего хорошего не происходит.



9 апреля, вторник.      
Я не смогла вовремя встать, чтобы снова пойти на репетицию. Джульетта говорит, что я «не хотела», но на самом деле это казалось невозможным. И в конце концов, какая разница, даже если из-за этого поднимается такой шум? Мне семнадцать лет, и многие девочки бросают музыку в семнадцать, когда она начинает им так же ненавистна, как и мне. Почему я должна продолжать заниматься, как будто я еще маленький ребенок, неспособный судить здраво? Если бы не Джульетта, я не думаю, что моей матери было бы хоть какое-то дело до этого. Из всего этого ничего не выйдет. У меня нет музыкального слуха. Ничуть. И я не хочу делать что-то вполсилы — лишь бы быть респектабельной, но не настолько, как полсотни других девушек. Я бы предпочла вообще ничего не делать.

Если бы у меня был только один ярко выраженный талант, я бы выжал из него максимум. Я бы работал день и ночь, чтобы добиться успеха. Я бы не возражал против любой усталости. Но в моем случае это кажется бессмысленным. Все усилия ни к чему не приводят.

Конечно, я достаточно хорошо знаю, что, поскольку мне не был дан такой талант , я не должен желать этого. Все равно я "делаю" желание, и я не понимаю, как можно помочь желающему. Я не ленив по натуре; только требуется вся энергия практики и чтения, чтобы понять что, как бы ты ни трудился, ты никогда не сможешь ни в чем блистать. На самом деле не блистать. Полагаю, я неплохо справляюсь со многими вещами — вполне достойно, — но мне этого недостаточно. Я хочу преуспеть или же оставить все как есть. И именно этого, похоже, не понимают другие.

Джульетта подговаривала мою мать поговорить со мной об уроках близнецов. Она жаловалась, что в последнее время я не уделяю им должного внимания и не терплю их выходки. Я не знаю, что она имеет в виду под «недостаточным вниманием», — по крайней мере, если и знаю, то считаю это несправедливым. Они почти всегда занимаются положенное время, и какая разница, если один из них начинает на несколько минут позже?

Мама напомнила мне о решении, которое я недавно приняла: не читать сказки до обеда. Если бы я его придерживалась, у меня не было бы соблазна, по ее словам, откладывать зов малышей на потом. Лучше бы я не говорила ей о своем решении: так неприятно, когда тебе напоминают о нем после того, как ты передумала. Нельзя всегда придерживаться таких строгих правил. Я так и сказал, а моя мама ответила: «Нет смысла устанавливать правила, если никто не будет их соблюдать».

«Тогда зачем вообще что-то делать?»

«Потому что, Рода, ты должна быть либо хозяйкой своей судьбы, либо ее рабыней. И если ты не подчинишь себе свое «я», оно подчинит себе тебя».

«Но такая нелепая мелочь, как время суток, в которое вы будете читать ту или иную книгу!»

«Вовсе не абсурдно, если чтение или нечтение этой книги — часть вашего самосовершенствования. Где бы ни проявлялась ваша слабость воли, там вы должны ей противостоять. И большая часть борьбы в жизни происходит в мелких стычках, а не в крупных сражениях. У большинства из нас за годы жизни случается несколько крупных сражений, но перед ними проходит множество мелких репетиций». У солдата, проигравшего в перестрелке, нет шансов, когда начинается более ожесточенный бой. »

«Мам, можно подумать, ты в армии служишь».

Мама больше ничего не сказала, и, судя по выражению ее лица, она была в отчаянии. Она могла бы догадаться, что я чувствую больше, чем показываю.

Мне понравилось то, что она сказала, и я не собираюсь об этом забывать. Но что касается Джульетты, я думаю, что мне будет довольно легко сдержать все свои благие намерения. Она вышла из себя.

Что касается нетерпеливости, то я не знаю, кто на моем месте не был бы нетерпелив. Близнецы такие избалованные и капризные, что от одного их слова начинается дуэт криков, от которых у меня закладывает уши. Я сказала матери, какие они ужасно упрямые и с ними трудно справиться, а она ответила, что они чувствительные дети и их легко расстроить, но я, будучи намного старше, должна быть снисходительна.

Но почему никто не хочет сделать для меня исключение?

Возможно, моя мама делает это за моей спиной, когда разговаривает с девочками. Так она всех оправдывает.



изображение 010




изображение 011


ГЛАВА IV.

Я и я сам.


1 мая, среда.      
Дядя Бэзил Рамзи приезжает на две недели, а я не видела его много лет. Я его почти не помню. Он живет так далеко и почти никуда не выезжает — наверное, из-за здоровья жены. Кажется, она вообще не выходит из дома. Он единственный брат моей матери, так что он должен мне нравиться, но почему-то у меня не получается любить людей «по заказу», просто потому, что от меня этого ждут. Мама, кажется, немного нервничает из-за его приезда. Не знаю почему. Может, он какой-то привередливый, и если так, то он мне точно не понравится.



5 мая, воскресенье.      
Сегодня утром я проснулся довольно рано, почти до рассвета, и долго лежал, размышляя. Не могу сказать, что на меня нашло. Ночью все кажется совсем не таким, как днем, когда люди суетились и разговаривали. Я вдруг понял, как коротка жизнь и как мало значат все эти мелкие хлопоты и заботы по сравнению с тем, что ждет нас впереди. Я подумал о Конни и попытался представить, где она сейчас. Теперь ей, должно быть, все равно, есть ли у нее в этом мире то, чего она хочет, или нет. Я думал только о том, правильно ли она поступила. И я решил, что начну с чистого листа, что больше никогда не буду ссориться с Джульеттой или с кем бы то ни было, потому что это того не стоит, но всегда буду помнить, как быстро летят годы и как скоро я стану стариком.

Я словно увидел себя идущим по жизни совершенно спокойно и размеренно, без спешки и беспокойства, не говоря ни с кем резких слов. Я был так полон мыслей о Небесах и будущем, что ничто не могло меня потревожить или вывести из себя. Я подумала о том, как Джульетта будет сожалеть о том, что так жестоко обошлась со мной. Я подумала о том, как все будут меня любить, как близнецы будут тянуться ко мне за всем, что им нужно, как моя мать будет опираться на меня и как я буду им всем дорога!

Пока я лежал там в темноте, такая жизнь казалась мне прекрасной: прекрасной в том смысле, что можно полностью забыть о себе и жить ради других, не расстраиваться по пустякам, а воспринимать этот мир как всего лишь ступеньку на пути к небесам.

Дядя Бэзил приехал вчера поздно вечером, так поздно, что я почти не успела с ним познакомиться. Но мне казалось, что он мне понравится, и я хотела, чтобы он понравился мне. И я была уверена, что ему «понравится» такая кроткая и спокойная племянница, какой я хотела стать. Я не хотела суетиться или раздражаться, а хотела всегда быть доброй, уравновешенной и собранной. Это казалось таким простым и легким.

Потом я уснул, а когда проснулся, все почему-то выглядело совсем не так, как раньше. Я не мог не переживать из-за одной вещи, а именно из-за того, что мне нужно было встать к завтраку. Конечно, мне не нужно было заниматься, потому что было воскресенье, но собраться к завтраку было так же сложно, как и в другие дни — собраться к музыке. Наверное, всегда хочется чуть больше комфорта, чем тебе позволено. В общем, я опоздал на молитву, и я знал, что мама будет недовольна, потому что она говорила мне, что дядя Бэзил очень строг. о пунктуальности. Я увидела, как он поднял брови, и Джульетта сказала:

«Рода во всей красе! Если ей позволено полчаса на раздумья, значит, ей нужен целый час».

Дело было не в словах, а в манере. Мама говорит, что Джульетта ничего не имеет в виду своей манерой поведения, но она сводит меня с ума. Что касается того, что я не обращаю внимания, — я обращаю, и я должна обращать внимание, и я не верю, что хоть один человек на свете мог бы пройти через то, через что прохожу я, и не обращать внимания. Мне нисколько не помогало думать о том, что жизнь коротка, или о том, что ждет нас за ее пределами. Мне кажется, что жизнь не коротка, а очень длинна и ужасно трудна. Каждую минуту нужно прожить, и порой мы не знаем, как это сделать.

Я действительно считаю, что со стороны Джульетты было очень нехорошо пытаться настроить против меня дядю Бэзила, зная, как моя мать хочет, чтобы мы с ним поладили. Не могу понять, почему матери так важно, чтобы мы с ним поладили, но это очевидно. Это было очень некрасиво со стороны Джульетты, и я покраснел до корней волос и накричал на нее за вмешательство. Возможно, я наговорил лишнего, хотя Джульетта заслужила каждое слово. Кларисса пробормотала: «Да неужели!» Дядя Бэзил снова поднял брови, а моя мать сказала своим самым страдальческим голосом: «Рода, тебе лучше выйти из комнаты».

Конечно, я пошла, потому что всегда делаю то, что «она» мне говорит, а мой завтрак принесли за мной. Я бы предпочла оставить все нетронутым, но почему-то несчастное положение не отбивает у меня аппетит. А жаль.

Вот такое приятное начало воскресенья и визита моего дяди! А я-то думал, что все будет совсем по-другому.

Какой смысл пытаться — какой смысл давать себе обещания, — если все равно все идет наперекосяк? Я чувствую себя безнадежным и опустошенным.

Теперь я, конечно, не понравлюсь дяде Бэзилу. Это решено. Я не знаю, насколько он мне нравится. Он симпатичный, но не такой, как моя мать. У него довольно неторопливая манера говорить и делать что-либо. Когда он улыбается, у него приятный вид, но улыбается он не часто. Мама, кажется, очень любит его. Но я бы подумал, что он очень разборчивый, возможно, привередливый; а я не люблю привередливых людей.



8 мая, среда.      
Вчера дядя Бэзил подарил мне пятифунтовую купюру. Так что, полагаю, он, по крайней мере, относится ко мне по-доброму. Это тем более ценно с его стороны, потому что, насколько я знаю, он не слишком богат. Я планирую потратить эти деньги на разные вещи. Конечно, куплю подарок для мамы и для Джонни. Было бы неплохо что-нибудь купить и для девочек, но мне совсем не хочется этого делать. Вовсе нет.



В тот же вечер.      
Дядя Бэзил был... даже не знаю, как это назвать. Он попросил меня пойти с ним на долгую прогулку, и я, конечно, согласилась. И когда мы остались с ним наедине, вдали от всех, он устроил мне такой разнос. Не могу понять, что на него нашло, — разве что это идея Джульетты.

Он сказал, что я всех доставляю неприятности своим вспыльчивым характером, и добавил, что, если я не возьму себя в руки, я доведу до беды свою мать. Я попыталась оправдаться, но он заговорил о «великой доброте», как он ее назвал, Клариссы и Джульетты и заявил, что я крайне неблагодарна. Это было ужасно, но не все. Он продолжал задавать мне вопросы, на которые я не хотел отвечать, потому что чувствовал раздражение. Кроме того, я не мог этого сделать. Есть вещи, о которых не стоит говорить всем подряд. И он прямо сказал мне, что я не люблю Бога или Я хочу служить Ему. Он предупреждал меня, чтобы я не растрачивала всю свою жизнь, порхая, как бабочка, и пытаясь угодить только себе. Как будто он знал! Я не просто бабочка, и меня волнует гораздо больше, чем собственное удовольствие. И я не понимаю, какое дело до этого дяде Бэзилу. Лучше бы он не начинал с того, что подарил мне подарок, тогда я могла бы сказать ему все, что угодно, — ну, не все, но гораздо больше, чем сказала.

Все, что я делала, это отвечала как можно меньше. И по дороге домой я почти не отвечала ни на что из того, что он говорил. Поэтому, конечно, он посчитал, что я ужасно ожесточилась. Но я чувствовал себя таким несчастным, он был чрезвычайно Я с трудом удержался от слез. И когда я вернулась домой, у меня был хороший разбивка в свою комнату. Мама застала меня в разгар всего этого; и она не отходила от меня, пока я не объяснил ей причину. Боюсь, я назвала дядю Бэзила «ужасным» и «назойливым», потому что она сказала: «Тише!» — два или три раза. Как обычно, она не стала его ругать, а только сказала: «Он хотел как лучше, Рода».

«Мама, ты думаешь, что все вокруг такие добрые».



изображение 012
Дядя Бэзил позвал меня на долгую прогулку
с ним, и я, конечно же, согласился.


«В данном случае я в этом уверен. А что, если вы должны чему-то научиться из того, что он сказал?»

«Не его дело было мне что-то говорить».

«Я этого не понимаю, — медленно ответила мама. — Каждый должен помогать другим».

«Но если я не хочу его помощи...»

— Тогда я хочу, чтобы это было для тебя, Рода.

«Я никогда ничему не научусь у дяди Бэзила — никогда. Он не имел права читать мне нотации. И я не понимаю, почему он так уверен, что я во всех отношениях плохой человек».

— Ну уж нет — совсем не обязательно!

«Похоже, он решил, что мне совершенно безразлично, поступаю ли я правильно».

Мать молчала.

«И мне действительно не все равно».

Но она по-прежнему молчала.

«Мама, мне очень не всё равно. Ты же знаешь».

И все, что она ответила, было произнесено очень тихо: «Я всем сердцем желаю, чтобы знала, Рода!» Затем она встала и ушла, и я увидела, что она плачет.



9 мая, четверг.      
Я никак не могу прийти в себя после того, что сказала мне мама. Мнение дяди Бэзила имеет мало значения, но то, что «она» придерживается такого мнения, — вряд ли что-то могло так меня задеть!

Все, что я могу сделать, — это пообещать себе, что впредь все будет по-другому. Она увидит, что мне действительно не все равно и что я хочу поступать правильно.



17 мая, пятница.      
До сегодняшнего дня две недели, которые мой дядя гостил у нас, прошли хорошо. С самого начала не было ни единой заминки. Джульетта была утомительна, но я терпеливо сносил это, и, кажется, дядя ко мне привязался. А теперь все хорошее пошло прахом, и все плохо.

За завтраком он сказал, что надеется, что я скоро нанесу ему долгий визит. Я не знала, что ответить, потому что это звучало не слишком радушно. Мама поблагодарила его и сказала, что, возможно, когда-нибудь мы сможем это устроить. Я пробормотала что-то в ответ, довольно неуклюже. На этом можно было бы покончить, но Кларисса решила протянуть: «Когда она тебе понадобится?»

— В любое время. Чем раньше, тем лучше. В следующем месяце, — тут же ответил дядя Бэзил.

И Кларисса, к моему удивлению, ответила: «Было бы очень кстати, не так ли?» Она смотрела на мою мать, а не на меня. «Мы будем рады второй свободной комнате».

— Конечно. Я об этом не подумала, — живо добавила Джульетта.

И, к моему еще большему удивлению, мама тихо сказала: «Мы подумаем об этом».

«Мама!» — возмущенно воскликнула я.

Если бы я только не встревал в дела! Я должен был догадаться, что лучше промолчать.

— Что теперь? — спросила Джульетта.

«Я не пойду. Я не хочу идти. Я останусь дома. Сама мысль о том, чтобы выгнать меня из-за того, что вам нужна моя комната, ужасна!»

«Лучше сменим тему», — серьёзно сказала мама.

И я заметил, что дядя Бэзил разглядывает меня с ног до головы, как будто пытается что-то понять. Но я не собирался поддаваться на уловки матери.

«Ты не видишь, ты не понимаешь, — страстно воскликнула я. — Кларисса и Джульетта решили избавиться от меня, чтобы в моей комнате могли бывать их друзья. Я не хочу, чтобы мою комнату использовали, когда меня нет. Это ужасно с их стороны. И я не собираюсь никуда идти».

— Ну и ну, что это за дела? — спросил дядя Бэзил своим самым невозмутимым тоном. — Из-за того, что я хочу навестить племянницу? В этом вся проблема?

«Мама не хочет от меня избавляться. Дело только в девочках», — снова выпалила я, едва сдерживаясь.

Теперь я знаю, как, должно быть, выглядела, хотя в тот момент видела только усмешку Клариссы и слышала смех Джульетты. Мама говорит, что Кларисса не усмехалась, а смех Джульетты был частью ее самой, но в тот момент мне так не казалось.

«Но что, если нам с женой скучно дома и мы хотим развлечься в компании нашей племянницы?»

— Не надо. Дело не в этом, я понимаю. Просто девочки хотят, чтобы я не путалась под ногами. А я не собираюсь, чтобы мной командовали. Я не собираюсь уходить.

Я увидела, как мама посмотрела на Джульетту, словно извиняясь за меня; и Джульет улыбнулась и покачала головой.

— Что ж, нам не нужно решать этот вопрос прямо сейчас. Как говорит твоя мама, мы подождем. До следующего месяца времени хватит.

Не знаю, что бы я еще сказала, но дядя вышел из комнаты вместе с мамой. И остались только две девочки.

«Вы, конечно, устроили себе хорошую выволочку, — заметила Кларисса самым холодным тоном. — Благодарный способ принять приглашение!»

«Мне все равно. Это вы во всем виноваты, вы оба так со мной обращаетесь...»

Кларисса пожала плечами. Джульетта подошла на шаг ближе.

«В твоем нынешнем состоянии вряд ли стоит с тобой спорить, — сказала она. — Но, возможно, когда ты вспомнишь прошлое, то поймешь, что в конце концов не было сказано ничего настолько жестокого».

«Я знаю, что ты сказал. Ты хочешь, чтобы я уехала от мамы и ты мог пользоваться моей комнатой».

«И если бы это было так, разве это было бы так уж удивительно? Разве ты никогда не хотел избавиться от нас с Клариссой?»

Мне нечего было сказать. «Это» было правдой.

«Такие чувства обычно взаимны». Джульетта застыла на месте, глядя на меня. «Все могло бы сложиться совсем иначе, — серьезно сказала она. — Но, похоже, это безнадежный случай. Для твоего успокоения, Рода, могу сказать, что твои настойчивые попытки избавиться от нас, скорее всего, увенчаются успехом. Мы многое терпели, но наше терпение на исходе». Не думаю, что мы еще долго будем вас беспокоить. Если бы не ваша матушка, нас бы здесь сейчас не было. Не стоит больше ничего говорить. Пойдем, Кларисса.

Моя страсть угасла. Я вспомнила тот разговор с матерью и все, что она мне сказала. Неужели я наконец сделала то, чего так боялась? Перестанут ли девушки нам помогать? И если да, то разойдется ли наш маленький кружок? И не отправят ли мою мать обратно в Индию раньше времени?

Это было похоже на ледяной дождь. Я не знала, что думать и что делать, и сейчас то же самое. Мама почти весь день не подходила ко мне. Я не могу поговорить с ней наедине. Она очень недовольна?

Вся эта сцена всплывает у меня в памяти, и я начинаю понимать, насколько мало у меня было реальных причин для гнева. Я был так груб с дядей Бэзилом. А ведь он хотел мне добра. Я больше никогда так себя не поведу.





изображение 013


ГЛАВА V.

Указ об изгнании.


19 мая, воскресенье.      
Вчерашний день был ужасно неприятным. Казалось, все держались особняком.

Дядя Бэзил рано ушел, и его последними словами мне были:

«Я буду ждать тебя в следующем месяце».

Я попытался пробормотать что-то в знак благодарности. Если бы мы были одни, думаю, я бы попросил у него прощения. Но все стояли вокруг, так что это было невозможно. Может, мне стоит попросить прощения у девушек? О, нет, не могу. Не смог бы.

До вчерашнего вечера я ни разу не оставалась с мамой наедине. Она выглядела ужасно уставшей, и Джульетта, поцеловав ее, прошептала:

«Не засиживайся допоздна, бедняжка!»

Мама смотрела на меня, а я не знала, что сказать. Я видела, что она ждет от меня каких-то слов. Молчание длилось целую минуту, и она не шевелилась.

«Мама, я не хотела…» — наконец начала я, потому что больше не могла этого выносить.

«Что значит «не имела в виду»?» — мама обычно так не говорила.

— Я не хотел… тебя беспокоить.

«Нет, ты просто хотел удовлетворить свою неприязнь и досаду».

Я воскликнула при слове «злоба».

— Из детской злобы, — повторила она. — Я бы не поверила, что ты способен на такое. Зная, что ты знаешь, — после всей доброты, которую эти милые девушки проявили ко мне, после всего, что они для нас сделали, — говорить им такое. И перед моим братом!

«Я не хотел никого обидеть».

— Вряд ли стоит обсуждать ваши намерения, — устало ответила она. — Я считаю это пустой тратой времени. Я должна объяснить вам одну вещь: вы совершенно ошибались в своих предположениях. Не «они» говорили с вашим дядей о том, что однажды вы приедете, а я.

— Ты, мама!

— Да. Я вложил эту идею ему в голову, не как нечто сиюминутное, а как возможную перспективу в будущем. Отчасти ради тебя, потому что, на мой взгляд, тебе полезно разнообразие. Отчасти ради себя, потому что я уже устал от всей этой нервотрепки и хотел бы месяц отдохнуть.

Не думаю, что за всю мою жизнь мне когда-либо говорили что-то такое, что пронзило бы меня так, как эти слова матери. Что она хочет от меня избавиться!

Должно быть, она прочла по моему лицу, что я чувствую. Я увидел, как дрогнули ее губы.

— Вот как это вышло, — решительно продолжила она. — Твой дядя делал то, чего, как он знал, хотела я. А не то, чего хотели девочки. Я не говорю, что они бы расстроились. Разве такое возможно? А что касается твоей комнаты — «они» платят за аренду этого дома, Рода. Не я; и, конечно, не ты. Затем, после небольшой паузы, она продолжила: "В то же время, Я определенно не принимала решения отослать тебя так скоро. Я сделал это. намеревался дать тебе еще один шанс. Если бы ты оставил этот вопрос в покое. когда я хотел, чтобы ты это сделал, ничего бы не было решено. У тебя есть Ты усложнил все дело своей манерой говорить.

«Мама, прости, что беспокою тебя», — выпалила я. «Я правда очень сожалею».

«Этого недостаточно. В основном пострадали девочки, и только через них пострадал я».

«Я не могу просить прощения у Джульетты! Я бы не смог этого сделать, — страстно воскликнул я. — На моем месте вы бы тоже не смогли».

«Я надеюсь, что на вашем месте я не смогла бы поступить иначе. Помимо каких-либо высших принципов, когда один человек оскорбляет другого и несправедливо обвиняет его, одно лишь женское достоинство заставило бы его извиниться».

Она подождала минуту, но я ничего не сказал. Я не чувствовал, что это возможно.

«Если ты на самом деле не раскаиваешься и не собираешься ничего менять, то твои извинения мало что значат. Боюсь, тут ничего не поделаешь, кроме как изменить порядок вещей. Спокойной ночи, Рода. Я слишком устал, чтобы бодрствовать дальше».

Я бы все отдал, чтобы узнать, что она имела в виду под «другим устройством», но почему-то не решился. Она ушла, а я с тех пор пишу в своем дневнике, потому что мне слишком грустно, чтобы ложиться спать.

Стоит ли мне молиться, чтобы вымолить прощение у Джульетты?

Но я не «хочу» этого делать. Я не «хочу» пресмыкаться перед девчонками. С какой стати? Однажды я сказал одной из них, что сожалею о чем-то, и видел, как они набросились на меня, хотя, осмелюсь сказать, больше никто этого не заметил. Я не могу, не могу снова это сделать. Если бы это касалось кого-то другого, я бы сделал это ради мамы. Я не могу ее расстраивать. Но все же, не слишком ли она неразумна, требуя, чтобы я всем уступал?

Сталкиваются ли другие девочки с такими же трудностями? И как они их преодолевают? Неужели я настолько хуже других девочек? Или дело в том, что мало у кого в семье такие же испытания, как у меня? Думаю, дело в этом. Если бы только моя мама решилась жить в крошечном доме одна с нами, близнецами, я была бы так счастлива. Но разве это возможно? Однажды она сказала, что это невозможно, учитывая нынешнюю ситуацию. Но так ли это на самом деле? Люди иногда говорят такое, не имея в виду ничего конкретного. Если бы она только попробовала. Тогда никто не встал бы между нами.



25 мая, суббота.      
Теперь я понимаю, что имела в виду моя мама в прошлое воскресенье. Все раскрылось. И, о, как бы я хотела, как бы я хотела снова пережить эти несколько недель!

С прошлой субботы обстановка была напряжённой, все, казалось, были на меня в обиде, и из-за этого мне было трудно вести себя мило и дружелюбно. Я думал, что со временем всё наладится и мы снова будем в хороших отношениях. Я знал, что мама хочет, чтобы я попросил у девочек прощения, но не мог. Это казалось совершенно невозможным. Слова не шли на ум. Можно ли заставить себя делать все, что тебе говорят, даже если это идет вразрез с твоими убеждениями? Я знаю, что я бы не смог.

Всю неделю маме было очень плохо, и я видела, что девочки винят в этом меня. Полагаю, она ждала, что я сделаю. Интересно, если бы я знала, стало бы мне от этого легче?

Сегодня мы с ней были одни, и я видел, как она становилась все бледнее и бледнее. Я спросил, не заболела ли она и не нужно ли мне кого-нибудь позвать. Она ответила:

— Нет, Рода, я должен с тобой поговорить.

Потом я почувствовал, что что-то приближается, хотя и не мог понять, что именно.

Когда она наконец заговорила, ее слова прозвучали как удар грома. Через две недели я должна поехать к дяде Бэзилу и тете Мэриан и пробыть у них три месяца. Три долгих тоскливых месяца. Как же я проведу это время? Это кажется невыносимым. И это уже решено. Я никогда не видела свою мать такой решительной, казалось, ничто на свете не могло ее переубедить. Она выглядела очень-очень грустной, но настаивала на своем. Так и должно быть, сказала она. Так больше продолжаться не может. Необходимо что-то менять, и на данный момент другого выхода нет.

Сначала я была сама не своя от гнева. Я сказала, что это жестоко со стороны девочек, и что я не уйду, — я не позволю выгнать себя из дома. Я была так зла и несчастна, как только можно быть, и говорила все, что чувствовала, а мама меня не перебивала. Она терпеливо слушала и позволяла мне говорить столько, сколько я хотела, но в ее взгляде не было уступчивости. Когда я замолчала, она тихо сказала:

«Все это не имеет никакого значения».

«Мама, ты не заставишь меня уйти, — кричала я. — Ты никогда не выгонишь меня из дома! — Меня, твоего собственного ребенка, — ради этих двух девочек. Ты не могла так поступить».

— Нет, Рода, это ты меня заставляешь.

«Если я им не нужна, почему они просто не уйдут и не оставят нас в покое? Лучше что угодно, только не это».

«У меня нет выбора, — ответила моя мать. — И это не они тебя не хотят, а ты их не хочешь».

«Мама!» — закричала я.

«По крайней мере, так было и так бы и оставалось, если бы не ты. Кларисса и Джульетта всегда относились к тебе с большим доброжелательством и отзывались о тебе с теплотой. Они хотели только одного — сгладить для меня все трудности, насколько это было в их силах. Теперь они наконец говорят, что перемены необходимы, и разве это не удивительно? В последнее время мне было очень стыдно за собственного ребенка».

Я не знал, что сказать.

«Они сделали все, что могли, но все было напрасно. Ваш дядя, видя, в каком затруднительном положении вы оказались, перед отъездом любезно предложил приютить вас на несколько месяцев. Он сказал, что может поручиться за вашу тетушку, прежде чем поговорит с ней. Я ответила, что мы подумаем, а девочки сказали, что, если вы действительно сожалеете о случившемся, они будут только рады, если вы попробуете еще раз». Не то чтобы они или, полагаю, ты не были бы рады навестить своих дядю и тетю. Только для того, чтобы уехать, потому что ты не можешь жить счастливо и не позволяешь другим Жить счастливо, не выходя из дома, кажется очень унылым занятием. Но вы же знаете, как все складывалось на этой неделе. Теперь я написал брату, и все улажено.

Я сама не поняла, что сказала. Последовали новые гневные слова, но маму они не тронули. Она сказала, что уже все решила.

«Даже если бы девочки этого хотели, я бы сейчас ничего не стала менять», — добавила она.

«Вряд ли они захотят чего-то подобного».

«Ты ошибаешься, Рода, скорее всего, все совсем не так. Но я вижу, что тебе будет полезно на какое-то время уехать из дома. Ты впала в уныние, и полная смена обстановки может все изменить. А если нет…»

Она замолчала, и я посмотрел на нее, но больше ничего не сказал. После паузы она добавила: —

«Никакие разговоры не помогают, и, похоже, я никак не могу на вас повлиять. Если бы ваш отец был дома, но раз его нет, я могу только предложить этот план».

— И они должны быть здесь, с тобой, пока я...

«Никакого другого плана быть не может».

Потом она сказала мне, что Кларисса и Джульетта предложили и дальше платить за аренду этого дома до конца года, поскольку он был снят на год. Сами они не будут жить с нами в этом доме, а переедут к тете Джесси. Это избавит нас от лишних хлопот, сказали они ей, и тетя Джесси согласилась.

«Этот план совершенно не подходит», — заметила моя мама.

И в глубине души я не могла с ней не согласиться. Нет, даже я не могу этого желать. Я лишь хочу быть независимой от них. И я бы хотела, да, я бы очень хотела, чтобы в чем-то я была другой.



6 июня, четверг.      
Почти конец недели, а послезавтра начинается мое изгнание.

Я ни в малейшей степени не смирился с этим. Я просто не сопротивляюсь, потому что вижу, что это бесполезно. Мама непреклонна. Я знаю, Джульетта просила ее дать мне еще один шанс или хотя бы сократить три месяца до одного. Мама сказала мне об этом, и, наверное, мне следовало бы быть более благодарной. Но я все равно уеду на три месяца, не меньше. Голос матери звучит как всегда, только сама она выглядит такой бледной и изможденной. Неужели это из-за меня? А ведь я хотел ей помочь, когда она только вернулась домой. Все пошло наперекосяк, и я никому не приношу пользы.

С тех пор как я решила уехать, девочки были добры ко мне. Джульетта усердно приводила в порядок мою одежду, а Кларисса купила мне новый пенал. У меня ком в горле, когда я пытаюсь их поблагодарить, но ради мамы я хочу, по крайней мере, чтобы перед отъездом не было никаких ссор. А когда я вернусь, она «увидит разницу».

На самом деле меня ужасно расстраивает не то, что девочки будут здесь, пока я в отъезде, и даже не сам отъезд, если бы только он не был таким долгим, а то, что я уезжаю по воле матери, и что она вздохнет с облегчением, когда меня не станет. Думаю, это меня отрезвило. Раньше я себя не знала. Теперь я, кажется, вижу себя такой, какой меня видят другие, и мне ужасно стыдно. Сейчас я не злюсь, мне только стыдно. Я хочу сделать все на свете, чтобы загладить перед мамой все те переживания, которые я ей доставил.



7 июня, пятница.      
Я наконец попросила у них прощения. Мне казалось, что я должна это сделать. И я действительно чувствую себя намного счастливее. Мы с мамой поплакали вместе после чая. А потом вошли девочки и застали нас за этим занятием. Они обе были так милы.

«Бедняжки!» — сказала Джульетта и попыталась утешить нас обоих.

И я выдавил из себя слова, сам не знаю как. Я мог бы сказать, что поступил неправильно и прошу прощения, но они были такими милыми.

Но мама по-прежнему ничего не меняет. Она говорит, что три месяца вдали от дома пойдут мне на пользу во всех отношениях. Она говорит, что теперь я смогу уехать с радостью. Что ж, может быть, так и будет.



изображение 014




изображение 015


ГЛАВА VI.

В УЭЙАТФОРДЕ.


10 июня, понедельник.      
Я здесь с вечера субботы, и, судя по моим ощущениям, могу пробыть здесь еще несколько недель. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как я с ними попрощался, но я не чувствую себя несчастным, как ожидал. Просто все как-то странно. Я имею в виду, странно думать о том, что я проведу в этом доме три месяца. Было бы странно, если бы я пробыл здесь неделю или две.

Уэйатфорд — провинциальный городок, и по размеру он больше, чем я ожидал, но такой сонный, о, такой сонный! Люди выглядят вялыми, а дома и магазины — такими, будто их ничто не может разбудить. Мне говорят, что здесь ничего не происходит, кроме повседневных дел, связанных с едой, домашними делами и приходскими обязанностями.

«С чего бы что-то должно было случиться?» — спрашивает дядя Бэзил. Но я с ним не согласен. Мне нравится, когда что-то происходит, и я люблю, когда вокруг кипит жизнь. Если человек живет в крошечной деревушке, как мы, целый год, то он смиряется с этим и не ищет ничего другого. Но если человек живет в таком большом городе, как Уэйатфорд, то он ищет чего-то другого. «Я» не хотел бы год за годом торчать в Уэйатфорде, не имея возможности оглянуться назад и не имея надежды на будущее. Если, конечно, меня не заставят. Полагаю, можно сделать или вынести что угодно, если это абсолютно необходимо.

Дом дяди Бэзила стоит на главной улице, среди главных магазинов, только он стоит в глубине собственного сада, среди зарослей вечнозеленых растений. Это очень странный маленький дом с причудливыми низкими комнатами самой разной формы; в каждой комнате есть как минимум три двери. Можно обойти все комнаты первого этажа, ни разу не пройдя через коридор и не повернув назад. Сад старомодный, и там работают две старомодные чопорные служанки средних лет и старомодный разговорчивый садовник. Я не могу Что касается меня, то я не понимаю, зачем мой дядя и тетя вообще здесь живут, кроме того, что этот дом принадлежит им. Но на их месте я бы его продал и переехал куда-нибудь поближе к людям — туда, где по оживленнее. Я не вижу, чтобы у дяди Бэзила было какое-то занятие, кроме чтения книг, прогулок и ухода за тетей Мэриан. Но, тем не менее, он считает себя ужасно занятым человеком.

Он уже не совсем тот дядя Бэзил, который навещал нас. Я хочу сказать, что он уже не кажется мне прежним. Я не совсем понимаю, как и почему, но чувствую, что он другой. Не лучше и не хуже, а просто другой. Всегда ли люди меняются, когда их видишь сначала в чужом доме, а потом в своем собственном? В чем-то он мне нравится больше, а в чем-то — меньше. На самом деле я никак не могу решить, что к нему испытывать, и уверена, что и он не может решить, что ко мне испытывать.

А зачем ему это? Я сам себя не понимаю и постоянно удивляюсь тому, что делаю и говорю, совершенно не понимая, почему я это делаю или говорю. И если я не могу до конца понять себя после стольких лет, то неужели дядя Бэзил смог разобраться в моей сущности всего за две-три недели?

Что касается тети Мэриан, то, по-моему, она знает о каждом из нас гораздо больше, чем большинство людей. Тем более что она не из тех, кто притворяется, будто читает мысли других. Если бы она так поступала, сразу стало бы ясно, насколько это бессмысленно.

Я никогда раньше ее не видел. Прошло пятнадцать лет — не больше — с тех пор, как дядя женился на ней. Почти сразу после свадьбы с ней произошел ужасный несчастный случай, в результате которого она повредила позвоночник и несколько лет не вставала с постели. Сейчас ей стало лучше, но она так и не оправилась. Она никогда не выходит из дома, и дядя редко ее оставляет.

Она очень маленькая и худенькая, и фигура у нее довольно угловатая. Большую часть времени она проводит лежа на своеобразном диване у окна в гостиной, где пишет письма, ведет бухгалтерию, отдает распоряжения по хозяйству, принимает гостей и без устали трудится своими маленькими костлявыми ручками. У нее довольно милое маленькое лицо в форме клина, розовое и белое, как у девочки, с большим лбом и глазами, которые смотрят прямо и спокойно, с любопытством, как будто она хочет узнать все досконально, прежде чем решить, что делать. Вы ей нравитесь или не нравитесь. Не то чтобы она кому-то действительно не нравилась — я имею в виду, как и я, — но она их просто жалеет.

Когда я первый раз пришел, я думал, что она никогда бы не добраться до конца ее индекс потребительских цен. экзамен. Не то чтобы она смотрела ужасным немигающим взглядом, как это делают некоторые люди, а просто я "почувствовал", что она меня читает. Каким-то образом я это сделал не очень возражая. Только она казалась довольно холодным человеком, и я начал задаваться вопросом, как нам удастся ужиться вместе целых три рта .

Но вдруг в ее глазах появилась легкая улыбка, которая преобразила все ее лицо. Я не побоюсь сказать тебе, мой старый дневник, хотя и не сказал бы этого никому другому, что этот взгляд напомнил мне о ком-то, кто однажды в своей жизни заглянул за врата рая и унес с собой частичку света на всю оставшуюся жизнь! И она сказала:

«Как-нибудь притеремся друг к другу, верно?»

Она как будто знала, о чем я думаю. И я был так удивлен, что чуть не сказал об этом в открытую. Едва вовремя сдержался.

«Я хочу, чтобы ты принесла пользу, — продолжила она. — Может, это и Сонная Лощина, — да, я вижу, что ты так думаешь, — но даже в самой сонной из Сонных Лощин людей нужно одевать, кормить и иногда ухаживать за ними».

— Не думаю, что ты сможешь хорошо ухаживать за больными, тётя Мэриан.

«Если нет, я могу потянуть за некоторые ниточки, которые заставят работать других. А если я не могу поднять больного с постели, я могу сшить ему жилет или сорочку, чтобы он мог носить их в постели».

«Я бы хотел быть полезным — если смогу!» — сказал я, с некоторой грустью оглядываясь на последние несколько недель.

«Твоя мама сказала, что уверена, что ты этого захочешь».

Я задумался, не сказала ли мама что-то еще. Но, конечно, если бы она ничего не сказала, это ничего бы не изменило. Дядя Бэзил наверняка сказал бы что-то еще. Похоже, он совсем отказался от идеи привести меня в чувство. Возможно, он переложил ответственность за меня на тетушку Мэриан. С тех пор как я приехал, он ни разу не пытался меня отчитать.



11 июня, вторник.      
Мне уже не о чем писать.

После завтрака мы с дядей обязательно гуляем, а потом тетя Мэриан целый час заставляет меня заниматься письмами и счетами. Она заставляет меня работать по-настоящему усердно, но мне это почему-то нравится. «Новая метла!» — сказала бы Джульетта. Так и есть.

Сегодня после обеда к нам зашел приходской священник, мистер Фаррарс, со своей старшей дочерью. Я слышал его голос в церкви в воскресенье и сразу узнал его. У него было доброе, но довольно встревоженное и отсутствующее выражение лица, как будто ему было о чем подумать. Но меня интересовала не столько его особа, сколько девочка. Я впервые увидел ее, потому что в воскресенье она не сидела на скамье с детьми приходского священника. Утром ей приходилось замещать отсутствующую учительницу на уроках со школьниками, а вечером ее вообще не было на месте.

Когда она вошла с отцом, я едва мог думать о чем-то другом. Она примерно моего роста или чуть выше, хрупкая, с бледным лицом, совсем не хорошенькая. Не могу понять, что в ней такого, что так отличает ее от обычных девушек, но что-то в ней определенно есть. Дело не во внешности, хотя я снова и снова пристально вглядывался в ее лицо. Не думаю, что это именно то, что люди называют «миловидностью». тоже. В ней есть какое-то самообладание, почти как у людей среднего возраста, и недостаток легкости, весны, как будто она пережила многое Она уже так постарела, что состарилась раньше времени.

Возможно, так и есть, ведь с тех пор, как Миллисент исполнилось семнадцать, а это было четыре года назад, она стала главой семьи и должна была всем управлять. Да, действительно всем управлять и обо всем думать. Ее отец очень занят в приходе, к тому же он довольно забывчив и перекладывает все домашние дела на нее, как раньше перекладывал на жену.

Только подумайте! С тех пор как ей исполнилось семнадцать, то есть столько же, сколько и мне, на ее плечах лежала забота обо всей семье, об отце, обо всех детях, о приходских делах, и никто ей не помогал. Так продолжалось четыре года, а до этого целый год с лишним ее мать медленно угасала, и Миллисент ухаживала за ней. Так что я не понимаю, как она «может» быть такой молодой. Я не удивлен, что в свои двадцать один она выглядит на тридцать или сорок — я имею в виду ее выражение лица.

Это такое терпеливое лицо с мягкой бледной кожей и такими спокойными нежными карими глазами, что, думаю, я влюбился в это лицо и в нее с первого взгляда . И если она не хорошенькая, то гораздо лучше, чем просто хорошенькая. Я бы предпочел, о, гораздо лучше, быть похожим на Миллисент, чем на Клариссу, и Джулиет, несмотря на то, что почти все считают их красавцами.; и я полагаю, никто не посчитал бы Миллисент хоть в малейшей степени привлекательной. Она «хорошая», а не красивая, и разве это не самое главное?

«Миллисент очень занятой человек, — сказала тётя Мэриан, — но я хочу, чтобы вы, девочки, иногда проводили время вместе».

— Мне бы тоже понравилось, — добавила Миллисент.

На этом дело застопорилось. Ничего не было устроено, как я надеялся. Возможно, тетя Мэриан ждала, чтобы сначала узнать, чего я пожелаю. После того, как эти двое ушли, она рассказала мне кое-что из того, что я записал о прошлом Миллисент, а затем продолжила: "У ребенка была тяжелая жизнь, до сих пор. Она - стержень, на котором вращается все в Доме священника. Мистер Фаррарс полностью зависит от нее."

«Должно быть, она очень умная».

«Это зависит от того, что вы подразумеваете под словом «умная». Она обладает даром сосредоточенно и решительно выполнять одну задачу за другой, и это многого стоит».

«И она, должно быть, очень сильная».

«Сильный волей и самозабвением. Совсем не сильный телом».

«Мне очень нравится ее лицо. Я бы мог подружиться с этой девушкой».

Тетя Мэриан выглядела такой удивленной, что я не удержалась и сказала: «Не думайте, что я могу быстро подружиться со всеми и каждым. Я не завожу друзей так, как другие девочки. Но, думаю, я могла бы подружиться с Миллисент Фаррарс».

«Почему бы не завести друзей, как другие девушки?»

— Почему? Я не понимаю! Это не в моем духе. У людей разные характеры. Я не могу поладить с большинством людей.

«Принятие», конечно же, должно быть взаимным».

Она сказала это так тихо, что в тот момент я не поняла, что она имела в виду. С тех пор я много об этом думаю. Неужели я такая неприятная? Неужели я такая противная? Сказала бы так моя мама? Но, конечно, мама меня любит. Она бы любила меня, какой бы я ни была, несмотря ни на что. А другие люди — нет. Неужели у меня так мало друзей, потому что другим не нравлюсь я? Я всегда думал, что дело в обратном: просто я не сразу начинаю нравиться другим людям.

Когда-нибудь я спрошу у тети Мэриан, но не сейчас. Она меня еще толком не знает, и, возможно, когда узнает, то изменит свое мнение. Я хочу понравиться ей, если получится, несмотря на все, что, как я полагаю, девочки наговорили дяде Бэзилу о моем поведении. И я хочу понравиться Миллисент.



14 июня, пятница.      
Вчера мы с дядей Бэзилом заехали в дом приходского священника, но никого не застали. А сегодня пришло письмо с приглашением на чай в пять часов. Так что в пять я и приехал.

У Миллисент восемь братьев и сестёр, которые младше её. Нет, я имею в виду, что у неё семь братьев и одна сестра. Трое старших мальчиков сейчас в школе, но четверо младших дома и шумят так, что слышно на весь дом. Все четверо как две капли воды похожи друг на друга, разве что ростом отличаются. Что касается их имён, то их, конечно, можно выучить, но кажется, что привязать правильные имена к правильным мальчикам просто невозможно. Девочке всего восемь лет, так что от нее никакой помощи. К Миллисент каждый день на четыре часа приходит гувернантка, чтобы Маленькая девочка и два младших мальчика; двое старших ходят в школу, и Миллисент присматривает за их подготовкой к занятиям.

Кроме того, есть еще ведение домашнего хозяйства — дело непростое, потому что они совсем небогаты, — а еще счета, починка вещей, приход и мистер Фаррарс. И хуже всего то, что приходится чувствовать ответственность, знать, что «ей» приходится все делать, обо всем думать и поддерживать порядок, и при этом никто не поможет и не напомнит.

Я бы ни за что не поверила, что какая-то девушка справится с таким объемом. И все же Миллисент не поднимает шума.

«Не всегда это так просто, — сказала она, когда я воскликнула от удивления. — Но если действовать методично, то можно вполне справиться».

Совершенно случайно выяснилось, что она всегда встает и одевается к семи утра и почти никогда не ложится спать раньше двенадцати. Неудивительно, что она такая бледная. Но когда я сказал ей об этом, она ответила: «Видишь ли, дела не ждут!» — и больше не поднимала эту тему, как будто и говорить было не о чем.

Она действительно добрая, я в этом уверена, и доброта ее не показная, а искренняя. Я знаю это не столько по ее словам, сколько по тому, чего она не говорит. И я уже знаю, что мне бы хотелось, чтобы Миллисент стала моей близкой подругой. Мне бы хотелось рассказывать ей все и делать все, что она посоветует. Она не такая веселая и смешливая, как некоторые девушки, и, возможно, кто-то даже счел бы ее немного скучной, но я так не считаю и никогда не буду считать. Несмотря на то, что она кажется такой тихой и нежной, склонной к молчанию, почти как будто... Меня едва ли можно было рассмешить шуткой, но это не имеет значения. Или, скорее, именно поэтому она мне так нравится. Любая заурядная девушка может шутить, смеяться и говорить глупости, но мало кто из них способен на то, что делает Миллисент.





изображение 016


ГЛАВА VII.

Дервентское водохранилище.


15 июня, суббота.      
Вчера у меня не было времени закончить рассказ о чаепитии в доме викария или упомянуть о том, что скоро выйдет книга «Эрнест Дервентуотер». Это меня заинтересовало.

Я никогда раньше не слышала этого имени, но сразу обратила на него внимание из-за лица Миллисент. Кто-то из детей что-то сказал о нем, и я увидела, как она на мгновение покраснела. Это был такой нежный румянец, что на мгновение она стала почти хорошенькой. Я заметила, с каким волнением она попыталась переключиться на что-то другое.

Но это маленькое назойливое пугало, второй по старшинству мальчик, продолжал твердить: «Эрнест Дервентуотер! Эрнест Дервентуотер! Да, Эрнест Дервентуотер! Разве это не был Эрнест Дервентуотер? Я уверен, что это был Эрнест Дервентуотер! Сисси, это был Эрнест Дервентуотер!» — пока я не потряс этого маленького негодяя, потому что Миллисент выглядела очень расстроенной. Казалось, мальчик нарочно ее дразнит.

И тут ректор услышал, обернулся, наморщил лоб и спросил:

— Дервентуотер был здесь, моя дорогая?

— Нет, отец.

«Вы уверены?» — мистер Фаррарс говорил с какой-то странной серьёзностью, не то чтобы он был недоволен, скорее озадачен.

— Нет, отец, — повторила она. А потом, немного подумав, добавила: — Но я слышала, что он собирался уехать на несколько дней.

«Когда?»

«Я не знаю. Не думаю, что что-то было решено».

— О, но я имела в виду, когда ты об этом услышала, дорогая?

— Я точно не знаю, — в ее голосе послышалась легкая дрожь. — Мистер Коллинз сказал мне, но я не помню, в какой именно день видела его в последний раз.

«И ты не подумал мне об этом сказать?»

По ее лицу я понял, что она «думала» об этом. Она не забыла.

«Думаю, он останется в парке. Но ничего не решено».

«Что вы там говорили про Дервентуотер? Я не совсем расслышал».

«Только чепуха от Фила — что-то про маленькую картинку. Ничего существенного».

«Это был сам Эрнест Дервентуотер. И я знаю, что это был он, — я это точно знаю. Он подарил это Сисси, — настаивал Фил. — И я знаю, что это так, потому что я его видел. И он не хотел, чтобы кто-то это видел. Я знаю, что не хотел».

— Ну, ну, ну, — пробормотал мистер Фаррарс смиренным тоном, как будто что-то было очень печальным, но ничего нельзя было поделать. Затем он вздохнул, и Миллисент подошла к нему своей неторопливой походкой — она всегда ходит так тихо, без лишнего шума и суеты, — и остановилась, глядя на него сверху вниз. Через минуту она наклонилась и поцеловала его в лоб, как будто пыталась разгладить морщины. Это вызвало улыбку, хотя обеспокоенный взгляд мистера Фаррарса никуда не делся. У него приятная улыбка, и, похоже, он очень нравится Миллисент.

Больше мы ничего не сказали, и Миллисент удалось отделаться от Фила и его идей, отправив его поиграть. Позже мистер Фаррарс тоже ушел, и мы с ней рассматривали какие-то фотографии. Вдруг мы наткнулись на портрет молодого человека. Я не знаю, что заставило меня так пристально вглядеться в эту фотографию. Разве что я заметил едва заметное движение руки Миллисент, как будто она хотела убрать фотографию подальше с глаз.

Потом, кажется, я догадался, кто это. Возможно, было бы мило с моей стороны позволить ей делать то, что она хочет, но как я мог, когда меня распирало любопытство? Поэтому я не убрал руку с карты и притворился, что не понимаю, чего она хочет. Я внимательно рассмотрел ее лицо — такое красивое, с добрым выражением.

Я спросил: «Кто это?»

И через мгновение появился еще один едва заметный оттенок.

— Вот это да! О, это всего лишь мистер Дервентуотер.

— Полагаю, он ваш близкий друг?

«Он был особенным другом для всех нас, особенно для мальчиков». Интересно, согласился бы мистер Дервентуотер с этим «особенно». Но она продолжила: «Мы знали его почти всю жизнь. Его отец был лучшим другом моего отца по колледжу».

«Он здесь не живёт?»

— Нет, в Лондоне. У него очень хорошая должность в банке. У него есть квартира в Лондоне.

— И он часто сюда приходит.

— Не очень часто. Иногда. Мистер Коллинз — его дядя. Но, конечно, чаще всего он ездит к отцу и матери.

«У него очень милое лицо».

«Говорят, он довольно симпатичный», — небрежно сказала она.

«Ты так о нем думаешь, да, Миллисент?» — спросила я со смехом, желая ее рассмешить.

Но она, казалось, и не думала смеяться. Она просто смотрела на меня прямо, своими спокойными глазами, и говорила: «Может быть, и так. Я не думаю, что это имеет значение. Когда хорошо знаешь человека, не задумываешься о том, красив он или нет».

«Разве нет? Есть. Если лицо хоть сколько-нибудь привлекательно, то чем больше его изучаешь, тем более привлекательным оно кажется».

«Одно из самых красивых лиц, которые я когда-либо видел, — это лицо твоей тёти Мэриан». Конечно, я видел, что она хотела перевести разговор на другую тему, и, конечно, я пытался ей помешать. Но с Миллисент не так-то просто справиться. У неё такая спокойная решительность. Что бы я ни делал, я не смог вернуть её мистеру Дервентуотеру.

Но она не могла помешать мне размышлять, задаваться вопросом, что все это значит и значит ли вообще что-то. Влюблена ли Миллисент в мистера Дервентуотера? А он влюблен в Миллисент? И нет ли каких-то препятствий? Я бы хотела, чтобы Миллисент вышла замуж и у нее был свой счастливый дом. По крайней мере, я бы хотела этого со временем, когда мы лучше узнаем друг друга и станем настоящими друзьями. Я не хочу, чтобы сейчас она была так поглощена им, что не могла бы уделить мне ни капли внимания. Но со временем...

Только я не совсем понимаю, как они будут обходиться без нее в приходском доме. Возможно, в этом и заключается сложность.

Мистер Фаррарс такой добрый и отзывчивый, и дядя называет его «самым способным проповедником». Говорят, бедняки его просто боготворят. Но он, кажется, немного беспомощен в вопросах ведения домашнего хозяйства и воспитания всех этих мальчиков.

Тем не менее, если дело только в этом, почему бы не объявить о помолвке, а мистеру Дервентуотеру не подождать? Эми сейчас восемь лет, и со временем она станет старше. Прошло бы всего несколько лет — может быть, семь или восемь. Через восемь лет Эми будет шестнадцать. Если бы я был влюблен в такую девушку, как Миллисент, я бы с радостью ждал ее столько, сколько потребуется. Неважно, сколько их будет, лишь бы в конце концов я ее добился. Но, полагаю, мужчины более нетерпеливы, чем женщины.

И, возможно, она ему на самом деле безразлична. Конечно, я пока не знаю. Как интересно будет, когда он спустится, посмотреть, действительно ли что-то подобное происходит! Как будто кусочек реальной жизни в рассказе — или кусочек рассказа в реальной жизни — не знаю, как это назвать. Я никогда раньше не сталкивался ни с чем подобным. И хотя я считаю себя слишком рассудительной девушкой, чтобы забивать голову глупостями вроде любовных интрижек, все же нельзя не заинтересоваться, если у твоей подруги, возможно, роман.

Конечно, я никому ничего не должна говорить. Я могу только смотреть, и это, по крайней мере, я могу делать свободно. Мне кажется, Миллисент очень сдержанна, но она еще плохо меня знает. Когда узнает, возможно, она заговорит и расскажет мне, как обстоят дела на самом деле.

Она не выглядела особо довольной, когда я упомянул его имя. На ее лице появилось какое-то обеспокоенное выражение, и это меня озадачило.

Есть ли в нем что-то не совсем приятное, не совсем такое, каким он должен быть? Не нравится ли он мистеру Фаррарсу? У него на фотографии такое искреннее, открытое лицо — не из тех, которые, как мне кажется, могут означать что-то плохое. Возможно, она просто немного стеснялась и не хотела, чтобы я что-то заподозрил, но это не было похоже на стеснительность. Что ж, скоро она узнает меня получше и не будет возражать против того, что я вижу и знаю о ней.

Я тут подумала, не могла бы я предложить ей свою помощь в починке вещей мальчиков. У нее столько дел, а потом, может быть, она ляжет спать чуть раньше двенадцати.

Я имею в виду не разовую помощь, а то, что я буду помогать ей регулярно — раз или два в неделю, пока я здесь, чтобы она могла на меня положиться. Она, наверное, не будет против, и я буду чувствовать, что приношу реальную пользу.

Сколько же я сегодня написал!



17 июня, понедельник.      
Возможно, с моей стороны было довольно глупо говорить об этом так скоро, но я уже сказал. И получил отказ.

После завтрака мне нужно было зайти в дом приходского священника с посланием от тети Мэриан, и искушение было слишком велико. Миллисент штопала носок, когда я вошла. Передав послание, я сказала:

«О, я как раз думала, что мне бы очень хотелось помочь тебе с починкой, Миллисент. Ты не против? Я хочу приходить к тебе регулярно, пока живу в Уэйатфорде, — может быть, два раза в неделю, — и работать с тобой. Позволь мне».

Вчера я попросила ее называть меня Родой, а она сказала, что я могу называть ее Миллисент. Хотя по ее тону мне показалось, что она считает, что это слишком рано.

Она с некоторым удивлением посмотрела на меня и сказала:

«Помогите мне! О нет, спасибо, не надо».

«Но я говорю серьезно. Я правда говорю серьезно. Я бы не хотел ничего другого. Я действительно хочу быть кому-то полезным».

— Спасибо, вы очень добры, — холодно сказала она, не выказав ни малейшей благодарности. — Но, пожалуйста, не говорите больше об этом.

— Но почему? Разве ты меня еще недостаточно хорошо знаешь? Позволь мне, Миллисент.

Она встала, слегка покраснев, убрала в ящик носок, который чинила, и сказала только:

«Не хочешь пойти со мной в сад?»

«Ты же знаешь, я пришел сюда не для того, чтобы тебе мешать. Если я не могу быть тебе полезен, я немедленно уйду».

«Я об этом не подумала», — был ее единственный ответ. А потом она решительно сменила тему, и я больше не мог ни слова сказать о своем желании.

Я была так разочарована и обижена, что, вернувшись домой, рассказала обо всем тете Мэриан.

Она слушала, и в ее глазах мелькал странный огонек.

«Значит, вы очень любите рукоделие!»

«Я не увлекаюсь рукоделием как таковым, нет, совсем нет. Но если это поможет кому-то, кто мне дорог...»

— И ты уже достаточно заботишься о Миллисент!

«О, она мне очень нравится, правда-правда. И она так усердно работает, что я хотел бы ей помочь».

«Желание вполне понятное. Но представьте, что вы начали ей помогать, а потом вам это надоело».

«Не думаю, что мне стоит это делать».

«Если ты так сильно любишь Миллисент! Вот в чем вопрос, конечно. Однако, по-моему, ты слишком торопишься. Что тебе известно о Миллисент?»

«Все, что я о ней знаю».

— Возможно, и нет. Я рассказал вам много хорошего о Миллисент, и это достойно восхищения.

И, конечно же, она не рассказала Миллисент обо мне ничего хорошего. Я понял, что имела в виду тетя Мэриан.

Она, похоже, не знала, поняла ли я ее, и просто сказала:

«Возможно, мы еще сможем это сделать, но вам нужно запастись терпением».

«Миллисент очень гордая?»

— Полагаю, что нет. Почему? Потому что она не бросается на помощь к первому встречному?

«Тетя Мэриан! Какой-то незнакомец!»

— Ну а что еще? Как часто вы с ним встречались?

«Но чтобы я просто сидел и работал с ней?»

— Конечно, все довольно просто. Тем не менее нам следует набраться терпения. Возможно, Миллисент не хотела, чтобы вы критиковали состояние семейных чулок. Возможно, она думала, что ее отец будет против. Возможно, она считала, что это не понравится вам.

«Но это было бы проявлением доброты. Я бы не хотел ничего лучшего».

«Если так, то, когда Миллисент узнает тебя получше, она, возможно, не будет против», — вот и все, что сказала тетя Мэриан.



20 июня, четверг.      
Сегодня мы с Миллисент гуляли в поле. Она сомневалась, стоит ли тратить на это время, но я не давал ей покоя, и в конце концов она согласилась.

Она была еще серьезнее и бледнее, чем обычно, подумал я, но не мог найти этому особого объяснения. Казалось, что у нее вообще нет никаких причин для этого.

Я твердо решил, что на этот раз заставлю Миллисент наконец-то рассказать о себе. Это будет долгий и обстоятельный разговор. Я хотел узнать о ней много такого, чего до сих пор не знал. Хотя мне очень нравится Миллисент, удивительно, как мало я о ней знаю. Я не понимаю почему, и мне это не нравится. Если мы друзья, она должна доверять мне. Я довольно откровенно говорю ей обо всем на свете, так почему бы ей не поступать так же со мной?

Некоторые люди больше всего на свете любят говорить о себе, и они всегда и везде сводят разговор к тому, что их волнует, — к себе и своим болям и недомоганиям, к себе и своим чувствам, к себе и своим тревогам. Но Миллисент совсем другая. Если ей удается хоть на минуту разговориться о чем-то, связанном с ней самой, она тут же переключается на другую тему.

Конечно, это в ней нравится и вызывает восхищение, а люди, которые любят говорить о себе, ужасно утомительны. «Я» не люблю заниматься подобными вещами. Мне бы не хотелось постоянно думать и говорить о себе. Но все же сам факт того, что Миллисент не из таких людей, заставляет меня хотеть узнать больше о ней и ее внутренней жизни. Кажется неестественным, что девушка может быть такой замкнутой и ничего не говорить о своих проблемах. У Миллисент и так хватает проблем; это видно по ее лицу. Только вот... Трудно понять, в чем именно заключаются проблемы.

И сегодня все мои старания оказались напрасными. Я сделал все, что мог, но у меня ничего не вышло. Она каким-то образом перевела разговор на «мои» домашние проблемы; по крайней мере, я в этом уверен. Когда мы начали разговор, у меня не было ни малейшего желания рассказывать о себе, но почему-то я это сделал. Я не помню, чтобы она задавала какие-то вопросы, и не думаю, что Миллисент вообще любит задавать вопросы, но она умеет располагать к себе. Понятия не имею, как ей это удается. Не успел я опомниться, как уже рассказывал ей все о «Клариссе и Джульетте», хотя... Я твердо решил никому в Уэйатфорде не проболтаться о них.

Разговор, похоже, пробудил во мне старые чувства, и, наверное, я немного разволновался и выдал то, что на самом деле чувствовал. В конце концов, хоть они и стали добрее в последнее время, раньше они были «недобрыми», и именно из-за них я все эти месяцы не могу вернуться домой и к матери. Если бы не они, я бы сейчас был с ней.

Миллисент никогда не пыталась остановить меня. Она ждала и слушала, пока я продолжал. говорила столько, сколько мне хотелось. Боюсь, я совсем забыл о том, как заставил Миллисент рассказать мне о "своих" проблемах, и я сказал ей только "о своих". И в конце, когда я остановился, она сказала своим самым тихим голосом,—

«На твоём месте я бы не стал так поступать».

«Ну что я могу сделать? Как я могу помочь? Как вообще кто-то может помочь? Если люди будут так провоцировать...»

«Почти у каждого есть что-то, с чем приходится мириться. Как же научиться быть терпеливым без этого?»

"Я не претендую на то, чтобы быть таким уж терпеливым. Но я уверен, что Джулиет тоже не такая ".

«Только ты к этому не имеешь отношения».

Я думал, что от меня многое зависит, и сказал об этом.

— Я имею в виду, что ты ни за что не отвечаешь. Ты должен отвечать не за нее, а только за себя.

«Что ж, я знаю одно, — сказала я, — и, боюсь, мой тон был довольно резким, потому что мне показалось, что Миллисент играет роль Джульетты. Если бы она была моей подругой, то, по-моему, она должна была бы играть «мою» роль. Я знаю одно: когда я не рядом с этими двумя, я могу быть очень доброй и терпеливой. Я всегда говорила, что уверена в этом, и теперь вижу, что так и есть». Это они выгнали меня и сделали так, что все пошло наперекосяк. Дело не во мне. Я был очень послушным и терпеливым с тех пор, как приехал в Уэйатфорд.

«Терпеливый в чем?»

Я ничего не понял и сказал ей об этом.

— Я имею в виду, что такого особенно утомительного вам приходится терпеть у миссис Рэмси?

— Да так, ничего. Вот именно. Они не беспокоят и не докучают мне здесь. Все идет как по маслу.

«Но в чем особая добродетель в том, чтобы держаться прямо, когда нет ничего, что могло бы заставить тебя сбиться с пути?» — спросила она сухим тоном.

Это была новая для меня идея, и я уставился на нее.

«Разве ты не понимаешь, Рода? Как можно быть терпеливым, если в твоей жизни нет ничего, что могло бы вызвать нетерпение? Можно быть в хорошем расположении духа просто потому, что все идет так, как ты хочешь, но это не терпение. Терпение — это умение терпеть, когда терпеть нелегко. Если терпеть нечего, откуда взяться терпению?» Можно чувствовать себя комфортно, но комфорт — это не синоним терпения. Разве ты не понимаешь?

«Не знаю. Я особо об этом не задумывался».

"А ты нет?" И она казалась удивленной. "Я должна была все это обдумать для себя так давно. Человек рожден на свет не только для того, чтобы наслаждаться собой и жить гладко. Жизнь значит гораздо больше, чем это ".

«Не всем же жить с Клариссой и Джульеттой».

«Возможно, не всю их жизнь. Вы не всегда жили с ними, и я не думаю, что вам придется жить с ними вечно. Но если они уйдут, придут другие проблемы — возможно, еще хуже!»

«Хуже и быть не может!» — заявил я.

Она говорила очень тихо, так тихо, что я едва мог расслышать: «Не говори так, пока твоя мать с тобой!»

Мне нечего было ответить. Если бы мою мать забрали, как забрали Конни... Меня словно ударило током. Что по сравнению с этим могло иметь значение?

— Видите ли, — продолжила Миллисент, — у по-настоящему терпеливых людей всегда были причины быть терпеливыми, так или иначе. Это может быть слабое здоровье, нехватка денег, тяжелая работа или утомительные соседи. Неважно, что именно, главное, чтобы было что-то, что пробуждает в человеке нетерпение, потому что тогда появляется возможность проявить терпение. Конечно, человек может столкнуться со всеми этими трудностями, но так и не научиться терпению. Но я не понимаю, как можно научиться терпению «без» подобных трудностей.

«Миллисент, тебе бы стоило стать женщиной-преподавателем. Я и не знал, что ты так хорошо умеешь говорить».

«Мне приходится объяснять детям разные вещи, так что я на практике», — сказала она, ничуть не смутившись.

«Но вы же не хотите сказать, что у человека «должны» быть проблемы и заботы на протяжении всей жизни?»

Она помолчала с минуту, прежде чем заговорить.

«Думаю, это зависит от обстоятельств. Это часть подготовки. Каждому из нас нужно усвоить определенные уроки, и обучение продолжается до тех пор, пока мы не усвоим их. Некоторые люди очень быстро учатся терпению, а другим это дается с большим трудом, и их нужно долго учить, возможно, всю жизнь. Время от времени у нас появляется передышка, как сейчас у вас, но она, конечно, не длится вечно». Либо ты снова окажешься дома, где у тебя будут свои маленькие проблемы, либо останешься здесь достаточно надолго, чтобы обзавестись своими маленькими проблемами. Невозможно долго сохранять идеальную гладкость во всем.

Она говорила как пожилая женщина, словно всему научилась на собственном опыте, а не как простая девушка, повторяющая то, что ей могли рассказать другие.

«Ну, я знаю только, что в «моем» доме гораздо тяжелее, чем в домах большинства людей».

И она спросила: «А что, если это ты сама виновата, Рода?»

Я так разозлилась, что не могла вымолвить ни слова. Это застало меня врасплох. Я шла к Миллисент не для того, чтобы она меня ругала. Если у тебя есть друг, то ожидаешь, что он тебя поддержит. Вот почему я поговорила с Миллисент. Мне кажется, это ужасно, что меня выгнали из дома только из-за Клариссы и Джульетты, и я думала, что она меня поймет. А вместо этого она сказала, что я сама во всем виновата, — или, по крайней мере, задала вопрос, из которого следовало, что так оно и есть. На какое-то время я так разозлилась, что решила, что Миллисент мне никогда не понравится. снова. И я был рад, что она не согласилась взять меня на работу. Мне не нужно было часто с ней видеться.

Миллисент довольно долго молчала, а потом заговорила на другую тему.

Должно быть, она видела, что я зол, но, по-моему, ее это не особо волновало. Во всяком случае, она ни словом не обмолвилась о том, что ей жаль.

Она странная. Мне кажется, я ее еще не до конца понимаю.

Мы больше не говорили о моих домашних проблемах, но я хочу обсудить их с ней в другой раз. Я хочу знать, что она думает на самом деле. Даже если она несправедлива, я заставлю ее сказать прямо, что у нее на уме. Это покажет мне, что ей наговорили дядя и тетя и что девочки рассказали дяде обо мне.

Конечно, я знаю, что дома вел себя неправильно, и не отрицаю, что отчасти в суматохе и трудностях была и моя вина. Я не пытаюсь выставить себя безупречным. У меня, как и у других людей, есть свои недостатки. Но я все же считаю, что Джульетта была виновата гораздо больше. И я «не понимаю», почему Миллисент считает своим долгом наставлять меня на путь истинный и решать, насколько я был виноват.

Полагаю, человек не может быть слишком правдивым, но я точно считаю, что люди могут быть слишком прямолинейными. Миллисент очень прямолинейна — не в грубом, а в позитивном смысле, потому что она всегда вежлива, но, похоже, она не задумывается о том, что говорит.



изображение 2017




изображение 018


ГЛАВА VIII.

ПРАВА ЧЕЛОВЕКА.


22 июня, суббота.      
Вчера я не смог связаться с Миллисент, но сегодня уговорил ее выйти на прогулку. Она сказала, что может уделить мне полчаса. И как только мы выехали за город, я прямо спросил ее, что она имела в виду.

«Может, нам лучше сменить тему? — спросила она. — Если я вообще что-то скажу, то скажу то, что думаю на самом деле, и это вас разозлит. »

«Нет, не буду. Я хочу знать, что у тебя на уме и что тебе обо мне говорили».

Она повторила: «Сказала мне» — таким озадаченным голосом, что я понял, что ошибся.

«Я думал, что мой дядя или тетя могли вам рассказать…»

«О ваших домашних делах? Ни слова. С чего бы? Разве такое возможно? Я знаю только то, что вы сами мне рассказали».

— Ну что ж, тогда я не против. И я хочу знать, в чем, по-твоему, я виноват. Что я сделал не так?

Я почти решил, что она попытается уйти от ответа, но она этого не сделала.

«Возможно, мне не хватало правильного настроя».

«Что за странное чувство?» Я действительно старался не говорить резко.

«Мисс Фрит старше тебя. И ты сама говоришь мне, что они имеют право поступать так, как считают нужным, — я имею в виду, в твоем доме. У тебя такого права нет. Если бы ты всегда помнила об этом, разве это что-то изменило бы?»

«Но именно это и ужасно».

«Имеет ли значение отвратительность, если она «должна»?»

Через минуту она добавила: «Разве это не вопрос о том, чтобы «отдать должное»? Возможно, вы недостаточно внимательны к тому, чтобы отдать должное мисс Фритс — ее правам в доме».

«Каждый всегда думает только о своих правах».

— Ты так думаешь? Но, Рода, вчера ты ни слова не сказала об их правах. Ты говорила только о своих. Я не мог отделаться от мысли, что, если бы ты хоть немного больше думала об их правах, они, вероятно, гораздо больше думали бы о твоих.

Я снова разозлилась. Возможно, Миллисент сказала правду, но одно дело — самой понять, что ты не права, и совсем другое — когда тебе об этом говорит какая-то девчонка. Но я сама ее позвала, так что же мне оставалось?

Несколько минут мы торжественно шли, не говоря ни слова, через небольшую рощицу. Миллисент время от времени останавливалась, чтобы сорвать цветок. И когда мы приблизились к дальней стороне, она внезапно остановилась. Я был впереди, и я только что обернулся, чтобы что-то рассмотреть, поэтому я увидел перемену в ее лице. Я не мог не заметить. Она почти всегда бледна, но в одно мгновение она стала совсем белой, белой как полотно.

— Но, Миллисент, — сказал я. И тут по ее тону понял, что она не намерена отвечать на вопросы. Не просто не хочет отвечать, а «не будет» отвечать. Я понял, что спрашивать бесполезно.

«Хочешь колокольчиков, Рода?» — спросила она, наклонилась, сорвала два или три цветка и протянула мне. Она, казалось, забыла, что обидела меня.

Я взяла их, сказала «спасибо», и мы пошли дальше, гораздо медленнее, чем раньше.

Миллисент выглядела как во сне.

Когда мы подошли к опушке рощи, где она была ограничена низкой живой изгородью и неглубоким рвом, я заметил молодого человека, который быстро шел по полю сразу за рвом. Он шел почти спиной к нам, но за мгновение до этого прошел совсем рядом, и если бы мы шли чуть быстрее, то могли бы его догнать. Неужели Миллисент хотела его пропустить? Эта мысль пришла мне в голову первой.

«Кто это?» — спросил я. «Твой друг?»

И поскольку она не ответила сразу, я сказал: «Это очень похоже на ту фотографию — вашего друга, мистера Дервентуотера!»

Кажется, я действительно уловила сходство, но не оно заставило меня вспомнить о мистере Дервентуотере, а выражение лица Миллисент.

— Да, — сказала она вполголоса.

«Я» не говорила вполголоса — боюсь, нарочно. Я рассмеялась и сказала: «Как забавно с твоей стороны! Можно подумать, ты не хочешь его видеть».

Должно быть, молодой человек услышал мой голос или смех, потому что оглянулся, а затем, перепрыгивая с кочки на кочку, бросился обратно. Он одним махом перепрыгнул через живую изгородь и канаву.

— Ну же, Миллисент!

Она спокойно протянула ему руку со словами: «Как поживаете?» — не то чтобы она была особенно рада его видеть.

«Я в парке, приехал вчера поздно вечером. Ты ведь знал, что я приеду, да? В доме приходского священника все в порядке? Я скоро загляну к тебе».

— Думаю, не сегодня.

«Почему бы и нет?»

«Я слишком занят».

Он нетерпеливо махнул рукой. «Всегда слишком занят, когда дело касается меня».

Миллисент посмотрела на меня с легким упреком. «У меня есть дела для отца».

«И ты не можешь это отложить?»

— Нет.

«Коротко и ясно!» — пробормотал мистер Дервентуотер.

Он даже не взглянул на меня, так был увлечен Миллисент.

И она забыла нас представить — если только не сделала это намеренно. Я стоял неподвижно, чуть в стороне от них обоих. На первый взгляд он показался мне не таким красивым, как на фотографии. Но у него милое открытое лицо, он высокий и хорошо сложенный — я бы сказал, настоящий мужчина.

— Что ж, нет смысла приходить, если ты меня не принимаешь. Я весь завтрашний день занят. Пойдем, Миллисент, не глупи. Ради старой дружбы.

На ее лице появилась печаль, и она покачала головой.

«Если вы не можете — или не хотите — ничего не говорите».

«Не думаю, что смогу». Слова прозвучали так тихо, что я едва их расслышала.

«Когда же я смогу прийти, молю тебя?»

— Конечно, в любое удобное для вас время.

«То есть воспользоваться моим шансом — найти всех свободными, кроме себя».

«Мальчики захотят видеть своего старого друга», — ответила она, пытаясь улыбнуться.

— Прощай! — резко сказал он. И через мгновение он уже был далеко, перепрыгивая через живую изгородь и канавы и широкими шагами удаляясь прочь.

Миллисент стояла неподвижно, глядя в пол, словно забыв, где она находится и кто я такая. Я подождала несколько секунд, а потом мое терпение лопнуло.

— Так это и есть мистер Дервентуотер!

Она вздрогнула и пошла по грязной тропинке, протоптанной в траве, прямо за живой изгородью. Я видел, как двигаются мышцы вокруг ее рта.

— Так это и есть мистер Дервентуотер! — повторила я, потому что хотела, чтобы она заговорила. Мне оставалось только стоять рядом с ней.

— Да!

«Он симпатичный».

— Да.

«Почему бы тебе не позволить бедняге позвонить сегодня, раз он так этого хочет?»

— Я… — и пауза, — не смог.

«Он выглядел ужасно разочарованным. Он был почти зол на тебя».

— Да.

«Миллисент, тебе нравится злить людей?»

— Нет.

«Вы не особо хотели его раздражать?»

— Я не знаю.

Что-то в ее голосе, хоть и тихом, и в том, как она споткнулась о корень дерева, заставило меня присмотреться к ней повнимательнее. Я увидел, что ее глаза полны слез. Значит, ей действительно было не все равно. Дело было не в том, что ей было все равно.

«Миллисент, посмотри на меня», — взмолилась я, но она упорно отворачивалась. «Миллисент, не молчи, дорогая! Почему бы тебе не рассказать мне об этом? Я не могу не видеть. Как я могу? Если он тебе нравится, а ты ему, почему ты так жестоко с ним обращаешься? А я вижу, что ты ему нравишься».

— Это не жестокость. — Она повернулась и с отчаянным усилием посмотрела мне в глаза. Я уверена, что это было отчаянное усилие, потому что ее губы побелели, хотя слезы тут же высохли, и она посмотрела мне прямо в лицо с самым решительным видом. — Рода, ты должна понимать лучше, чем я, без всяких объяснений. Эрнест очень… очень хороший парень, но дело не в этом!

«Ты уверен?»

«Конечно, я понимаю, о чем говорю. Он заботится обо всех нас. И он считает, что имеет право приходить и уходить, как брат, — так часто, как ему вздумается. Мне нужно быть осторожной. Это не то же самое, что если бы здесь была моя мама. Не усложняй мне жизнь, не...»

«Каким образом?»

«Замечая и разговаривая — когда я этого не хочу. Вам следовало бы лучше понимать. Конечно, у меня есть домашние обязанности. Я не могу их игнорировать. Если он расстроен, я ничего не могу с этим поделать».

«Но если ты не против и если все в порядке, то почему ты так выглядишь?»

— Что значит «как»? — довольно резко спросила она, застав меня врасплох. — Как я выгляжу?

«Только так, будто ты не рад».

«Я вполне счастлива. Ты говоришь глупости, Рода. Если ты вечно будешь выдумывать всякие небылицы, это будет неприятно, и мне не захочется быть с тобой». Затем ее тон изменился, и она посмотрела на меня с нежностью и как бы извиняясь. «Я не должна сердиться; я знаю, что ты не хотела меня обидеть. Просто ты не понимаешь».

«Но я понимаю», — сказала я. Меня это задело больше, чем ее резкий тон.

— Нет, не надо, и я не понимаю, как ты можешь. Ты на много лет моложе меня, — и она рассмеялась. — Но все равно я не должна так злиться. Я сегодня устала, скорее всего, и из-за этого все кажется хуже, чем есть на самом деле.

«Вы устали, когда мы начали?»

— Да. — Но она слегка покраснела и не подняла глаз.

«Если бы я только мог вам как-то помочь!»

«Ты не можешь. Помощь не нужна — вообще не нужна. Люди иногда устают. Это просто часть жизни».

После этого она больше ничего не говорила о мистере Дервентуотере.



23 июня, воскресенье.      
Сегодня я наткнулся на короткое предложение в маленькой книжке, которая лежит на прикроватном столике в моей комнате. Я не могу выбросить его из головы. Оно наводит меня на мысли о том, что вчера сказала Миллисент о моих домашних проблемах и о том, что было раньше. Вот оно:


«Любовь к себе побуждает нас делать определенные вещи, потому что мы сами их выбираем, хотя мы бы не стали делать их по чьей-то указке или из простого послушания. Нам нравятся вещи, которые мы создали сами, но не те, которые появились благодаря другим людям. Эгоизм — это постоянное стремление к себе, своеволию и любви к себе. Но если бы мы были совершенны в любви к Богу, мы бы предпочли повиноваться, потому что в послушании больше Бога и меньше себя».

Неужели я так ненавижу, когда мне что-то говорят или когда девочки напоминают мне о моих обязанностях, — просто потому, что я так много о себе воображаю? Какая ужасная, подлая причина! И все же, боюсь, это правда. Разве моя мать не говорила мне об этом не раз? Не то чтобы я сама не хотела что-то делать, но мне отвратительно, когда меня заставляют это делать, потому что Джульетта или кто-то еще говорит, что я должна это делать.

Конечно, если бы я действительно больше всего на свете хотел поступать правильно, то мне было бы все равно, сказали бы мне об этом или нет. Я был бы благодарен любому, кто напомнил бы мне об этом.

То есть — если бы я был скромным. Я знаю, что я не такой. Я никогда не притворялся скромным.

И я уверен, что Джульетта не такая. Джульетта скромная!! Я бы посмеялся над такой идеей.

Но тогда, как говорит Миллисент, я не должен отвечать за Джульет. Я только должен отвечать за себя. И "я" не скромный. И "мне" все равно больше всего, в первую очередь и лучше всего делать то, что правильно. И Боюсь, что больше всего, в первую очередь и лучше всего я забочусь о том, чтобы делать то, что доставляет удовольствие себе.

По крайней мере, я понял это, когда был вдали от дома, когда у меня было время подумать и увидеть, что представляет собой Миллисент. Да, я действительно считаю, что именно наблюдение за тем, что представляет собой Миллисент, больше, чем что-либо другое, помогло мне немного лучше понять себя.

Я не хочу сказать, что Кларисса и Джульетта были правы или что они не могли быть добрее. Но я все же «вижу», что был не прав.

Если бы я только мог избавиться от этого «Я» в своей жизни! Я начинаю понимать, что это необходимо. Я начинаю понимать, что в этом и кроется беда. И я начинаю понимать, как это ужасно и подло — постоянно думать о себе, всегда ставить себя на первое место, всегда быть готовым обидеться из-за себя. Да, именно так. Что бы я ни делал, я не могу забыть о себе. «Я» прилипло ко мне, как пиявка.

Полагаю, что на самом деле нужно избавиться не от «Я», а от любви к «Я».



29 июня, суббота.      
Я нечасто пишу в своем дневнике так много за один раз, как в этих двух длинных записях, сделанных неделю назад с лишним. Прочитав их, я осталась недовольна собой. Мне кажется, что я слишком вмешивалась и недостаточно думала о чувствах Миллисент. Я бы не хотела, чтобы кто-то говорил мне такое, но я могу сказать это самой себе. Надеюсь, я могу видеть свои ошибки, когда поступаю неправильно.

У Миллисент действительно были причины на меня злиться, но, кроме того единственного случая, когда она довольно резко со мной заговорила, я не думаю, что она была на меня зла. По крайней мере, с тех пор она вела себя как обычно.

Я ни разу не встречалась с мистером Дервентуотером в доме приходского священника. А судя по тому, что вчера обронил мистер Фаррарс, он там вообще не появлялся. Мистер Фаррарс говорил, как мне показалось, довольно озадаченным тоном. Миллисент такая тихая, замкнутая и сдержанная, что меня это просто выводит из себя. Почему бы ей не относиться ко мне как к другу и не поговорить со мной по душам? Я уверен, что, окажись она на моем месте, а я на ее, я бы просто все ей рассказал. И она «могла бы» поступить со мной так же.



1 июля, понедельник.      
Мистер Дервентуотер сегодня вечером придёт к нам на ужин.

Я рада, потому что хочу сама убедиться, что он неравнодушен к Миллисент, — я имею в виду, неравнодушен в «этом» смысле. Я все больше и больше убеждаюсь, что он ей небезразличен. Возможно, она чувствует, что в нынешних обстоятельствах ее нельзя надолго оставлять одну, и поэтому не позволяет себе думать о замужестве. Конечно, у нее нет второй дочери, которая была бы достаточно взрослой, чтобы о ней позаботиться. Но все же это кажется таким несправедливым! Интересно, может, дело в этом? Если бы дело было в этом, разве мистер Фаррарс не увидел бы это и не удержал бы ее от самопожертвования?

Когда вошел дядя Бэзил и сказал, что пригласил мистера Дервентуотера на ужин, тетя Мэриан тут же воскликнула: «Тогда мы позовем Миллисент и мистера Фаррарса».

Но Миллисент отклонила приглашение. Мистер Фаррарс занят, а сама она просто говорит, что «не может уделить этому время».

Тетя Мэриан как-то странно покачала головой, глядя на записку, словно понимала больше, чем казалось на первый взгляд.

И я вдруг понял, что говорю:

«Вам нравится мистер Дервентуотер?»

— Очень. Большинство людей так и делают.

— И он большой друг Фарраров?

— Без сомнения. К тому же он мой большой друг.

— Твой!

"Ты, конечно, считаешь меня слишком старой", - сказала она в своей быстрой манере: это было именно то, что я действительно думал. "Слишком старой, и слишком кривой, и слишком беспомощной. Вам не нужно говорить "О нет", потому что в каком-то смысле это может быть правдой. И все же дружба - это не вопрос равенства по возрасту или того, что принято называть "пригодностью". Эрнест Дервентуотер, похоже, не считает меня слишком старой. И разве вы не понимаете, какую свежесть привносит в мою жизнь его юное лицо?

Я сказал: «Да». И подумал, не могу ли я привнести в это что-то новое. Почему-то я не думал об этом, когда приехал сюда. Нравится ли тете Мэриан, что я рядом, или она делает это только ради меня, потому что хочет мне помочь? Мне не очень нравится, когда мне помогают. А кому это нравится? Если бы я думал, что приношу ей утешение, все было бы по-другому.

- А если я не могу внести свежесть в его жизнь?— Но зачем мне это? - задумчиво продолжила она. - Ему это не нужно. Если я не могу внести в его жизнь это? - Спросила она. - Почему я должна? - спросила она. - Ему это не нужно., Возможно, я принесу ему что-нибудь получше. Да, мы с ним друзья. У него очень много друзей, и он без колебаний причислил бы к ним эту беспомощную маленькую меня ".

«Почему у одних людей так много друзей, а у других — нет?» Я хотела узнать, не думает ли она, что я не нравлюсь окружающим.

"Некоторые более привлекательны, чем другие", - сразу же сказала она. "И у некоторых из них более широкие симпатии; а у некоторых больше власти, чтобы вникать в интересы других". интересы. В прямом дружеские отношения, есть гораздо выдачи чем берущих. Некоторые, кажется, не место в их сердцах больше, чем несколько друзей, и тогда они должны довольствоваться немногим. Но чем больше сердце, тем больше любви оно способно вместить и тем шире может быть круг друзей».

«Мне не хотелось бы раскрывать свои секреты перед большим количеством людей».

«Твои секреты!» И как же она смеялась! «Дитя мое! Я и забыла, что ты еще совсем ребенок. Рассказывать свои секреты — это очень незначительная часть дружбы. Если бы ты сказала: «Выслушивать чужие проблемы», — но, полагаю, сначала нужно рассказать о своих. Я видела, как это продолжалось всю жизнь, и это не идет на пользу характеру».

«Но если одна подруга рассказывает о своих проблемах, другая должна ее выслушать». Я думала, что у меня есть тетя Мэриан.

«Это просто случайность, — сказала она и снова рассмеялась. — Это не суть дружбы».

В конце концов, я так и не получил ответа ни на один из вопросов, которые хотел задать. Тетю Мэриан не так просто разговорить, как Миллисент, если она сама не захочет.



изображение 019




изображение 020


ГЛАВА IX.

ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ.


2 июля, вторник.      
Мистер Дервентвотер провел с нами долгий вечер, и он мне очень понравился.

Так приятно видеть его рядом с тетей Мэриан. Он так нежно, даже почтительно, но в то же время покровительственно относится к ней. Он такой сильный, крупный и полный жизни, а она такая хрупкая и сутулая. Но почему-то мне кажется, что он не чувствует, что отдает, а она принимает. Он смотрит на ее лицо и с величайшим вниманием слушает, когда она говорит, — не наигранно, как человек, выполняющий утомительную обязанность, и даже не так, как любой настоящий джентльмен всегда слушал бы больную пожилую женщину. Он смотрел на женщину так, словно ему очень нравился звук ее голоса и то, что она говорила.

Тетя Мэриан может быть очаровательной, я это вижу. Она умная и своеобразная, не такая, как все. До несчастного случая она, должно быть, была удивительно красивой и привлекательной. Я все больше и больше убеждаюсь в том, какая она умная и остроумная, но вряд ли молодой человек мог бы это заметить.

Я начинаю сильно сомневаться и озадачиваться его чувствами к Миллисент. Его обращение с тетей Мэриан такое нежное, намного "больше" , чем его обращение с Миллисент; и если бы он был влюблен в Миллисент, как это могло быть? Когда я заговорила с ним о Миллисент и сказала, как она мне уже нравится и какой милой она мне кажется, его лицо нисколько не просветлело . Он повозился с канцелярским ножом на столе, пробормотал «Да» и переключился на что-то другое.

И все же чуть позже, когда тетя Мэриан заговорила вполголоса, а я ухаживала за дядей Бэзилом, я услышала слово «Миллисент». И увидела, как мистер Дервентуотер наклонился вперед, чтобы прислушаться с таким любопытным и серьезным видом, словно все его внимание было приковано к ее словам.

Поэтому я никак не могу понять, как на самом деле обстоят дела между ними.



4 июля, четверг.      
Мистер Дервентуотер снова заходил сегодня днём. Он сказал, что пришёл навестить тётю Мэриан. Но, увидев, что она слишком слаба, чтобы кого-то принимать, он сел поговорить со мной. И просидел очень долго.

Мы говорили обо всем на свете: о книгах, о местах, о пейзажах, о путешествиях, о том, как прожить свою жизнь. Ему есть что сказать, и, кажется, он умеет располагать к себе людей. По крайней мере, он располагал к себе «меня». Не думаю, что когда-либо в жизни я так хорошо говорил. Невозможно не заметить, когда говоришь хорошо. Когда Кларисса и Джульетта сидят рядом, готовые все критиковать, это так угнетает, что я никогда не могу проявить себя с лучшей стороны. Сегодня я чувствовал себя совершенно свободно и говорил все, что приходило в голову.

Полагаю, отчасти это была чепуха, но разве немного чепухи может навредить? Иногда мистер Дервентуотер смеялся, иногда соглашался со мной, а иногда нет. Но все это было так приятно.

Сначала я немного поговорила о Миллисент, и он не мешал мне. Ни не помогал, ни не препятствовал. Потом она, казалось, совсем вылетела у меня из головы.



6 июля, суббота.      
Сегодня я заходил в дом приходского священника и видел Миллисент. Я спросил ее, заходил ли к ним мистер Дервентуотер с тех пор, как мы с ней его видели. Конечно, я не хотел вмешиваться, и вопрос был вполне естественным. Но Миллисент посмотрела на меня с каким-то удивлением, как будто я был очень дерзок, и ничего не ответила.

«На этой неделе он был у нас уже три раза», — сказал я.

«А он?»

«Да, три раза». Меня действительно раздражает, что она упорно скрывает от меня свои чувства. И я решила, что заставлю ее показать, что она чувствует.

Она по-прежнему смотрела на меня своим серьезным, неторопливым взглядом, от которого у меня возникает какое-то смутное чувство, словно я непослушный ребенок. Не могу понять, почему мне так нравится Миллисент, ведь она постоянно меня раздражает, но так уж вышло.

— Он всегда так делает, — сказала она. — Миссис Рамзи — его давняя подруга!

«О, тётя Мэриан — да, конечно, тётя Мэриан — моя давняя подруга, как и вы. Но я — нет».

А потом до меня дошел смысл этого «я», и я понял, как глупо это, должно быть, прозвучало.

Миллисент тихо рассмеялась. — Нет, действительно совсем новая!

Если бы это был кто-то другой, я бы сказал, что она не имеет ничего против. Но я начинаю понимать, что у нее на уме, и замечаю на одной щеке крошечную белую полоску. Это должно было насторожить меня, но я не придал этому значения. Мне было неприятно видеть, что она не хочет относиться ко мне как к настоящему другу. Кроме того, мне не нравилось, что она надо мной смеется.

— Конечно, я не имею в виду ничего конкретного. Я не настолько глупа. Просто, когда он пришел навестить тетю Мэриан, она была наверху, и он остался поговорить со мной. Вот и все. Мы довольно долго беседовали, и он мне очень нравится. И я думаю, что ты с ним очень плохо обращаешься.

— По-моему, ты слишком любишь вмешиваться, Рода, — холодно произнесла Миллисент. — Однажды я уже просила тебя не болтать попусту. Но, похоже, это ни к чему не привело.

— Но, Миллисент, в чем же вред?

«Неважно, есть ли в этом какой-то вред. Вам должно быть достаточно того, что мне крайне неприятны подобные разговоры».

А потом я ушла так быстро, как только могла, и сразу же села за свой дневник. Если Миллисент будет продолжать в том же духе, вряд ли я смогу с ней подружиться. Как же разочаровывают люди! А я-то думала, что наконец-то нашла друга, с которым можно дружить.



9 июля, вторник.      
Полагаю, я был слишком поспешен! Я был раздосадован, и на моем месте любой был бы раздосадован, потому что на самом деле мне было не все равно. Миллисент должна была это понять. Но она, наверное, не торопится заводить друзей. Возможно, она не совсем поняла. Когда я увидел ее вчера, она была такой же, как всегда. И хотя я хотел вести себя по-другому, у меня не получилось.

Но теперь я совершенно уверена, что Миллисент действительно неравнодушна к мистеру Дервентуотеру и что она жертвует собой ради братьев и отца!

Можно ли ей это разрешить? Неужели никто ничего не может сделать?



12 июля, пятница.      
Прошло целых пять недель с тех пор, как я сюда приехал! Еще неделя, и я проведу здесь половину из трех месяцев своего изгнания.

Недели пролетели быстрее, чем я ожидал, и, оглядываясь назад, я понимаю, что они были не такими уж долгими. Кроме того, вторая половина срока всегда пролетает гораздо быстрее, чем первая. Так что я скоро вернусь домой.

Домой, к маме! Это будет здорово. Мне будет жаль оставлять здесь некоторых людей и вещи, но я вернусь к ней.

И я хочу стать совсем другим человеком, не таким, каким был до отъезда. Совсем другим. Я хочу стать совершенно не похожим на себя прежнего. Я вижу, что был не прав, и хочу измениться. Я не из тех слабых людей, которым никогда не удается довести дело до конца, — по крайней мере, я надеюсь, что это не так.

Джульетта была неправа, и ей тоже нужно измениться. Но, как говорит Миллисент, мне до этого нет дела. Я отвечаю не за нее, а только за себя. И я хочу быть опорой для своей матери, не тревожить и не огорчать ее. Я хочу быть такой, как Миллисент, и принимать все спокойно и безропотно, и посвящать все свое время другим людям. Тогда, может быть, люди меня полюбят. Я бы хотел, чтобы меня любили все.

Даже если Джульетта в своей провокационной манере говорит мне, что я «должна» делать то-то и то-то, я не собираюсь злиться, а просто делаю это и не зацикливаюсь на своих мыслях. Не стоит так легко раздражаться, и я начинаю это понимать. Так что, думаю, за время, проведенное здесь, я кое-чему научилась.

Кроме того, я учусь быть более пунктуальной. Конечно, завтрак здесь подают гораздо позже, чем дома, и от меня не ждут, что я буду заниматься до завтрака. Сначала я думала, что буду стараться заниматься, потому что так хотела моя мама. Но я поняла, что шум в такое раннее время сильно действует на тетю Мэриан, и, конечно, перестала.

Несмотря на то, что завтрак подают не рано, однажды я опоздал, сразу после того, как приехал. И дядя Бэзил очень вежливо передал мне, что я «не должен торопиться, потому что они все подождут». Думаю, в тот раз я поторопился, и не зря! И когда я спустился, вся семья уже ждала меня: дядя Бэзил за столом с раскрытой большой Библией, тетя Мэриан на кушетке и слуги, выстроившиеся в ряд. Все ждали, когда я приду, чтобы начать молитву. Это было ужасно, и с тех пор я ни разу не опаздывал. В общем, теперь я вижу, что «могу» быть пунктуальным.

В остальном все тоже прошло довольно гладко. Я почти всегда могу без труда сделать то, что хочет тетя Мэриан. Она такая беспомощная и такая нежная. Я очень к ней привязалась и многое бы отдала, чтобы узнать, действительно ли я ей нравлюсь. Но я не знаю. Она такая добрая, всегда такая добрая, и я не могу понять, действительно ли это просто доброта и ничего больше.

Единственный человек, который меня по-настоящему раздражает, — это Миллисент. И все же она мне в каком-то смысле дороже всех. Я не знаю, почему она мне так дорога, но это так. Если я не вижусь с ней несколько дней, я начинаю нервничать. Но когда я с ней, она меня раздражает. Она всегда такая молчаливая и совсем не похожа на других девушек. И я совершенно не знаю, заботится ли она обо мне по-настоящему — я имею в виду, по-настоящему, — или она просто добра ко мне, потому что хочет угодить тете Мэриан. Я бы предпочел, чтобы люди были добры ко мне ради меня самого, а не ради нее. потому что они любят меня, а не из вежливости, чувства долга или желания угодить кому-то другому.

Конечно, тётя Мэриан — моя близкая родственница, а близким родственникам часто приходится что-то делать из чувства долга. Но Миллисент мне не родственница, и если она не может полюбить меня ради меня самой, то я бы предпочла, чтобы она вообще оставила меня в покое.



16 июля, вторник.      
Вчера у меня был разговор с тетей Мэриан о Миллисент. Это всплыло само собой. И на этот раз тетя Мэриан позволила мне сказать то, что я хотел. Она просто слушала, пока я не закончил. Я рассказала ей, как сильно я волновалась интересно, был ли мистер Дервентуотер влюблен в Миллисент, и была ли Миллисент влюблена в мистера Дервентуотера, и было ли были некоторые трудности на пути.

«Ну что?» — спросила она, когда я замолчал.

«Неужели ничего нельзя было сделать, тётя Мэриан?»

«Сделано — кем и для кого?»

— Я имею в виду, чтобы исправить ситуацию для Миллисент.

«Ты так уверена, что все идет не так? Моя дорогая, мы с тобой не Провидение Миллисент».

«Но если дело только в этом и ни в чем другом — если дело только в том, что ее нельзя оставить в стороне, — разве мистер Дервентуотер не мог подождать? Или разве мистер Фаррарс не мог найти хорошую гувернантку и позволить Миллисент выйти замуж?»

«Нет ничего проще, чем одному человеку решать за другого, что ему делать в жизни. И чем меньше один человек знает о другом, тем проще это становится».

— Я, конечно, не хочу вмешиваться. Но это кажется довольно суровым по отношению к Миллисент.

«Ты принимаешь ее желания как должное. Что ты на самом деле знаешь об этом деле?»

«Я ничего не могу с собой поделать. И если она ему небезразлична...»

«Если он сделает это, и если она сделает это! Два очень важных «если»! А если ни один из них не заботится о другом?»

«Но ты видишь все то же, что и я», — довольно уверенно сказал я.

Тетя Мэриан продолжила работу, не ответив сразу.

«Если бы Миллисент не была так необходима дома, — сказала она наконец, — можно было бы рассмотреть этот вопрос. »

«Но ведь, — воскликнула я, — ведь мистер Фаррарс не захочет портить ей жизнь!»

«Жизнь Миллисент не будет испорчена. Она будет делать то, что считает своим долгом, и не будет счастлива, занимаясь чем-то другим».

«Вот только мистер Фаррарс мог бы все упростить для нее. А если бы он это сделал?»

«Мистер Фаррарс не может изменить существующий порядок вещей. Возможно, он был бы готов отказаться от Миллисент, но Миллисент могла бы не захотеть, чтобы от нее отказывались... Я просто исхожу из общего предположения, что однажды может произойти нечто подобное тому, что вы предполагаете, — рано или поздно... Мистеру Фаррарсу нужно думать не только о себе и своем комфорте, но и о счастье Миллисент». Он должен подумать об обучении всех этих детей».

— Только если мистер Дервентуотер...

Она не дала мне закончить предложение. "Мы говорим не о Мистере Дервентуотере или о мистере Как-Нибудь в частности. Когда-нибудь, кто-то может, конечно, хотели бы жениться на Миллисент, и это может быть кто-то кем она могла быть готова выйти замуж. Но первый вопрос, с Миллисент будет—какова ее обязанность? Она никогда не откажется от простых обязанностей ради своих собственных желаний ".

«Но что, если речь идет о том, чтобы сделать кого-то ужасно несчастным? Что, если речь идет о том, чтобы разбить чье-то сердце?»

«Сердца в девятнадцатом веке не так легко разбиваются, моя дорогая! Люди слишком заняты, у них слишком много интересов, чтобы разбивать себе сердце из-за одного недостижимого желания».

«Только это может сделать человека по-настоящему несчастным».

«Возможно, какое-то время. Потом он бы занялся стрельбой или гольфом и успокоился».

«Тетя Мэриан, неужели вы не верите, что у кого-то может быть сердце?»

Она посмотрела на меня с любопытством и нежностью.

— Да, — сказала она, — но наличие сердца не всегда означает, что оно легко ранимо. У Миллисент есть сердце, и оно очень любящее, но она никогда не поставит свои сердечные желания выше долга.

Осмелюсь сказать, что это правда; я имею в виду, что Миллисент всегда будет ставить долг выше любви. Это вполне в ее духе. И, конечно, это правильно, что она так поступает, только… я не совсем понимаю, что имею в виду! Хотя у Миллисент, конечно, «есть сердце», я бы не назвал его «очень любящим». Действительно ли Миллисент сильно кого-то любит? Интересно, делает ли она это.

Интересно, если бы я была на месте Миллисент, поступила бы я так, как говорит тетя Мэриан, — поставила бы долг превыше всего, даже выше любви и самых заветных желаний? Полагаю, так должен поступать каждый, но это, должно быть, ужасно тяжело. Я имею в виду, если кто-то действительно очень, очень сильно любит кого-то другого, то приходится отказаться от него по собственной воле, просто потому, что этот человек нужен где-то еще. Я не верю, что я смогла бы это сделать! И я не верю, что Миллисент смогла бы, «если бы» она действительно так сильно переживала за мистера Дервентуотера, как я думала.

Я начинаю думать, что дело в этом. Я начинаю думать, что она не может испытывать к нему таких чувств, а просто относится к нему как к старому другу, как к члену семьи.

Да, я думаю, что так и должно быть! Мне приятно так думать, хотя я и не понимаю почему.

В любом случае он возвращается в Лондон через два дня, и я уверен, что в последнее время он почти не виделся с Миллисент.



20 июля, суббота.      
Вот это новость! О, вот это новость!

Кларисса помолвлена.

У меня есть небольшая записка от самой Клариссы и более длинное письмо от моей матери.

Это мистер Гриффит, у него поместье на севере. В последнее время он останавливался в Алвертоне. Он никогда раньше не видел Клариссу, пока не приехал сюда около пяти недель назад. По словам матери, он считает ее самой красивой женщиной на свете. Что ж, я с ним не согласна, но рада, что он так считает. А Кларисса говорит, что она совершенно счастлива, насколько это возможно для женщины, и я должна написать ей и поздравить. Во всяком случае, я могу это сделать.

Свадьба состоится довольно скоро, примерно через шесть-семь недель. Успею ли я вернуться к свадьбе? Или мама заберет меня чуть раньше, когда начнется «это»?

Я никогда не был уверен, что меня не будет дома всего двенадцать недель или три календарных месяца. Полагаю, это означало бы, что я не вернусь домой, пока Кларисса не уедет.

Джульетта тоже уезжает. Она не будет жить с Клариссой и мистером Гриффитом, но они с тетей Джесси хотят вместе поселиться на севере, где-нибудь недалеко от нового дома Клариссы.

Мама не говорит, уезжает ли Джульетта из-за моего поведения, но я почти уверена, что дело в этом. Я не могу не бояться, что я навлекла это на маму. В противном случае, почему бы Джульетте не остаться с нами? Разве что она хочет быть поближе к Клариссе. Когда я рассказала обо всем этом тете Мэриан, я спросила: «Почему бы Джульетте не жить с Клариссой и мистером Гриффитом?»

Но тётя Мэриан сказала: «О нет, это никуда не годится. Это было бы несправедливо по отношению к мистеру Гриффиту. Молодожёнов лучше не трогать — по крайней мере, в первые несколько лет их семейной жизни».

И я осмелюсь сказать, что это правда.

Я в полном замешательстве. Все так резко изменилось.

Сначала я боялась, что мама скажет, что ей нужно немедленно вернуться в Индию. Но она этого не сделала. Вместо этого она заговорила о маленьком домике где-нибудь и о том, что надеется найти для меня большую поддержку и утешение. И она «найдет!» Я буду ее правой рукой.

Разве не об этом я так мечтала — просто жить в крошечном домике с мамой и близнецами? Звучит как настоящее счастье.

Я не могу честно признаться, что мне будет очень жаль прощаться с девочками. Но все же я хотел бы, чтобы у нас все сложилось лучше. Если бы только мама разрешила мне вернуться раньше, я бы все изменил, пока они не уехали.



23 июля, вторник.      
Еще одно письмо от моей матери в ответ на мое. Я спросила, намекает ли она на то, что я должна вернуться домой в назначенное время, и вот что она отвечает:


«По поводу твоего возвращения. Ты знаешь, что уехала из дома восьмого июня. Я все это время ждала твоего возвращения в этот день, через три месяца, или, скорее, седьмого сентября, потому что восьмое будет воскресеньем».

Потом она все это обдумала. Кажется, она хочет меня. Она продолжает:


«Но день свадьбы уже назначен на среду, 4 сентября. Думаю, мы должны вернуть вас в понедельник. Тогда вы сможете увидеться с Клариссой, а Джульетта уедет от нас только через два-три дня».

Неужели мама боится, что я устрою скандал, если она разрешит мне вернуться домой раньше?

Но это еще не все. В конце письма она пишет:


«Надеюсь, мы найдем субарендатора для этого дома на оставшиеся месяцы, пока он в нашем распоряжении. Когда девочек не станет, нам будет слишком дорого за него платить. Они бы не взвалили все расходы на меня, если бы его нельзя было сдать. Но раз можно, мы все рады. Я подумываю о маленьком домике в Бате, там аренда не такая дорогая. И я хочу, чтобы у тебя была возможность время от времени посещать занятия и продолжать свое образование». Я не очень рад за здоровье вашего дорогого отца. Но вы узнаете больше, когда я снова с ним свяжусь. Он пытается договориться о том, чтобы вернуться домой.

Тогда, конечно, маме не придется выходить из дома. Это большое облегчение. Теперь я совершенно счастлива и больше ничего не хочу. Дом в Бате — прекрасном Бате — и друзья, и прогулки, и мама всегда рядом, может брать меня с собой, и близнецы, и никто не суетится, не вмешивается и не заставляет меня злиться. Как же это чудесно! И как же глупо с моей стороны, что я так отчаянно противилась тому, чтобы девочки жили с нами, ведь это было так недолго. Только, конечно, я не могла знать, что это ненадолго. Если бы я знала, все было бы иначе. В этом и была разница. И так могло бы продолжаться годами, если бы не появился мистер Гриффит.

И, возможно, мой отец тоже будет с нами. Это было бы чудесно. Мама не думала, что он сможет вернуться домой так скоро. Конечно, будет здорово, если он приедет.

Я почти его не помню. По крайней мере, это не настоящее воспоминание. В моей голове есть что-то вроде его образа. Но я думаю, что он частично сложился из его фотографий, а частично — из того, что рассказывала мне мама. На самом деле я не помню, как он выглядел.



30 июля, вторник.      
Я не совсем понимаю, как мама пишет о здоровье моего отца. Она немногословна, но выглядит очень грустной, и снова и снова повторяет слово «тревожный». Врачи в спешке отправили его домой, хотя я не понимаю, в чем дело. У него не было ни температуры, по крайней мере в последнее время, ни каких-либо других симптомов. Он может приехать через неделю или две после свадьбы, как раз когда мы будем обустраиваться в нашем новом доме.

Дом в Алвертоне действительно сдан. И теперь тетя Джесси, которая уехала в Бат на несколько недель, усердно ищет там крошечный домик, который мог бы нам подойти. Мама говорит, что с ее стороны очень любезно взять на себя эти хлопоты. Ну да, наверное, так и есть, но тетя Джесси всегда любит заниматься чужими делами.



изображение 021




изображение 022


ГЛАВА X.

ВЫБОР СДЕЛАН.


19 августа, понедельник.      
В эти выходные я возвращаюсь домой. Я принимаю, о, так много хороших решений! Я хочу быть хорошей, полезной дочерью для своей мамы!



20 августа, вторник.      
Сегодня я немного рассказала тёте Мэриан о том, кем я хочу стать и что делать, и о том, как я собираюсь помогать маме всеми возможными способами. Моя голова была так полна мыслей, что я не могла больше держать их в себе. И когда мы сидели вместе, всё вылетело из меня.

Она сказала: «Да, все должно быть по-другому».

— Полагаю, мама тебе все рассказала?

«Твоя мать говорила, что у вас были проблемы. И твой дядя немного видел, что там происходило. А ты сам рассказал мне гораздо больше».

«Я! Тётя Мэриан?»

— Не нарочно. Неважно. Теперь ты возвращаешься с более благими намерениями.

«Так будет намного проще».

«Получится ли?»

— Ну конечно, тётя Мэриан! Я не хочу сказать, что я была неправа; я знаю, что иногда ошибалась. Но они были очень надоедливыми, и с ними было очень трудно. А теперь их у меня не будет.

«Они» и «их»?

— Я имею в виду Клариссу и Джульетту. Наверное, я им иногда надоедал. Но...

«Судя по твоим собственным рассказам, ты была не просто «утомительной», Рода, моя дорогая!»

Она смотрела на меня с такой доброй улыбкой, что я не мог на нее сердиться.

«Но что я тебе говорил?»

«Много чего, и так, и эдак. Два человека не могут прожить вместе десять недель и не узнать немного больше о привычках друг друга».

«Мне казалось, я мало что о них рассказывала!» — сказала я. И почему-то на глаза навернулись слезы, хотя я действительно не хотела говорить.

«Не так уж и много! Нет, не так уж и много. Дело не в количестве, а в выражении. Иногда достаточно тона и взгляда. Иногда достаточно отсутствия тона и взгляда».

«Только ты на самом деле не знаешь всего», — не удержалась я.

«Никто в этом мире не знает «всего» ни о чем-то одном, ни о ком-то одном. Нет, я ни в коем случае не знаю всего. Я знаю только что-то».

«Тетя Мэриан, что ты знаешь?»

«Вы действительно хотите, чтобы я вам рассказала? — медленно спросила она. — Думаю, я могу предположить, что в прошлом вы были довольно эгоистичны, эгоистичны в мелочах, как это свойственно девушкам. Главной целью вашей жизни, похоже, было самоудовлетворение. Думаю, вы хотели бы изменить весь порядок вещей». Вы бы предпочли быть старшим, иметь все деньги и все права на управление. А поскольку этого у вас не было, вы боролись против существующего порядка вещей, причиняя боль себе и другим.

«Только они были такими злыми».

«Вы хотите сказать, что они не уступили вам во всем. А почему они должны были уступать?»

А потом наступила тишина. Я бы разрыдалась от души, если бы позволила себе это.

«Я знаю, что была неправа, — сказала я наконец, стараясь не показывать своих чувств. — И я действительно хотела поступить по-другому, еще до того, как узнала о свадьбе Клариссы. Но, конечно, я не могу не думать о том, насколько легче теперь будет жить».

«Потому что твоя мама такая нежная и уступчивая. Но это не поможет тебе добиться своего, если ты будешь настаивать на своем».

— О нет, я не это имею в виду. Я лишь хочу сказать, что так мне будет проще сдерживать свой характер.

«На вашем месте я бы не был так уверен в том, что все пройдет гладко. Одно беспокойство сменяется другим. Так уж повелось».

«Только я не понимаю, зачем мне этого ждать. И ничто другое не может быть настолько плохим, как это».

"Нынешнее беспокойство, как правило, кажется худшим, что может быть. Моя дорогая, тебе, конечно, не нужно уныло ожидать неприятностей. И все же, Я хотел бы видеть тебя в "собранном" состоянии, не стремящимся найти вещи "полегче". Очень мало имеет значения, будет ли борьба тяжелой или легкой. Победишь ли ты, или тебя разобьют, вот в чем вопрос. что действительно имеет значение."

Но что бы ни говорила тетя Мэриан, я знаю, что «все станет» проще. Я совершенно в этом уверена. Кларисса и Джульетта не будут досаждать мне на каждом шагу.



21 августа, среда.      
Мистер Дервентуотер сегодня приехал совершенно неожиданно. Никто его не ждал. Он немного не в себе, говорит, что у него каникулы на две недели, и он собирается провести их здесь, в парке.

Последние две недели моего пребывания здесь. Это будет приятно. Он мне очень нравится. Он может понравиться кому угодно. Когда он вошел, я был один в гостиной, и его лицо озарилось улыбкой, как будто он увидел старого друга.

«Значит, ты все-таки здесь, — сказал он. — Я не был уверен».

По его поведению было видно, что он рад. И я рад, что не просто так его искал.



24 августа, суббота.      
Мистер Дервентуотер по какой-то причине приходит каждый день. Всегда, чтобы повидаться с тетей Мэриан. Если тетя Мэриан нездорова, он разговаривает с ней. А если нет, то немного беседует со мной.

Я не видел Миллисент с тех пор, как он приехал, и мы почти не говорили о ней.

Однако сегодня он сказал кое-что, что заставило меня спросить его: «Как ты считаешь, Миллисент хорошенькая?»

- Миллисент? Хорошенькая! - сказал он и коротко рассмеялся. - Почему ты спрашиваешь?

«Не знаю. Мне всегда так нравилось ее лицо, но я не думаю, что оно такое уж красивое, правда?»

Мистер Дервентуотер снова рассмеялся и ничего не ответил.

За него вступилась тетя Мэриан. «Никому не могло не нравиться лицо Миллисент. Не из-за красоты, а из-за его искренности и доброты».

«Но разве лицо не может быть не только красивым, но и добрым?»

— Определённо, — ответила тётя Мэриан.

И тут я увидела, что мистер Дервентуотер смотрит на меня. Не знаю, что заставило его это сделать и о чем он на самом деле думал. Но что-то в его взгляде заставило меня, когда я поднялась наверх, сразу же потянуться к бокалу.

Он имел в виду, что «я» хорошенькая? И «хорошенькая» ли я? Я привыкла считать себя невзрачной. В детском саду мне всегда говорили, что я такая некрасивая по сравнению с Конни; и тетя Джесси, и девочки, похоже, считали меня такой же. Неужели я и правда такая невзрачная?

Просто на мгновение во взгляде мистера Дервентуотера промелькнуло что-то такое, что заставило меня задуматься. И я не уверен, но мне кажется, что в последнее время мое лицо сильно похорошело; если раньше я был уродлив, то теперь это не так. Конечно, я бы не сказал этого никому, кроме своего старого дневника. Никто не должен считать себя красавцем или красавицей. Меня сочли бы ужасно тщеславной, если бы я высказала все, что думаю, простыми словами.

Но теперь, когда я задумалась об этом, я не могу не признать, что у меня милый маленький прямой носик, совсем не плохой рот и много волос. А когда я впервые подошла к зеркалу, у меня был такой яркий румянец на щеках. Я не могла не подумать, что если бы увидела такой румянец на чьем-то лице, то непременно бы им восхитилась.

Приятно думать, что, в конце концов, возможно, я не такой уж неприятный человек, как некоторые пытаются меня представить.



26 августа, понедельник.      
Вчера в церкви Миллисент была вся в белом. Интересно, почему.

Потом я проводил ее до ворот сада при доме приходского священника и сказал, что, по моему мнению, она делает гораздо больше, чем следовало бы.

И она сказала, как всегда равнодушно: «Дела нужно делать».

«Но нет смысла доводить себя до болезни».

«Я не болен, спасибо».

«И все в порядке?»

Она сказала, что все в порядке, и не пригласила меня пройтись с ней по саду. Мне показалось, что она была рада от меня избавиться.

Не похоже, что от этой дружбы будет много пользы. Я знаю Миллисент почти так же хорошо, как и после двух недель знакомства.



27 августа, вторник.      
О, как чудесно! Мистер и миссис Коллинз запланировали большую экскурсию на четверг; мы с дядей Бэзилом едем, а также Миллисент, мистер Фаррарс и один или два мальчика. И, конечно же, мистер Дервентуотер тоже будет. Интересно, как Миллисент отнесется к нему. Она не сможет улизнуть, как часто делает, потому что мистер Фаррарс наверняка захочет ее заполучить.

Экскурсия будет посвящена руинам в десяти милях отсюда — они называются «Замок». Никто ничего не знает об истории замка, но, судя по всему, он довольно старый. Говорят, он очень красиво расположен на холме, откуда открывается прекрасный вид. Мы возьмем с собой провизию и устроим что-то вроде плотного полдника на траве. А потом те, кому это понравится, пойдут к водопаду в трех километрах отсюда, а те, кому не понравится, могут посидеть в руинах и расслабиться.

Лишь бы все обошлось. Сейчас у нас прекрасная погода, но надолго ли?

Еще шесть дней, и я дома. Я начинаю понимать, как мне будет жаль расставаться со всеми здесь.

Еще неделя, и Кларисса перестанет быть «мисс Фрит». Говорят, ей готовят прекрасные подарки. Я работаю над очень сложным креслом для нее. Это требует огромного терпения. Тетя Мэриан показала мне, как его делать. Я купила материалы на последние пять фунтов. И, конечно, я должна довести дело до конца, хотя оно мне уже порядком надоело.



28 августа, среда.      
Погода по-прежнему прекрасная, но очень жаркая. Единственное, чего мы боимся, — это надвигающейся грозы. Тетя Мэриан так измучилась от жары, что едва может говорить. А когда сегодня пришел мистер Дервентуотер, она предоставила нам с ним самим вести беседу.

«Интересно, сколько людей придет завтра», — сказал я.

«Где-то около двадцати, — сказал он мне. — Но некоторые приезжают в своих экипажах. Мой дядя занимается только тем, что перевозит нас, вас и приходского священника».



изображение 023
Она сказала, что все в порядке, и не попросила
меня пройтись с ней по саду.


Потом он вдруг спросил: «Куда бы ты хотела пойти?»

Я не совсем понял, что он имел в виду, и сказал об этом.

«Здесь ландо для моих дяди и тети, мистера Рамзи и еще одной дамы. А я поведу повозку с собаками».

«Кто поедет в собачьей повозке?» — спросил я, потому что это предложение показалось мне заманчивым.

«Мэй Коллинз и Джек Фаррарс будут на заднем сиденье. Мистеру Фаррарсу предложили место в карете леди Уиллс. А в старой повозке с пони поедут полдюжины детей — сыновья священника и другие. Все довольно хорошо организовано, кроме этих двух мест. Одно в ландо, другое в повозке с пони. Какое вам больше по душе?»

«О, собачья повозка! Конечно, собачья повозка. Я никогда в жизни не ездила в настоящей высокой собачьей повозке». И тут я вспомнила о Миллисент.

«Вы можете выбрать то, что вам больше по душе».

— Но разве кто-то другой... я имею в виду, где будет Миллисент?

«Она займет любое из двух свободных мест».

Выражение лица мистера Дервентуотера меня озадачило. Я ничего не мог понять.

«Выбери то, что тебе больше нравится», — повторил он.

Я не смотрела на тетю Мэриан. Мне было невыносимо думать о том, чтобы отказаться от того, чего я так отчаянно хочу. Если бы это зависело от меня, я бы согласилась, но добровольно забраться в скучную большую карету к скучным пожилым людям, когда я могла бы сидеть на переднем сиденье этой чудесной повозки с собачкой... И, конечно, мне нравится быть с мистером Дервентуотером. Почему бы и нет? Он такой красивый, вежливый, умный и веселый! Он всем нравится, так почему же он не должен нравиться и мне? Мне кажется, что единственный человек, который его не понимает и не ценит, — это Миллисент.

«Ну?» — спросил он, пока я сидел и размышлял.

«Конечно, я не могу не признать, что собачья повозка мне нравится больше всего. Но если бы Миллисент предпочла...»

«Мне не удалось добиться от Миллисент какого-либо мнения по этому поводу, — сказал он. На мгновение его лицо приняло странное жесткое выражение. — Выбор полностью за вами. Пожалуйста, выберите то, что вам больше по душе».

«Я бы предпочел собачью повозку».

«Значит, вопрос решен». И почти сразу же ушел.

Когда он ушел, я не удержалась и взглянула на тетю Мэриан. Она смотрела на меня.

«Может, мне стоило выбрать другого?»

«Дорогая моя, ты совершенно права, поступая так, как велит тебе совесть», — ответила она слабым голосом, как и весь день до этого.

«Не думаю, что дело было в совести — в прямом смысле этого слова, — сказал я не очень охотно, но было бы нечестно оставить это без внимания. — Просто мне очень хочется прокатиться в собачьей повозке».

«Если ты считаешь, что это правильно, то почему бы и нет?»

— Не понимаю, почему это не может быть правильно, тетя Мэриан.

— Тогда — иди.

Это было ужасно неприятно. Я прекрасно понимала, что она меня осуждает. И я не могла с этим смириться.

- Миллисент могла бы выбрать, если бы захотела. Но она этого не сделала. Почему Я должен выбирать за нее? Я не понимаю, почему она должна быть вынуждены перейти в в тележку, против ее воли. И если она не заботится,—а если мне не все равно очень много—"

«Дорогая моя, поступай так, как считаешь правильным!» — вот и все, что говорила тетя Мэриан.

Я бы с удовольствием поплакала, так мне было неловко.



28 августа; в тот же вечер; позже.      
Должен ли я отказаться? Должен ли я отказаться от собачьей упряжки? Должен ли я доставить удовольствие Миллисент?

Ну, откуда мне знать, что это доставит удовольствие Миллисент? У нее был выбор, но она его не сделала. Я не пытался заполучить это для себя. Теперь, когда это у меня есть, я действительно не понимаю, почему я должен от этого отказываться. Мне это понравится, о, как же мне это понравится!

Сама повозка с собакой будет просто восхитительна, и лошадь, которая всегда едет в таком темпе, и мистер Дервентуотер за рулем. Он прекрасно водит, я знаю, потому что так говорит дядя Бэзил. Все будет идеально. Я бы не отказалась от всего этого просто так. Миллисент либо равнодушна к мистеру Дервентуотеру, либо твердо решила, что не может покинуть дом и не должна позволять себе думать о нем или быть с ним. И если она приняла решение, то никакие слова «я» не заставят ее передумать.

Дело вовсе не в совести. Интересно, с чего это тетя Мэриан сказала такую глупость? Я не понимаю, почему это вообще должно быть делом совести. Я не обязана выбирать за Миллисент и уж точно не обязана пытаться свести ее с мистером Дервентуотером. Если бы я это сделала, меня бы только отчитали за вмешательство. Так что я намерена позволить событиям идти своим чередом.

Скорее всего, Миллисент не сказала бы мистеру Дервентуотеру ни единого доброго слова. Я думаю, она слишком гордая, поэтому он просто пришел ко мне.

А почему бы и нет? И почему бы мне не принять то, что он мне предложил? Что в этом плохого?

Я не уверена, что Миллисент действительно заботилась о нем. Раньше я думала, что заботилась. Но, наверное, это была лишь иллюзия. Сейчас она не проявляет особого участия.

Не слишком ли самонадеянно с моей стороны полагать, что мистер Дервентуотер считает, что у меня... ну, может, и не красивое лицо, но довольно милое? Я так думаю только потому, что иногда ловлю на себе его взгляды. И, кажется, он любит поболтать.

Стал бы он смеяться над тем, что Миллисент хорошенькая, если бы действительно был в нее влюблен?



В тот же вечер; еще позже.      
Я не хотел подслушивать, но что я мог поделать? Я как раз входил в гостиную и стоял за ширмой, когда услышал голос дяди Бэзила:

«Значит, Дервентуотер собирается завтра взять ребенка с собой в повозку для перевозки собак?»

«Да, мне очень жаль», — ответила тётя Мэриан.

— Прости! — И дядя рассмеялся. — За что?

«Я всегда считал, что ему нравится Миллисент».

«Ты же не думаешь, моя дорогая, что он настолько глуп, что предпочтет ее кошачью мордочку Миллисент!»

Я бесшумно пятился назад, стараясь не шуметь и не желая, чтобы меня заметили или чтобы я услышал еще что-нибудь. Но когда дядя так сказал обо мне, я вздрогнул от неожиданности и остановился в дверях, все еще скрытый ширмой.

«Многие мужчины предпочитают милое личико, а не характер», — сказала тетя Мэриан.

Как будто в моей жизни не было ничего интересного! Это действительно было ужасно.

«Это довольно милая кошечка», — добавила она. Но это был не самый лучший комплимент.

«Дервентуотер — здравомыслящий человек, моя дорогая. Не бойся. Все будет хорошо. Он, без сомнения, хотел порадовать ребенка — как раз перед отъездом».

Я услышала тихий вздох тети Мэриан и поняла, что она не согласна с дядей. Но я не собиралась оставаться здесь ни минуты. Я выскользнула из дома, ужасно стыдясь того, что столько всего выслушала, и ужасно обиженная тем, что у меня якобы кошачье лицо. После всех этих месяцев я не ожидала такого от тети Мэриан. И все же — и все же — я почему-то испытывала не только досаду, но и радость от того, что тетя Мэриан могла подумать, будто существует хоть малейшая опасность того, что мистер Дервентуотер будет любить меня или восхищаться мной больше, чем Миллисент. Дядя так и сделал Я не думаю так, как она, но знаю, что тетя Мэриан видит и понимает гораздо больше, чем он. Она редко ошибается. Должно быть, ее что-то пугает.

Во всяком случае, это меня вполне устраивает. Я не буду вмешиваться. Неважно, кошачья у меня мордочка или нет, — если мистеру Дервентуотеру это нравится, и он хочет, чтобы я была с ним завтра, хоть самую малость, я не собираюсь его игнорировать или отказывать ему. И я собираюсь получить от этого как можно больше удовольствия и быть настолько милой, насколько смогу. Я не буду вмешиваться. Я не понимаю, почему дядя и тетя так обо мне говорят — как будто я совсем ничего не стою по сравнению с Миллисент. Миллисент, конечно, очень хорошая и полезная, но она «не» красивая, и она Она совсем не забавная, и я нисколько не удивлюсь, если мистер Дервентуотер считает ее немного скучной. Иногда и я так думаю, хотя она мне очень нравится — в каком-то смысле.

Я не могу не мечтать о том, чтобы остаться здесь еще на несколько дней.



изображение 024




изображение 025


ГЛАВА XI.

ДЕНЬ НАСЛАЖДЕНИЙ.


30 августа, пятница.      
Мне есть что записать, и я хочу сделать это сразу, пока все свежо в памяти.

Для меня это был чудесный день — такие дни нечасто случаются в жизни. Сегодня вечером я чувствую себя слегка оглушенной, и о сне не может быть и речи, так что я с таким же успехом могу вести дневник.

Сначала леди Уиллс позвала дядю, а потом подъехал мистер Дервентуотер в двуколке, рядом с ним никого не было, а на заднем сиденье сидели Мэй Коллинз и Джек Фаррарс. Меня кольнуло сомнение, стоит ли брать с собой Миллисент. Но я уже все решил, а если бы и не решил, было бы поздно что-то менять, потому что ландо уже тронулось. И вот я уже на ногах, а он укрывает меня пледом; и вот мы уже мчимся вдоль по дороге, и воздух такой свежий, и солнце такое Было светло, и мне казалось, что я никогда в жизни не наслаждался так сильно.

Первую часть пути мистер Дервентуотер был довольно молчалив и, казалось, был сосредоточен на своей лошади. Потом он оживился и начал шутить, а Мэй и Джек то и дело оборачивались, чтобы посмеяться. Когда мы увидели впереди ландо, я подумала, что мистер Дервентуотер, возможно, пожалеет, что с ним нет Миллисент. Но вместо того, чтобы изобразить сожаление, он развеселился еще больше, громко засмеялся и наклонился, чтобы снова подоткнуть мне плед, хотя с ним все было в порядке, — и это как раз в тот момент, когда мы Он поравнялся с ландо. Снял шляпу и поклонился, но так, словно был слишком занят и увлечен тем, что мы говорили, чтобы обращать внимание на что-то еще. Я не мог не заметить всего этого и не мог не почувствовать гордости, потому что прекрасно понимал, что выгляжу и говорю как никогда хорошо, и мне хотелось, чтобы все это видели.

Миллисент выглядела "не лучшим образом" и вообще ничего не говорила. Она только слегка кивнула головой, как бы говоря нам обоим: "Как поживаете поживаете?" Возможно, в конце концов, ей нравилось сидеть в ландо, подумал я , ничуть не меньше, чем ей понравилось бы сидеть в собачьей упряжке. Миллисент такая странная и старая в своих привычках, не такая, как другие девушки в возрасте двадцати одного года. Глядя на ее лицо в тот момент, я действительно мог поверить — или почти поверить, — что она не хочет ничего другого. Конечно, она выглядела довольно бледной и вялой, но это ее обычное состояние.

На небольшом расстоянии, мы держали перед Ландау, не происходит почти так быстро, как раньше. И сейчас мы снова отстали; я не знаю почему, и я весьма сожалею. Я сказал мистеру Дервентуотеру: "Не правда ли? было бы неплохо продвинуться вперед?" - Но я не думаю, что он меня услышал, потому что он ничего не ответил. Он был довольно отсутствующим и молчаливым, пока мы были впереди. Но когда мы отстали, он снова повеселел и, казалось, был в ударе. Мы с ним проболтали допоздна. И я видел, как Миллисент молча наблюдает за нами, сидя в ландо. Она вернулась к лошадям, как будто ей было все равно.

Мы все добрались до замка почти одновременно. Лошади и кареты отправились в деревню, где их поставили на постой. Мистер Дервентуотер поехал туда на повозке, запряженной собаками, и большинство других джентльменов тоже исчезли в том же направлении. Когда все они уехали, мы с Мэй Коллинз побродили по руинам, которые, в общем-то, не представляют особой ценности, разве что выглядят красиво.

Вскоре я увидел Миллисент, которая распаковывала корзины с провизией. Она всегда так делает, как будто это само собой разумеется, хотя на самом деле в этом не было необходимости, ведь это был пикник Коллинзов, а не Фарраров.

Мэй Коллинз только что ушла от меня.

И я сказал Миллисент: «Почему бы тебе не оставить все это и не пойти со мной на прогулку?»

Она очень медленно подняла на меня взгляд, и он был таким странным... Я не понимал и до сих пор не понимаю, что она имела в виду. Это был не гнев — не совсем, — а скорее такое чувство, будто я причинил ей зло и она изо всех сил старается меня простить. Вот такое чувство у меня возникло. Но что за чушь! Конечно, в этом вопросе нет никакого «зла», да и откуда ему взяться? Она не воспользовалась предложенным выбором, и почему я должен был это сделать?

— Да ладно тебе, не буду я возиться с этими дурацкими корзинами. Кто-нибудь другой их распакует.

«Если бы все так говорили, им пришлось бы ждать довольно долго. Вы не сочтете их глупыми, когда придет время пить чай».

— Но это пикник миссис Коллинз, а не ваш. Идите, посмотрите на ров.

Нет, она бы не стала. Она говорила, что видела это уже сто раз, и, конечно, это была правда, в то время как для меня все это было в новинку. Думаю, я бы остался, чтобы помочь ей, если бы она не вела себя так, будто я ее обидел. Мне стало неловко, и я был рад уйти. Теперь я жалею, что не остался. Возможно, это было бы милосерднее.

Сам пикник был довольно скучным, потому что меня посадили между двумя сыновьями священника. Ни я им, ни они мне не были интересны. Они такие скучные, по крайней мере, мне так кажется, хотя дядя Бэзил называет их «милыми умниками». Я имею в виду старших, которые сейчас дома на каникулах. Я уверен, что старший, Джек, — один из самых невзрачных мальчиков, которых я когда-либо видел. Он очень любит Миллисент, и это его единственное достоинство.

Мистер Дервентуотер почти ничего не делал, только обслуживал всех старушек; а Миллисент почти не проронила ни слова с начала и до конца трапезы. Она длилась довольно долго. Конечно, две ее соседки болтали с двумя другими соседками. Но на месте Миллисент я бы нашла способ напомнить им, что я здесь. Я бы не сидела как истукан все это время. Однако, похоже, никто и не ожидал, что она будет вести себя более оживлённо. Возможно, на пикнике она всегда такая.

Когда все наелись, начался спор о том, кто пойдет к водопаду, а кто нет. Миллисент стояла в стороне от нас, и я увидела, как мистер Дервентуотер подошел к ней и заговорил с ней вполголоса. Я не слышала, что он сказал, но видела, что она покачала головой. Он заговорил снова, и она покачала головой еще решительнее. Он резко отвернулся, как будто ему было неприятно, и подошел ко мне.

В тот момент мне показалось, что она, должно быть, сказала ему, что не пойдет к водопаду. Но это было не так, потому что, когда мы все собрались, Миллисент была с нами. Значит, они говорили о чем-то другом.

Сначала мы с Миллисент шли вместе, и ей почти нечего было сказать. Обстановка была не слишком радостная. Потом к нам присоединился мистер Коллинз, и это немного улучшило ситуацию. А когда он отстал, его место занял мистер Дервентуотер. Он много говорил со мной и почти ничего не говорил с Миллисент. Конечно, я не мог этого не заметить — да и кто бы не заметил?

Через некоторое время Миллисент действительно ускользнула, оставив мистера Дервентуотера и меня вдвоем. Если бы она действительно заботилась обо мне, она бы не смогла возможно, сделала бы такое. Я мельком видел, как она прогуливалась с ее братом Джеком. После этого, она полностью исчезла, спрятавшись за и г-н Дервентуотер было так интересно и забавно, что я боюсь, что я забыли все о Миллисент, пока мы не дошли до водопада, а потом я слышал, как кто-то сказал,—

«Миллисент Фаррарс вернулась в замок. Кажется, она устала».

Мистер Дервентуотер слегка вздрогнул, словно эти слова застали его врасплох, хотя я не понимаю, почему. Любой может устать. Но, полагаю, ему все это время казалось, что она идет за нами, как и мне. Он погрузился в свои мысли и почти ни с кем не разговаривал, пока мы не добрались почти до самого замка. А потом он снова подошел ко мне и начал болтать и смеяться, как ни в чем не бывало. А Миллисент сидела на берегу, у руин, и, конечно же, увидела нас. Но, похоже, она не возражала, как и он.

Я забыл сказать, что сам по себе водопад был совсем небольшим — тоненький ручеек, окруженный красивыми скалами и деревьями. Я не придавал ему особого значения. Для меня были важны только путь туда и обратно.

Когда пришло время отправляться в обратный путь, я начала гадать, предложит ли мистер Дервентуотер поменяться местами с Миллисент. Эта мысль пугала меня. Мне так хотелось — о, как же сильно! — ехать обратно тем же путем, на переднем сиденье повозки, запряженной собаками, рядом с мистером Дервентуотером, а не в этом дурацком большом открытом экипаже, где не с кем было поговорить. Это была бы такая разница. А мистер Дервентуотер вообще ничего не сказал. Поэтому я начал размышлять, не стоит ли мне самому предложить это. И я не видел особой необходимости в этом. чтобы сделать это. Зачем мне это? Это был самый последний шанс, который у меня должен был быть что-нибудь хотя бы наполовину столь восхитительное. Поэтому я вообще ничего не сказал, а просто оставил все улаживаться само собой.

Затем, всего за несколько минут до начала, ко мне подошел Джек Фаррарс. Он крупный, неуклюжий парень, лет шестнадцати-семнадцати, совсем не красавчик, как и все Фаррарсы. И он сказал:

— Скажите, пожалуйста, Милли поедет домой в собачьей повозке?

«Я ничего об этом не слышал».

- Не говори Миллисент, что я прошу, — и он понизил голос, — но Я бы очень хотел, чтобы она могла. Езда задом наперед всегда делает ее ужасно неряшливой, ты знаешь; и она вообще была не очень хороша на старте. Я подумал, что, возможно, если бы ты знал ...

«Мне не нужно ничего устраивать», — сказала я и разозлилась.

«Разве что ты могла бы предложить...» — предположил Джек, как будто просил меня ни от чего не отказываться.

«У Миллисент был шанс, но она им не воспользовалась».

«Шанс! Какой шанс?»

— Ну, чтобы поехать в повозке, запряженной собаками. Я знаю, что она могла бы, но не стала бы выбирать.

«Милли всегда думает о других больше, чем о себе; она такая ужасно бескорыстная», — сказал Джек. Хотя я почти уверен, что причина была не в этом. «Но если бы ты мог сделать это ради нее, ну ты понимаешь…»

— Я совершенно уверен, что Миллисент не понравится, если я буду вмешиваться. Она терпеть не может, когда ей мешают.

Джек широко раскрыл глаза. «Не понимаю, при чем тут вмешательство, — озадаченно сказал он. — Я лишь прошу тебя оказать ей услугу».

«Она может не счесть это проявлением доброты».

— О, она бы согласилась! Я тебе точно говорю, — довольно быстро ответил Джек. — Она бы точно согласилась. Конечно, согласилась бы.

"Хорошо, я посмотрю, что можно сделать. Я что-нибудь скажу". Это казалось единственным способом избавиться от Джека. "Я спрошу мистера Дервентуотера".

А потом я ушла, злясь на себя за то, что дала обещание. Я не понимала, почему должна делать что-то только ради того, чтобы угодить Джеку, когда я так ждала этой поездки. Но я дала обещание, и, конечно, мне пришлось говорить. Я отложила это до самого последнего момента. А потом, когда мистер Дервентуотер подошел ко мне, чтобы пригласить занять свое место, я сказала:

«Может, Миллисент для разнообразия прокатится в собачьей повозке?»

По его лицу пробежала легкая тень. Я подумал, не означает ли это, что он доволен моим предложением.

«Миллисент говорила, что ей это понравится?»

— О нет. Не Миллисент. Она вообще ничего не говорила. Это была не Миллисент, а только Джек. Это была идея Джека, и я сказал, что спрошу у тебя.

«Если бы Миллисент сама этого захотела…» — тут он замолчал и направился к повозке, как будто все было решено.

В этот момент Миллисент садилась в другую карету, и я не видел, что еще могу сделать, — по крайней мере, у меня не было такого желания. Джек стоял рядом с повозкой, запряженной собаками, и я увидел, как вытянулось его лицо, когда я подошел к мистеру Дервентуотеру. Он серьезно смотрел на меня, но я не смотрел на него, хотя, конечно, не мог не заметить. Наверное, я мог бы сказать больше, может быть, даже настоять на своем. Но с какой стати? Если Миллисент все равно, а мистеру Дервентуотеру нравится, когда я рядом...

Действительно ли ему понравилось? Я все время задаюсь этим вопросом и не могу найти однозначного ответа. Неужели я такая глупая, что думаю, будто ему понравилось? Он был таким добрым, милым и приятным всю дорогу до дома. Это была восхитительная поездка. Я никогда в жизни не испытывала ничего подобного. Будет ли у меня еще что-то подобное?

Большую часть пути мы ехали не спеша, держась позади ландо, но недалеко от него. Нам с ним было очень весело. Только я бы предпочла, чтобы он не останавливался, потому что я видела лицо Миллисент, и оно было белым как мел. Каждый раз, когда я бросала на нее взгляд, я вспоминала слова Джека и думала, не стоит ли мне снова попытаться что-то изменить. Но это вызвало бы такой переполох, и как я мог быть уверен, что Миллисент это понравится? А поездка была такой восхитительной, — в общем, я просто не мог ничего подобного сделать. Об этом не могло быть и речи. Поэтому я не стал думать и изо всех сил старался не смотреть на Миллисент. Я говорил и смеялся, сколько мог, чтобы забыть о ней. Мистер Дервентуотер, казалось, был очень доволен моими словами.

Джек сидел к нам спиной и разговаривал с Мэй Коллинз. Конечно, он не видел Миллисент, в отличие от меня. Он больше ничего не сказал мне о ней. Интересно, что он думал! Но я не вижу в этом ничего важного. Во всяком случае, я сдержала обещание и поговорила с мистером Дервентуотером. Большего я не обязана была делать.

Когда мы подошли к калитке в сад и мистер Дервентуотер помогал мне спуститься, он сказал: «Я должен зайти попрощаться с вами перед отъездом». И он так нежно пожал мне руку.

Я увидела, как Миллисент смотрит на нас обоих, стоя впереди, прямо на нас, и как будто ей было все равно. Но Джек полуобернулся и уставился на нас с мистером Дервентуотером, словно на диких зверей.

Ну и что с того?

Интересно, зайдёт ли он завтра.



31 августа, вечер.      
Мистера Дервентуотера нет уже целый день. Он вообще придет?

Я знаю, что он собирался прийти, потому что он сам так сказал.

Мне действительно кажется странным, что я все время думаю о нем, когда возвращаюсь домой, — и даже мечтаю, чтобы мне не пришлось уезжать прямо сейчас. Мне было так тяжело уезжать из дома, а теперь я бы все отдала, чтобы остаться здесь еще ненадолго.

Мистер Дервентуотер пробудет в парке еще три-четыре дня. Если бы только что-то помешало мне отправиться в путь на эти три-четыре дня! Но, боюсь, шансов нет, ни единого. Разве что я упаду и вывихну лодыжку или что-то в этом роде, — но такие вещи никогда не случаются, когда очень хочется, чтобы они случились. Все уже решено, и, конечно, я не должен даже делать вид, что хочу отложить отъезд.



1 сентября, вечер.      
Мистер Дервентуотер заглянул сегодня днем на пять минут, как раз в тот момент, когда я должна была быть в воскресной школе. Я сказала ему, что у меня там занятие, и он, кажется, заинтересовался. Тетя Мэриан предполагает, что он забыл, но это кажется странным. Она говорит, что он «оставил вежливое сообщение», попросив ее передать мне привет и выразив надежду, что когда-нибудь я снова окажусь в Уэйатфорде.

Это прозвучало не слишком убедительно, — сказала тетя Мэриан тихим голосом, без особого выражения. И я была так ужасно разочарована тем, что пропустила его, что в одно мгновение мое лицо вспыхнуло, и не успела я опомниться, как мои глаза наполнились слезами — такими обильными, что я едва сдерживала их.

Тетя Мэриан бросила на меня один взгляд и отвернулась, и это показало мне, что она все видела. Но, кажется, мне было все равно. Мне, похоже, было все равно по поводу чего бы то ни было, кроме того, что я не успела с ним увидеться.

«Если бы я только не пошла сегодня в школу!» — я услышала хрипотцу в собственном голосе, и она, должно быть, тоже ее услышала.

— Дорогая, почему ты не пошла?

— Да так, ни с чего, просто… если бы я остался дома, то увидел бы мистера Дервентуотера.

«Разве это не пренебрежение прямой обязанностью ради совсем незначительного удовольствия?»

Мне это казалось важным, но как я мог ожидать, что она поймет?

«Конечно, мне бы хотелось попрощаться…»

А потом я ускользнула и хорошенько выплакалась у себя в комнате. Я знала, что у меня покраснеют глаза и все это заметят. Но, казалось, ничто не имело значения, кроме того, что я уезжаю и что упустила свой последний шанс еще раз увидеть мистера Дервентуотера. Возможно, пройдут годы, прежде чем я снова его увижу. Я чувствовала себя совершенно несчастной.

Возможно, к тому времени, когда мы снова встретимся, он уже забудет обо мне. Но я никогда его не забуду — никогда! Никогда! Никогда! А завтра я возвращаюсь домой. Я хочу быть хорошей и терпеливой, когда у меня возникают небольшие проблемы, и хочу быть опорой для своей матери, но почему-то с четверга «весна» в моих мыслях о семейной жизни куда-то исчезла. Не могу понять, в чем дело.

Один счастливый день не должен превращать все остальное в уныние и глупость, но именно это и произошло в четверг. Мне кажется, я бы отдал все на свете, чтобы снова пережить эти чудесные поездки, когда мы уезжали и возвращались домой. И я совершенно уверен, что, если бы у меня был выбор — поехать с Миллисент или отпустить ее, — я бы снова поступил так же. Я бы не смог и не стал бы сдаваться — ни за что на свете.

Интересно, может, я ошибаюсь.

Что ж, я ничего не могу с этим поделать. Я не могу чувствовать иначе.

Есть только одно, о чем я должен помнить. Я не должен показывать матери, что мне не хочется возвращаться домой и видеть ее. Ей будет очень больно. Поэтому я должен делать вид, что рад, что бы я ни чувствовал. Возможно, когда я окажусь среди них, я почувствую то, что должен.

Я не могу не радоваться, что девочек не будет рядом, чтобы они не подглядывали за тем, что я чувствую, и не выдумывали всякого. Если бы они хоть раз догадались, я бы больше не знал покоя.

Тётя Мэриан, наверное, заметила, что я плакала, потому что у меня ещё долго после этого опухшие глаза, а после купания становится только хуже. В книгах герои могут рыдать целый час, а потом просто вытереть глаза и спуститься вниз, и никто даже не догадается, что что-то случилось. Но если я плачу десять минут, то следующие три часа я просто не могу пошевелиться.

Если бы я только мог знать, что именно Мистер Дервентуотер сказал ей, и что она сказала ему сегодня днем! Она рассказала ему о каких-либо мой дом беды, и почему я пришел сюда? Она могла бы это сделать, если бы хотела чтобы он заботился о Миллисент так сильно, как, я знаю, она заботится. Возможно, она сочтет своим долгом рассказать ему — ради его же блага, конечно, - сказала бы она. Если бы я только знала! А она говорила ему, что у меня «кошачья мордочка»? И согласился бы он с ней? Не думаю, что согласился бы. Я совершенно уверена, что он относится ко мне не так, как она.

И все же тетя Мэриан очень добрая, и ей, кажется, жаль, что она прощается со мной. Если бы я не подслушала этот разговор, я бы подумала, что она действительно меня любит. Но если бы это было так, она бы не стала говорить со мной в таком тоне.



2 сентября, поздно вечером.      
Я снова дома, и мама встретила меня с огромной любовью. Она, кажется, очень рада, что я вернулся. Я бы возненавидел себя, если бы не был рад так же сильно, как она. Но в то же время... Кажется, я снова и снова проживаю прошлый четверг, вспоминая все, что было сказано и сделано, пытаясь понять, что именно значило каждое слово, гадая, что произошло между ним и тетей Мэриан, и недоумевая, почему он не пришел попрощаться в тот момент, когда я наверняка была бы дома.

Ничто не могло прогнать эти мысли, даже красивые подарки Клариссы и ее свадебное платье. Я старалась всем восхищаться и делать вид, что мне все нравится, — но все это казалось таким ужасно пресным и скучным, что я едва сдерживалась.

Сегодня утром, перед моим отъездом, тетя Мэриан сказала: «Надеюсь, ты будешь вести себя как храбрая девочка, Рода, и станешь большим утешением для своей матери».

Ее слова о моем лице промелькнули в голове, и я снова почувствовала, что не знаю, что она могла сказать, чтобы настроить против меня мистера Дервентуотера. И я не могла ответить так, как ей хотелось бы.

«Теперь не нужно быть смелым. Все будет по-другому — и проще».

«Различия будут. Я не уверен, что все будет так просто».

«Я уверена, — сказала я. — Теперь, когда Клариссы и Джульетты нет, все будет по-другому. Меня ничто не будет раздражать».

Полагаю, она увидела, что я не в настроении для разговоров, и больше ничего не сказала. И я был рад: после того, что я подслушал, я не хотел, чтобы тетя Мэриан читала мне нотации о моих домашних обязанностях. Я в этом не нуждаюсь. Я и так хорошо знаю, в чем они заключаются и что я должен делать. Дело вовсе не в том, чтобы «знать». Трудность в том, что, когда знаешь, что нужно делать, сделать это непросто, и никакие слова не помогут. Помочь может только отъезд Клариссы и Джульетты.

Вчера я попрощался с Миллисент — довольно холодно, хотя я не понимаю, почему так вышло. Я не причинил Миллисент никакого вреда. Мы договорились переписываться, но не решили, кто отправит первое письмо. Не думаю, что мне захочется писать ей в ближайшее время. Если бы я знал, что она расскажет мне о мистере Дервентуотер, это бы все изменило, но, конечно, она не согласится. А больше меня ничего не волнует.

Интересно, ревнует ли меня Миллисент — ревнует из-за того, что мистер Дервентуотер любил проводить со мной время и, возможно, даже восхищался моим лицом?





изображение 026


ГЛАВА XII.

НОВЫЙ ЭТАП ЖИЗНИ.


7 сентября, суббота.      
В среду состоялась свадьба, и все прошло хорошо. Кларисса действительно выглядела очень мило, и я не испытываю неприязни к ее мужу. Он показался мне немного скучным — по крайней мере, по сравнению с «некоторыми» мужчинами, но этого и следовало ожидать. Он выглядит добродушным, и я уверена, что Кларисса никогда не была бы счастлива с мужчиной, который не был бы добродушным. Они сразу же отправились в Париж. А тетя Джесси и Джульетта была очень занята, упаковывая все подарки и вещи Клариссы.

Вчера они вместе ездили в Бат. Мы сняли небольшой меблированный дом — очень маленький, как они говорят, — и должны переехать туда на следующей неделе. Джульетта поможет нам обустроиться, а потом уедет на север с тетей Джесси. Ничто не заставит ее остаться с нами ни здесь, ни в Бате. «Лучше не надо» — вот и все, что она может сказать. А если я спрошу ее: «Почему нет?», она ничего не ответит. Я прекрасно понимаю, что она имеет в виду; и ужасно трудно не злиться. Потому что, конечно же, все это время она имела в виду «меня».

Мама очень устала, измотана и ужасно волнуется за отца. Никто точно не знает, когда он прибудет, но, думаю, это может произойти в любой момент. В последнее время его письма были такими странными — такими сбивчивыми и непохожими на его обычную манеру письма, говорит мама. Она не знает, что и думать, но боится, что врачи плохо о нем отзываются. Он даже не сообщил ей название корабля, на котором плывет. В одном из писем он начал рассказывать и оставил пропуск для имени, как будто не мог его вспомнить. И эта брешь так и не была заполнена. Кто угодно мог бы запросто забыть вставить слово, но мой отец всегда был таким деловым и методичным, что моя мать беспокоится, когда видит что-то подобное. Мы надеемся, что внезапно придет телеграмма и сообщит нам, что корабль прибыл и мы можем ждать его через несколько часов. Хуже всего то, что он не знает нашего адреса в Бате и телеграфирует в Олресфорд. Если бы мы знали, на каком корабле он прибудет, мы могли бы отправить ему письмо или телеграмму, чтобы встретить его по прибытии. Все это очень беспокоит маму.

Не думаю, что она вообще замечает, что я чувствую себя подавленной и унылой. Она так поглощена своим беспокойством за него.



14 сентября, суббота.      
Мы живем в новом доме — в ужасном тесном местечке. Он стоит на самой уродливой из задних улочек. Столовая — просто клетушка, выходящая на отвратительную глухую стену, а гостиная — лишь немногим больше. Спальни просто кошмарные. Единственная приличная из них — та, что у моих родителей. Близнецы живут в крошечной каморке на верхнем этаже, а моя комната еще меньше и выходит в их комнату. Теперь они будут на моем попечении, потому что у нас всего одна служанка, которая делает все. Конечно, работы у нее будет немного. У меня нет свободного времени для детей. Я считаю, что «я» должна их мыть, одевать, заботиться о них, а также выполнять множество других дел по дому.

Многие дети их возраста — им почти по восемь лет — многое могли бы сделать сами, но они еще такие маленькие и беспомощные, и их так ужасно балуют. Джульетта их избаловала, и я этим воспользуюсь.

Сегодня Джульетта уехала из Бата вместе с тетей Джесси. Вчера вечером она прочитала мне длинную лекцию о моих обязанностях. Она действительно много работала и была очень добра ко мне в последние несколько дней, так что мне пришлось это вытерпеть. Она сказала, что я должна четко понимать, насколько многое будет зависеть от меня. А потом объяснила, что сможет делать прислуга, а что останется на мою долю. Я не только стирала и одевала детей, гуляла с ними, давала им уроки и чинила их одежду, а также свою, но и помогала им. Каждое утро заправлять все постели, вытирать пыль в гостиной и еще куча всякой ерунды.

Она изо всех сил старалась запугать меня рассказами о моей матери. Она говорила, что мама такая хрупкая, что, если я позволю ей много работать, она скоро совсем сломается. И что, если я не возьмусь за эти дела, их придется делать маме, потому что больше некому. Джульетте не стоило говорить в таком тоне: «Теперь больше никого не будет!» — как будто она имела в виду: «Ты прогнал меня, так что сам расхлебывай последствия!» Возможно, она не имела этого в виду, но прозвучало именно так.

Конечно, я постараюсь сделать все, что в моих силах, и не позволю матери делать больше, чем она должна. Но все же Джульетте не стоит пытаться запугать меня или сделать несчастной. Если бы она только знала, что я и так достаточно несчастна.

И, в конце концов, хотя я имею в виду, чтобы выполнять свой долг, есть пределы тому, что можно было ожидать, чтобы пройти. Я не могу принять вся работа этого дома. Я думаю, нам следует нанять вторую прислугу; и я думаю, мы бы так и сделали, если бы Джульетта не вбила это в голову матери без этого мы могли бы обойтись. Я не понимаю, почему этого нельзя позволить. Другие люди могут себе это позволить, а почему бы и нам не позволить? Конечно, мы не богаты, но я не верю, что мы настолько бедны, что это можно так назвать. Наверняка за все эти годы мой отец скопил немного денег. Я Я знаю, что он терпел убытки и не преуспел в кофейном бизнесе — а это совсем не то, что работа на государственной службе. Но я все же считаю, что можно было бы организовать дела лучше.

Раньше я думала, как было бы здорово жить с мамой и близнецами вдвоем, но, должна сказать, я не ожидала, что жизнь сложится именно так. Теперь я начинаю понимать, что это значит, и мне совсем не нравится такая перспектива. Мысль о том, что рядом не будет никого, кто мог бы что-то сделать, если я что-то забуду, меня пугает. Я не люблю такую работу — учить, чинить, присматривать за избалованными детьми, вытирать пыль и заправлять постели. А кто бы любил? Боюсь, мне все это отвратительно. И хотя я не всегда испытывал желание практиковаться, мне не нравится сама идея у меня на это совсем нет времени. Я бы не хотел превращаться в простого работягу.

Но хуже всего то, что от меня будет зависеть очень многое: если я буду лениться или не захочу что-то делать и оставлю что-то недоделанным, это придется делать моей матери. Это ужасно. Как бы ни раздражала меня Джульетта, она всегда была «рядом» и никогда не переживала из-за того, что делала. А теперь никого не будет.

Я уже почти мечтаю о том, чтобы Джульетта вернулась и снова жила с нами. Но я бы ни за что на свете не позволил никому догадаться, что я чувствую.

Меня не покидает мысль о том, что тетя Мэриан хочет, чтобы я когда-нибудь снова ее навестила. Я знаю, что хочет, потому что мама несколько дней назад процитировала ей несколько слов из письма тети Мэриан. Надеюсь, Джульет не выйдет замуж, потому что я не представляю, как бы я смогла уехать, как сейчас, если бы Джульет не могла иногда приезжать и занимать мое место. Думаю, она не будет против время от времени это делать.

Мама не показала мне письмо, хотя я думала, что она это сделает. Я видела, как она задумчиво его разглядывала. Почему-то я была совершенно уверена, что тетя Мэриан рассказала ей о мистере Дервентуотере, и от этого у меня еще несколько часов горели щеки.



18 сентября, среда.      
Не так уж много времени нужно, чтобы обустроиться в меблированном доме, и мы уже втянулись в привычный распорядок. Мне приходится ужасно много работать: выбора нет. Если я не сделаю хоть что-то из того, что должна сделать, мама не говорит ни слова, а просто идет и делает сама. И это меня угнетает, потому что она совершенно не способна ни на что, кроме как заботиться о себе.

Бесполезно возражать и спрашивать, почему Мэри хоть раз не может сделать что-то дополнительное без лишней суеты. Мама всегда говорит: «У нее нет времени, дорогая». У нее было бы время, будь она посговорчивее и хоть немного систематичнее в работе. Но она самая медлительная из всех, у нее ни памяти, ни плана, и, кажется, она вечно в суматохе.

Я никогда раньше не задумывалась о том, каково это — когда никто не следит за порядком, как это всегда делала Джульетта, и как это меняет жизнь.

Если бы только я не чувствовала себя такой ужасно скучной, бесцветной и глупой! Я пытаюсь с этим справиться, но, похоже, ничего не помогает.

Иногда я ловлю на себе мамин взгляд, как будто она пытается прочесть мои мысли. А потом я снова задаюсь вопросом, что же ей сказала тетя Мэриан.

Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как я уехал из Уэйатфорда. Может быть, прошло уже много месяцев, а не несколько дней. Дни такие длинные и тягучие.

Мама несколько раз упоминала о Миллисент. Она видела ее много лет назад, когда в последний раз была в Англии, и тогда Миллисент ей очень понравилась. "Я бы очень хотела, чтобы вы с Миллисент подружились, — сказала она вчера вечером. — В твоих первых письмах было очень много о ней, Рода."

«О да, думаю, мы друзья. Полагаю, что так».

«Она тебе нравится, да?»

— О да, она мне нравится — очень нравится, — только, конечно...

Мама ждала, но я не закончил.

«Судя по тому, что я слышал, она, должно быть, очень добрая и бескорыстная девушка».

«О, она вполне хороша», — сказал я и услышал в собственном голосе что-то вроде раздраженного тона. «Она почти идеальна. Это ее вина. Она никогда не делает ничего плохого. И я не верю, что ей хоть сколько-нибудь важно, что происходит или чего не происходит. Она такая странная, молчаливая и замкнутая — совсем не похожа на других девушек».

«Возможно, это очень высокая оценка, — заметила мама, слегка улыбнувшись. — Только ты говоришь это не для того, чтобы похвалить».

«О, она довольно милая. Тетя Мэриан считает, что нет на свете никого лучше Миллисент. И, возможно, так и есть, хотя, надо сказать, я бы не хотела, чтобы все были такими, как она». И мне отчаянно захотелось разрыдаться — я едва сдерживалась.

Мама больше ничего не сказала, но мне показалось, что она все поняла.



19 сентября, четверг.      
Мы гадали, когда же придет известие о моем отце. И вот сегодня, без всякого предупреждения, без предварительной телеграммы, он появился. Это нас очень удивило.

Мы с мамой немного поработали вместе, кое-что подшили для близнецов. Близнецы играли в соседней комнате. Шел сильный дождь, так что я не могла вывести их на прогулку. И вдруг, когда мы несколько минут просидели молча, мама сказала:

«Думаю, переезд в Уэйатфорд пошел тебе на пользу. В целом ты выглядишь старше».

Я как раз думал о Уэйатфорде, о милом Уэйатфорде, — так что мне показалось странным, что она заговорила об этом месте именно сейчас. Но, конечно, я всегда думаю о Уэйатфорде.

«Я чувствую себя на много лет старше».

«Что заставляет тебя так думать?»

— О, я не знаю. — Я почувствовала, как краснею, потому что, наверное, это было не совсем правдой. Но что еще я могла сказать? — Люди со временем стареют.

— И ты любишь свою тётю Мэриан?

— Да, она мне нравится, — только иногда она говорит такие странные вещи, мама. — И тут я выпалила то, о чем хотела спросить с тех пор, как вернулась домой:

«Мама, неужели у меня такое же «кошачье лицо»?»

Сначала она посмеялась, а потом спросила, с чего я вообще это взял.

«Я слышала, как это сказала тетя Мэриан. Она не знала, что я ее слышу, и не хотела, чтобы я слышала».

«Как жаль, что ты послушался!»

«Но я как раз входил в дом через дверь за ширмой. Тетя Мэриан меня не видела, и я, конечно, не мог понять, что она говорит о чем-то секретном. Наверное, она думала, что дверь закрыта. Неужели у меня такое же хитрое лицо, как у кошки?»

Мама смотрела на меня, слегка улыбаясь, словно изучала меня. Я была такой, какая есть.

«Милое личико, — сказала она, — в последнее время оно стало гораздо лучше. Иногда так описывают лица с мелкими чертами, даже если в них нет особого характера или выразительности. Но...»

«Неужели у меня нет ни индивидуальности, ни характера?» — возмущенно воскликнул я.

— Дорогая моя, я этого не говорила. Ты не даёшь мне договорить. Я хотела сказать, что мать вряд ли может быть беспристрастным судьёй. Ты мне очень дорога, и иначе и быть не могло, даже если бы...

«Даже если бы это было уродливо!»

«Я не это имела в виду. Лицо ребенка вряд ли может показаться уродливым его матери. Но что касается характера и мимики, ты еще не сформировалась. Я думаю, что, возможно...»

— Да! — нетерпеливо ответил я.

«Лица людей так по-разному воспринимаются другими, что я не должен был бы описывать ваше как типично кошачье, но...»

Она сделала еще одну паузу.

«Но — что? Вы когда-нибудь слышали, чтобы кто-то говорил обо мне такое? Кларисса или Джульетта?»

Она молчала, и я знал, что она бы сказала «нет», если бы могла.

— Джульетта, конечно!

— Ни в коем случае не в дурном смысле, моя дорогая. Люди должны иметь право формировать и выражать собственное мнение. Кажется, Джульетта однажды использовала это слово, но не в отношении ваших черт лица. Она имела в виду выражение лица.

«И ты думаешь, что от этого станет лучше!»

Мама удивленно посмотрела на меня. «Выражение лица может меняться», — мягко сказала она.

— И ты согласился с Джульеттой!

«Не было нужды соглашаться или возражать. Я видел, что у нее на уме. Иногда у вас бывает самодовольный вид — скорее, когда вы изо всех сил стараетесь доказать, что правы. И я полагаю, — с легким смешком, — что ни одно лицо не бывает таким самодовольным, как кошачье. Но с этим можно справиться».

«Я не понимаю, как это возможно».

На самом деле мама сказала самым мягким тоном: «Дорогая моя, перестань думать, что ты всегда права».

«Но я не прав. Конечно, иногда я ошибаюсь».

«Тогда перестаньте вести себя так, будто вы действительно так думаете. Если вы неправы или допустили ошибку, признайте это честно. Это гораздо благороднее, чем всегда отстаивать то, что вы утверждали, только потому, что вы это утверждали».

У меня снова возникло это ужасное чувство, когда так и хочется разрыдаться. Потому что я совершенно уверен, что «кто-то» никогда не считал меня самодовольным и заносчивым.

Мама, конечно, иногда может сказать что-то резкое, хотя она такая нежная и любящая. Полагаю, она делает это ради моего же блага, но я бы хотела... я бы хотела... о, я сама не знаю, чего бы я хотела. Я просто чувствую себя очень, очень, очень... как будто... как будто...

Как глупо с моей стороны так писать! А ведь мне еще столько всего хочется рассказать.

Мама только что это сказала, и я собирался ответить ей, как только смогу говорить внятно, но тут к двери подъехало такси, и она так вздрогнула. Она побелела как полотно.

— Рода, смотри! — ахнула она. — Я уверена, что это он!

И самое странное, что в какой-то момент я ничего не понял. Я не мог понять, что она имела в виду. Когда она сказала «он», она, конечно, имела в виду моего отца. Но в моей голове промелькнула мысль не о нем, а о мистере Дервентуотере.

Поразительно, как быстро мы можем соображать. За этот короткий миг я успела вспомнить, что моя мать не должна была знать о нем ничего конкретного, и задаться вопросом, не знает ли она, скорее всего, что-то. Я почувствовала, как краснею, а она белеет, и просто сидела и смотрела на нее, не в силах решить, что сказать.

«Быстрее! Иди сюда! Это твой отец».

И тут я понял. И, о боже, это было совершенно неожиданно.

Но я вскочила и выбежала вслед за ней. И увидела ее в объятиях высокого седовласого мужчины с худым, вытянутым, суровым лицом, по крайней мере, не то чтобы суровым, но таким несчастным. Ни в малейшей степени не похожим на отца, каким я его себе всегда представляла.

Всегда ли вещи оказываются такими, какими их себе представляешь?

Услышав шум, близнецы выбежали из комнаты, но тут же смутились и не стали его целовать. Он быстро чмокнул меня и небрежно спросил: «Это Рода?» А потом, опираясь на мамино плечо, потащился в гостиную и рухнул в самое большое кресло.

Мама велела мне забрать близнецов и расплатиться с кучером. А когда я вернулась — хотя мне очень хотелось вообще не заходить в комнату, — она сидела рядом с ним, держа его за руку. Я услышала, как она тихо сказала: «Бедняжка! Так изменился. Как же тебе, наверное, было плохо!»

«Кто это?» — резко и громко спросил он, когда я вошла. Казалось, он был очень зол.

— Только Рода, дорогая. Я хочу, чтобы ты хорошенько рассмотрела Роду и убедилась, что она выросла такой, какой ты ее себе представляла. Она совсем не похожа на того маленького ребенка, которого ты видела в последний раз, правда?

Мама попыталась улыбнуться, но ее голос дрожал, и я видела, что она вся трясется.

Отец лишь издал какой-то сдавленный стон и уронил голову на руки.

"Он так устал, - сказала мама, поворачиваясь ко мне, - так сильно устал после своего долгого путешествия. Он никогда не думал о телеграфировать, и он прошел весь путь в Алресфорд; а затем он должен был прийти на всем пути сюда. Видите ли, он совершенно забыл, что не сообщил нам название своего парохода.

«Дорогая моя, это чушь! Я так и сделал!» — прорычал он.

«Если так, то какой же глупой я была», — начала мама, но я возмущенно перебила ее:

«Мама! Конечно, у нас никогда не было такого имени».

— Ты думал, что отправил его, не так ли, дорогой? — продолжала она, снова поворачиваясь к нему. — И ты был так уверен. Но я совсем не знала, что делать. Мы отправили в Элресфорд распоряжение, чтобы, если придет телеграмма, ее сразу переслали сюда. Только ты был так занят, что забыл телеграфировать, да?

Она говорила так, словно обращалась к ребенку. Она продолжала в том же духе несколько минут, и отец, казалось, слушал ее.

«Вы попали в очень неприятную ситуацию», — сказал он вдруг.

«О, я думаю, у нас все получится, — ответила мама. — А Бат — очень красивое место. Я уверена, тебе там понравится, дорогая».

Он подпёр голову рукой и ничего не сказал. И я почувствовала себя очень раздражённой: это было так жестоко по отношению к маме, и она выглядела такой расстроенной.

«Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы вам было хорошо и комфортно, — сказала она дрожащим голосом. — А через некоторое время, когда вам станет лучше…»

«Лучше мне уже не стать!»

Лицо матери дрожало, как и ее голос, но она продолжала улыбаться.

— Думаю, скоро ты поправишься. Когда хорошенько отдохнешь и посетишь хорошего врача. Я уверен, что перемена пойдет тебе на пользу.

«Куда ты собралась?» — резко спросил он, когда она встала.

«Всего на минутку-другую — мне нужно кое-что уладить», — сказала она. И по выражению ее лица я поняла, что ей «нужно» уйти, потому что она не могла больше сдерживаться. «Всего на минутку, а Рода поговорит с тобой, пока я не вернусь».

Она поманила меня к себе. «Это ненадолго», — прошептала она.

И мне стало так страшно, что я не удержалась и прошептала в ответ: «Пожалуйста, не долго».

Мама ушла, а я сидела рядом с ним, чувствуя себя ужасно неловко и не зная, о чем говорить.

«Куда пропала твоя мама?»

«Она сейчас вернется, через минуту, отец». И затем в отчаянии: «Как думаешь, близнецы сильно изменились?»

«Близнецы? Где они?» — как будто это была совершенно новая мысль.

«Мама подумала, что ты устала, и я их забрала. К тому же они довольно стеснительные. Осмелюсь предположить, что скоро они снова тебя вспомнят».

«Помни!» И он уставился на меня странным неподвижным взглядом, словно изо всех сил пытался что-то понять. Я хотел, чтобы мама вернулась.

— Не думаю, что они совсем забыли, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. Но он, похоже, ничего не заметил. — Ты давно их видела?

— Ну, нет, — медленно произнес он. — Полагаю, нет. — И встал.

«Может, подождёшь, пока мама вернётся?»

«Где твоя мать? Я иду за ней».

Я подумала, что он застанет ее плачущей, и сказала: «О, пожалуйста, подожди. Мне кажется, она занята».

Но он сразу же вышел в коридор, не обратив ни малейшего внимания на мои слова, и стал оглядываться по сторонам.

И мама легко сбежала вниз по лестнице, со слезами на щеках, но с улыбкой на лице.

«Я тебе нужна, дорогая? Мне показалось, я слышала, как ты ворочаешься».

«Да, я хотел тебя, — сказал он. — Я хотел тебя».

Мама взяла его за руку и повела обратно в комнату. Он сел с довольным видом и прижался к ней. И тут же крепко уснул.

Потом я поднялась сюда, потому что не видела, чем могу быть полезна внизу. Близнецы пообещали мне, что будут хорошо себя вести и не будут шуметь со своими куклами в столовой. А я пишу в своем дневнике, потому что не знаю, как переключиться на что-то другое.

Был ли мой отец таким, когда в последний раз был дома? У меня не очень четкие воспоминания, но я всегда представлял его добрым, веселым и жизнерадостным. Это кажется невероятным. Были ли у него в последнее время какие-то серьезные проблемы? Но как он мог о них узнать, если моя мать ничего не говорила?

Может быть, он просто устал и досадует, что зря проделал весь этот путь до Олресфорда. В любом случае я надеюсь...



изображение 027




изображение 028


ГЛАВА XIII.

ПОД ГНЕТОМ.


В тот же вечер, позже.      
О, как бы я хотела, чтобы Джульетта была здесь! Если бы только Джульетта была здесь! Как же нам «справиться»?

Адди отвлекла меня от работы. Девочка выглядела напуганной и сказала, что мне нужно пойти к маме. Я сбежала вниз и увидела маму. Она была похожа на привидение и умоляла отца не выходить на прогулку в темноте и под дождем. Было уже темно, дождь все еще лил, и было очень холодно. Казалось, он не мог ни успокоиться, ни сосредоточиться на чем-то одном. Он не был груб с мамой, просто настаивал на своем.

Но когда я попыталась помочь ей и сказала: «О нет, отец, конечно, вам не нужно выходить. Вы должны остаться и рассказать нам о своем путешествии», — он «действительно» заговорил со мной таким тоном! Со мной никогда раньше так не разговаривали.

Я почувствовала, как заливаюсь краской. И мама положила руку ему на плечо и сказала: «О, не надо, милый!»

А потом он снова отослал меня прочь — точно так же, как отогнал бы с дороги собаку.

Конечно, я этого не вынес. Я бросил на маму взгляд и просто вышел из комнаты в соседнюю. Мое присутствие там было ни к чему. Через минуту я услышал, как хлопнула входная дверь, и мама вошла в комнату, где я был, села и разрыдалась так, словно у нее разрывалось сердце. Я никогда раньше такого не видел!

И я не знал, что делать и что сказать. Я злился из-за того, как он со мной обошелся, и не знал, как ее утешить. Если бы Джульетта была здесь, она бы знала, что делать, ведь Джульетта никогда не теряется. Никогда в жизни я так не хотел увидеть Джульетту!

«Мама, что это значит?» — спросила я наконец. «Он всегда такой? Что его так злит?»

— О нет, нет! — ахнула она. — О, никогда! Бедняжка моя! Такого еще не было!

«Но что это значит? Если он собирается говорить мне такое…»

Мама изо всех сил старалась сдержать слезы.

— Рода, послушай, — сказала она очень тихо, словно с трудом подбирая слова, — послушай! Он не может с собой совладать. Это не его вина. Он не знает. Это болезнь. И мы должны терпеливо, очень терпеливо с этим мириться! Он ни в чем не виноват. Вот так! О, никогда — у него всегда был самый добрый и милый характер. Но он болен — он ничего не может с этим поделать!»

«Он всегда будет таким?» — я была в ужасе.

— Надеюсь, что нет; я в этом не уверена. — И она снова всхлипнула. — Бедняжка! Так изменился; совсем на себя не похож.

«Но что нам делать? Как нам справиться?»

Мама села, храбро улыбнувшись.

«Мы справимся, — сказала она. — Через день-другой ему станет лучше, когда он освоится и оправится от усталости после дороги. Кажется, его очень расстроило, что, приехав в Алвертон, он никого там не застал. Теперь я должна уделять ему все свое время, пока он не окрепнет». Главное — держать его в спокойствии и не раздражать. Избегайте всего, что может его взволновать или вывести из себя. Так говорили врачи.

«Я правда не понимаю, чем из того, что я сказал, он мог быть недоволен».

«Нет, если бы он был здоров!»

«Но люди не всегда такие, мама, когда у них проблемы со здоровьем».

Мама с тревогой посмотрела на меня. «Нет, — сказала она. — Это зависит от того, что за недомогание. Это не обычное недомогание. Думаю, ты еще не до конца понимаешь».

— Не думаю, что это так, — довольно резко ответила я.

Мама встала и закрыла дверь, как будто боялась, что ее подслушают. Потом она начала объяснять. Она сказала, что опасалась чего-то подобного, но все оказалось еще хуже, чем она думала. Она ничего не говорила мне раньше, потому что надеялась, что к его возвращению он станет намного лучше. В последнее время он сам на себя не похож, и она заметила перемены в его письмах, а также в том, что о нем рассказывают друзья. Он уже несколько месяцев такой беспокойный, нервный и раздражительный.

Для вспыльчивого и раздражительного человека это было бы в порядке вещей, — сказала мама. — Это было бы естественно. Но для такого добродушного и спокойного человека, каким всегда был мой отец, это неестественно. И все, кто его хорошо знает, чувствовали себя неловко.

Врачи считают, что у него случился что-то вроде солнечного удара, когда он путешествовал один, сразу после того, как моя мать оставила его, чтобы вернуться домой. Он был болен, и его лечил какой-то второсортный деревенский врач, и некому было о нем позаботиться. С тех пор он так и не поправился, хотя долгое время мать даже не подозревала, в каком он состоянии.

Мама говорит, что солнечный удар часто приводит к неприятным последствиям, особенно в таком случае, когда не было должного ухода и человек слишком рано приступил к тяжелой работе. Никто не может с уверенностью сказать, действительно ли это последствия солнечного удара, которым пренебрегли, или нервный срыв из-за длительного переутомления. Ему предписано полный покой, никаких волнений, переутомления и всего, что может его возбудить или раздражать. Мама повторила это два или три раза, как будто думала, что это я могу его расшевелить. Но я, честное слово, не понимаю, зачем мне это. Конечно, теперь я понимаю, что дело в болезни, и это все меняет. Я намерена терпеливо сносить его выходки.

Но какова бы ни была причина, выглядит это довольно ужасно. Я думал, наконец-то наступит хоть какое-то затишье, а тут что угодно, только не затишье.

Если бы Джульет была с нами, у меня не было бы такого ужасного ощущения, что мне не к кому обратиться, когда что-то идет не так. Я имею в виду, если маме нужна помощь.

Отец не возвращался домой целых два часа. Когда он пришел, он был уже гораздо менее возбужденным, промокшим насквозь и ужасно уставшим. А мама все это время была в таком волнении, ждала его. Если так будет продолжаться, она сама скоро сломается, и что тогда мне «делать»?



23 сентября, понедельник.      
В некотором смысле мой отец остепенился и ведет себя более спокойно, чем он был в первый вечер. Но он все еще ужасно беспокойный и возбудимый. Малейшая мелочь выводит его из себя; и он никогда не может быть счастлив ни на минуту, когда он дома, если рядом с ним нет мамы. Ему не нужна я; ему всегда нужна Мама. Он выходит на долгие прогулки в одиночестве, и с ним никого нет;—в По крайней мере, я думаю, что он взял бы с собой маму, если бы она могла пройти хоть какое-то расстояние, но она не может. А раз не может, то он идет один.

Мама делает то, что и обещала: она полностью посвящает себя ему. Как она это выдерживает, я не могу себе представить, ведь у нее ни минуты передышки, кроме тех случаев, когда он гуляет, да и то с трудом. Если его нет в поле зрения, она, кажется, живет в страхе, что с ним что-нибудь случится до того, как он вернется.

Мне и так хватает забот с близнецами и домом, потому что мой отец ужасно привередлив и тут же замечает, если что-то забыто, и набрасывается на меня в десять раз сильнее, чем на девочек. А если я в ответ скажу хоть слово, он так разозлится, что об этом узнает вся семья.

Как помочь моей матери с ним, даже если бы у меня было время, которое у меня есть нет, я не мог этого сделать. Он даже пугает меня; и кроме того, я делаю не думаю, что он принимает меня за все. Кажется странным говорить о своем отце такие вещи. Но иногда мне кажется, что он определенно испытывает ко мне неприязнь. Это не "моя" вина. Я действительно сделал все возможное, чтобы относиться ко всему терпеливо. Он никогда не проявляет ни малейших признаков привязанности и ужасно раздражается из-за всего, что я делаю или не делаю. Часто я не знаю, как это вынести, и если бы не мама, я бы не выдержала. дольше. Но если я сделаю что-нибудь, что разозлит его, мать будет единственной, кто пострадает: и я живу в страхе, что она сломается под всем, что ей приходится делать. И поэтому я изо всех сил стараюсь не раздражать его.

Иногда он ненадолго отвлекается на близнецов и выглядит почти счастливым, но это ненадолго. Через несколько минут его снова охватывает беспокойство, и тогда с ним может справиться только мама, да и то не всегда.

Вчера я спросила ее, в курсе ли Джульет, как обстоят дела. Она ответила: «Нет, не совсем. Твой отец не любит, когда обсуждают его здоровье».

«Если бы она знала, то, может быть, пришла бы!» — не удержалась я от замечания.

«Чтобы навестить нас! Не так скоро».

«Чтобы жить с нами, мама».

Маму эта идея удивила. «О нет, никогда больше! Это само собой разумеется. Девочки всегда говорили, что если они когда-нибудь покинут меня после моего возвращения и поселятся у тети Джесси, то это будет навсегда. Джульетта ни за что не бросит ее ради нашего удобства. Все это в прошлом».

«Но Джульетта так тебя любит. И если бы она знала, что ты хочешь ее — по-настоящему...»

«Она не придет. Об этом не может быть и речи.»

«Даже на несколько недель?»

«Возможно, когда-нибудь. Но точно не сейчас. И даже если бы я попросил, а она согласилась, твой отец не дал бы на это согласия».

«Я думала, ему так нравились «Кларисса и Джульетта».»

«Они ему очень нравились как племянницы. Если бы он вернулся домой и застал Джульетту в доме, он бы принял ее за одну из нас, и, осмелюсь сказать, она могла бы на него повлиять. Но теперь он смотрит на нее как на чужачку, а он сторонится чужаков. Разве вы сами этого не видите?»

«Не понимаю, почему он должен это делать».

«Возможно, на то нет особой причины, но он это делает. Полагаю, он чувствует, что не совсем в себе... — мать запнулась, словно в страхе, — я имею в виду, что он чувствует, что не в своем обычном состоянии. Он не может контролировать свои перепады настроения, чувствует себя плохо и не любит, когда за ним наблюдают. Даже если бы я очень захотела послать за Джулиет, он бы мне не позволил».

«Разве ты не хочешь этого?»

«Ради себя — да. Это было бы самым большим облегчением. Но по другим причинам — нет».

«По каким причинам?»

«После всего, что произошло, я не смогла бы». И она слегка покраснела. «А ты смогла бы, Рода?»

«Я не знаю. Я не понимаю, как нам справиться».

«Мы должны справиться, и ты должна быть очень храброй, терпеливой и помогать мне».

Она ни разу не упрекнула меня, хотя я во всем виноват. Это из-за меня она сейчас не с Джульеттой. Это все из-за меня, и она должна понести наказание вместе со мной. Это кажется таким несправедливым. Я хотел сказать ей, как мне жаль и что я готов отдать все, чтобы вернуть прошлое. Но почему-то не мог произнести ни слова. У меня словно язык отнялся.

Сколько еще это будет продолжаться?

Несмотря на все эти тревоги, я не перестаю думать о тех счастливых, спокойных неделях в Уэйатфорде. Какой контраст! И как же мне хочется услышать от кого-нибудь что-нибудь об этом, особенно об этом... ох, наверное, мне не стоит писать то, что я собиралась сказать!

Этот счастливый, счастливый, чудесный четверг! Настанет ли такой день еще раз в моей жизни?

Увижу ли я его когда-нибудь или услышу о нём что-нибудь? Думает ли он обо мне? Помнит ли он о моём существовании? О, я думаю… я действительно думаю…

Что ж, так дальше продолжаться не может. Какой в этом смысл?



25 сентября, среда.      
Я написала длинное письмо Миллисент. Я не знала, как дальше ждать. Я чувствовала себя отрезанной от них всех. Напишет ли она. ответит? Я умолял ее сделать это и рассказать мне обо всем "обо всех!" Но сможет ли она?

Теперь, когда я вдали от Миллисент, я понимаю, как сильно она мне на самом деле нравится. Кажется таким глупым, что я когда-либо в этом сомневался: или что я так часто ссорился с ней из-за таких совершенно нелепых вещей. Как будто она была обязана говорить со мной именно так, как я хотел, и рассказывать мне, что она думает и чувствует! Это было слишком абсурдно с моей стороны. Хотел бы я прожить те несколько недель заново. Дорогая Миллисент! Если бы только «я» могла поехать вместо моего письма!



8 октября, вторник.      
Наконец-то письмо от Миллисент! Думаю, она могла бы написать и раньше. Я так ждала этого письма, с таким нетерпением! И вот оно пришло, но в нем нет ничего, что я хотела бы знать. Она болтает на четырех страницах о себе, о дяде и тете, о приходе — в общем, обо всем, что мне неинтересно, и ни слова о том, что я так хочу услышать. Но я мог бы и сам догадаться.



16 октября, среда.      
Кажется, будто я провел в Бате много лет, и такое ощущение, что мы жили так уже несколько месяцев.

Я часто совершенно теряю интерес к этому занятию. Это такая бесконечная работа и беспокойство, и все равно ничего не получается. Что бы я ни делала, отец никогда не бывает доволен. Мама говорит, что это часть его болезни; но он не выглядит таким уж «больным», просто очень нервный и беспокойный. Кроме того, с мамой он совсем другой. Он может говорить резко, и иногда так и делает, даже с ней; но он такой ласковый и никогда не бывает по-настоящему счастлив, если ее нет рядом. Со мной он не ласков. Кажется, его тревожит один только вид моего лица.

Если бы не моя мама... но она так похудела и побледнела, но никогда не сдается и не жалуется. Она просто трудится ради него. А он даже не замечает, что с ней что-то не так. Он полностью поглощен собой; по крайней мере, так кажется.

По-моему, в последнее время ему стало немного лучше, он не так быстро устает, как в первое время после возвращения домой. Но мама считает, что ему не стало лучше, и он по-прежнему такой же раздражительный. Иногда с ним просто невыносимо.

Вчера я сказала об этом маме, когда он накричал на меня из-за пустяка. И она ответила:

— Но, дорогая Рода, нужно что-то делать.

«Я уже на пределе», — сказал я. «Это просто ужасно».

Мама вздохнула. «Но у тебя есть желание. Девочек здесь нет».

«Но если бы я знал, что «это» вот-вот случится…»

«Да, вы бы поступили по-другому. Но мы никогда не узнаем наверняка. Вы и я не знаем наверняка. Единственное, что мы можем сделать, — это делать то, что велит нам Бог, а не то, что нам самим хотелось бы делать. И тогда не будет никаких самобичеваний, что бы ни случилось».

Тогда моя мать увидела, что я действительно виню себя.

«Конечно, нужно всегда выполнять свой долг, — сказал я. — Все только об этом и твердят. Не вижу, чтобы это как-то облегчало жизнь. Вот только с выполнением долга всегда так сложно».

«Да, если нет любви!» В ее глазах появился любопытный мягкий взгляд — в последнее время они были такими усталыми.

«Наверное, я люблю его, конечно, потому что он мой отец. Только я не могу сказать, что всегда по-настоящему его знала».

«Я не имела в виду любовь к нему. Я думала о том, что значит слово «долг». Нужно помнить о своем долге и выполнять его. Но я думаю, что, когда любовь к нашему дорогому Господу занимает свое законное место, человек не зацикливается на сухом долге как таковом. Это и есть долг, но он выглядит совсем по-другому — намного прекраснее и привлекательнее, — когда мы просто делаем то, что Он хочет, чтобы мы делали». Это не так уж сложно, если по-настоящему Его любишь».

Я не знал, что сказать, потому что был совершенно уверен, что моя любовь не такая, как она имела в виду, — не такая, которая делает трудные вещи простыми. Я хочу поступать правильно и сожалею, когда поступаю неправильно, но это совсем другое. Мне бы хотелось, чтобы я больше заботился и чувствовал, как мама. Но я не могу заставить себя это делать. Как я могу?

Теперь мне кажется, что единственное, что меня по-настоящему волнует, — это узнать что-нибудь еще от Уэйатфорда. Не о Миллисент, не о моем дяде и тете, а о...

Услышу ли я что-нибудь ещё?

И, конечно, я хочу избавить свою маму от лишних переживаний. Я так боюсь, что она сломается, боюсь за нее и за всех нас. Что нам делать?

Сейчас жизнь кажется ужасно тяжелой. Тетя Мэриан была права. Сейчас не легче, чем было. Гораздо тяжелее. Когда я оглядываюсь на те месяцы и на то, как я ссорилась с девочками, мне кажется, что я поднимала шум из-за пустяков. Если бы я знала, что ждет нас впереди, я бы... о, я бы стерпела все, что угодно, лишь бы Джульетта осталась с нами. Если бы она была здесь, она бы смогла управиться с моим отцом и все было бы по-другому.

Я ничего не могу с ним поделать. Он часто не дает мне и слова сказать. Мама говорит, что я раздражаю ее своими манерами, потому что всегда готова спорить. Но что я могу поделать? Иногда нужно уметь постоять за себя! Он так ужасно несправедлив ко мне, что я порой не знаю, как это вынести.



изображение 029




изображение 030


ГЛАВА XIV.

ЧРЕЗВЫЧАЙНО УЖАСНО.


24 октября, четверг.      
Сегодня мы с мамой впервые спокойно поговорили. Если бы я могла предположить, что скажет мама, я бы сбежала куда угодно, лишь бы этого не слышать.

Но во всем виновата тетя Мэриан. Я никогда, никогда не прощу тетю Мэриан.

Появился старый друг моего отца из Индии и увел его на долгую прогулку по холмам. Я уложила маму на диван, чтобы она немного отдохнула. Близнецы играли в крошечном саду за домом, так что мы могли не шуметь. Я не собиралась с ней разговаривать, но она, похоже, не собиралась спать, так что и пытаться не стоило. Мы перекинулись парой слов, ничего особенного, а потом снова замолчали.

И вдруг мама спросила: «Ну и как тебе этот мистер Дервентуотер, о котором я так много слышала?»

Я покраснела до корней волос и готова была отдать что угодно, лишь бы сбежать. Но между мной и дверью стояла мама, и мне пришлось бы ее оттолкнуть.

— О, он мне нравился. — Я изо всех сил старалась говорить равнодушно.

«Не думаю, что вы упоминали его имя, разве что вскользь».

— Осмелюсь предположить, что нет.

«Твоя тетя говорит о нем. В своем последнем письме».

«Что она говорит?» — довольно резко спросил я.

«Она говорит, что он часто заходил к вам, пока вы были в Уэйатфорде, особенно в последние две недели. И она предполагает, что вы мне все рассказали — и про него, и про себя».

Я не знал, что ответить.

— И она упоминает, что именно он отвозил тебя к руинам и обратно, во время той экскурсии, незадолго до твоего возвращения домой... Конечно, ты бы мне рассказала, но твое письмо после пикника было таким торопливым. — Мама говорила так, словно извинялась за меня.

"Да. Ой, я, кажется, не было времени." Я пожелал лице Мое не будет горят так яростно. "И я так скоро возвращался домой — казалось, не стоило писать длинное письмо. А потом, когда я вернулся домой, была такая суета—"

— Да! — тихо ответила мама, и, казалось, она не возражала, хотя у меня все время было ощущение, что она прекрасно все понимает. — И он тебе понравился?

— Да, очень, — и я продолжил работать изо всех сил.

«Разве он не близок с семьей Фаррар? Ваша тетя раньше думала, что он и Миллисент...»

Значит, моя мать знала больше, чем я предполагал.

«Не думаю, что это когда-нибудь произойдет», — поспешно сказала я.

«Почему бы и нет?»

"Я не знаю. Я не верю, что это поможет". Я краснела все больше и краснее. "Он даже не считал ее хорошенькой". После небольшого перерыва, я не удержался ропот наполовину про себя,—" " он " не думаю, что у меня было кошка морду".

«Откуда ты знаешь?»

«Я знаю! Такие вещи сразу видно!»

Она засыпала меня вопросами, положив свою руку на мою, так что я не мог продолжать работать и был вынужден отвечать.

В конце концов, мне стало легче, когда я смогла выговориться и рассказать ей, какой он милый и добрый, и как мне понравились те поездки на ланч в четверг, и как весело нам было. И я рассказала ей, что Миллисент наблюдала за нами, и ей, похоже, было все равно, и что мистер Дервентуотер собирался зайти ко мне попрощаться. "Только это было так утомительно — он позвонил как раз в тот момент, когда меня не было дома. Мне бы так хотелось увидеть его еще хоть раз. Он был таким милым! Он всем нравится.

— Да, он популярен.

«Тетя Мэриан о нем очень высокого мнения. А тетя Мэриан такая же привередливая, как и ты».

«Ей нравится, когда рядом молодые люди, и она всегда их очаровывает. Да, и я думаю, что она его тоже очаровала. Не знаю, насколько она высокого мнения о его характере…»

«О, я знаю, что она это сделала! Я совершенно уверен, что она это сделала».

Следующие слова матери застали меня врасплох. «И, полагаю, дорогая, тебе и в голову не приходило, что он может специально стравливать тебя с Миллисент, что он может пытаться вызвать у нее ревность, оказывая тебе знаки внимания!»

«Мама!!»

Но она повторила: «Полагаю, вы никогда не задумывались о такой возможности».

«Нет, не говорила и не скажу! — гневно заявила я. — Это невозможно, и ничто не заставит меня поверить в это. Я не верю в это и никогда не поверю. Тетя Мэриан наговорила тебе много небылиц. Удивительно, что ты ее слушаешь!»

Потом я отложила работу, бросилась наверх, в свою комнату, заперлась и проплакала целый час. Никто ко мне не заходил, и я оставила весь остальной мир на произвол судьбы.

После этого, мне пришлось пойти вниз, и мне не все равно, как красный мои глаза были. Я думал, что мать увидит и пожалеет. Но она была слишком занята с моим отцом, чтобы уделить мне время; и весь вечер она не была свободна ни на минуту. Мне показалось, что, возможно, она бы пошли ко мне в комнату последняя вещь; но она не могла быть спасена. Мой отец был в одном из своих самых подавленных состояний, я полагаю, измотанный слишком долгой ходьбой. Она только поцеловала меня и ничего не сказала. Я даже не знаю, что она заметила, что ей известно или о чем она догадывается.

Сейчас уже больше двенадцати, и мне не кажется, что я смогу уснуть. Я писал все это, чтобы скоротать время и посмотреть, как это выглядит.

Я не знаю, что думать и чему верить. Сама идея слишком ужасна. Я не могу и не буду верить, что это правда. Ничто и никогда не заставит меня поверить в это.

И все же — что, если бы это было правдой?

Но это не так. Я в это не верю. Он не такой.

Мама не виновата. Я не собираюсь на нее злиться. Она заговорила только потому, что беспокоилась о моем счастье. Во всем виновата тетя Мэриан, и я никогда ее не прощу и не полюблю снова.

Мама говорила о «последнем письме» тёти Мэриан. Получала ли она от неё весточку в последнее время? Я знаю, что она получила одно письмо вскоре после того, как я вернулась домой. Интересно, это было то самое письмо?

В целом ситуация кажется ужасной!



25 октября, пятница.      
Я не собиралась больше ни с кем говорить о мистере Дервентуотере, ни с матерью, ни с кем-либо еще. Но почти всю ночь я не спала, думая о том, что она сказала. И все утро я чувствовала себя такой несчастной, что не знала, как с собой справиться. Боюсь, я и других людей заставила страдать, хотя, конечно, не хотела этого.

К концу дня я уже не мог сдерживаться. Отец вышел на почту, и я на несколько минут остался наедине с матерью. Я не выдержал и выпалил:

«Что заставило тебя вчера это сказать, мама?»

«У меня были на то причины».

«По каким причинам?»

"Пожалуй, мой лучший план, чтобы вы увидели это письмо", - и она положила один в мою руку. Это было в письменной форме, тетя Мэриан. "Читать его спокойно до в вашей собственной комнате, а не здесь. У меня были дебаты с самим собой, когда-нибудь поскольку она пришла, нужно ли показать ее тебе или нет".

— Полагаю, это из-за вмешательства тети Мэриан!

Мама уже собиралась уйти, но остановилась и посмотрела на меня.

— Нет, не вмешиваюсь! Если ты будешь вести себя в таком духе, Рода, я пожалею, что позволила тебе это увидеть. Я думала, что смогу обращаться с тобой как с разумной женщиной. Ты должна помнить, что твоя тётя несла за тебя ответственность, пока ты была там, а также отвечала передо мной. Она написала так, потому что просто хотела твоего счастья. Она долго колебалась, как вы увидите, но ей казалось неправильным ничего не сказать в сложившихся обстоятельствах. Что бы вы ни думали, я всегда буду считать, что она поступила правильно, заговорив. Конечно, я это показываю Я могу рассказать вам об этом по секрету. Тетя Мэриан не запрещает мне это делать, но вы должны понимать, что все это конфиденциально.

Потом она отошла, а я бросилась наверх — сюда — и заперлась на засов, прежде чем взглянуть на письмо.

Это не та, что пришла сразу после моего возвращения домой. Этой всего четыре дня.

В начале письма обо мне говорится много хорошего и даже ласкового. Автор надеется, что я когда-нибудь снова приеду в гости, и пишет, как сильно по мне скучает, и так далее. Все это я пропустила, а потом дошла до действительно важной части. Я собираюсь переписать ее слово в слово, чтобы не забыть. Потому что я больше никогда в жизни никому не буду доверять — никогда!


«Рода, конечно же, рассказала тебе о той экскурсии в четверг, перед возвращением домой, и о том, как Эрнест Дервентуотер возил ее в повозке для собак к старым руинам и обратно. Она, кажется, была очень взволнована и польщена — бедняжка! — и с тех пор я виню себя за то, что не проявила должной осторожности и позволила ей так много времени проводить с ним».

«Видите ли, я всегда считала, что он уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что он чувствует к Миллисент. А Рода еще совсем ребенок, и я с трудом представляла, что ей может грозить опасность. В последние день-два я начала опасаться, что она может быть слегка взволнована его обходительностью. Боюсь, у этого шалуна была причина вести себя с ней особенно любезно в тот четверг. И как бы мне ни нравился Эрнест, я его очень осуждаю». Для него нет никаких оправданий. Обманывать одну девушку ради того, чтобы вызвать чувства у другой, — это недопустимо.

«Я не обвиняю его в этом без причины — это было бы несправедливо с моей стороны. Когда через два или три дня он пришел попрощаться, он очень уныло говорил о холодности Миллисент. И я сказала: «Но ты тем временем утешался с кем-то другим».

Он вздрогнул, а потом рассмеялся».

«Рода хорошенькая, правда?» — сказала я.

«Ну да, возможно, если бы она не была так высокого мнения о себе», — ответил он.

«Почему ты отвез ее на руины, а не Миллисент?» — спросила я.

«Он сказал: «Миллисент не подаст виду, что ей хоть как-то не все равно, куда она идет и с кем».

«И ты решил подогреть в ней ревность. Ты бы лучше знал Миллисент, чем пытаться провернуть такой план. Ты хоть что-то от этого получил? »

Он покачал головой.

«Не лучше, чем ты заслуживаешь», — сказал я. «Ты не имел права так себя вести. Только представь, что было бы, если бы ты казнил его по-другому!»

«Что? Этот младенец!» — и он расхохотался.

«Я действительно решила, что лучше не говорить больше ничего ради Роды, а свести все к шутке. В противном случае я бы гораздо откровеннее высказалась о его поведении».

«Только, бедняжка, для нее это может быть не совсем шуткой, потому что я боюсь, что она пару раз могла принять его за серьезного человека. Видите ли, она выглядит моложе своих лет! После долгих раздумий и колебаний я решил рассказать вам все это без прикрас, ничего не утаивая и не смягчая, и предоставить дело вам». Если Рода выглядит счастливой и умиротворенной, то чем меньше она будет об этом говорить, тем лучше. Она скоро забудет о своих чувствах к этому глупому мальчишке. Но если вы заметите, что она зациклилась на этом, Вспомни его и его льстивые речи, и тогда ты поймешь, что лучше всего сделать. Девушки такие разные. С одной нужно обращаться так, с другой — иначе. Используй или не используй то, что я тебе сказал, — как считаешь нужным.

Я едва ли могу описать свои чувства, когда впервые прочла это. Это было что-то вроде бешеной ярости. Я злилась на мистера Дервентуотера, злилась на Миллисент, злилась на тетю Мэриан — почти злилась на мать за то, что она показала мне письмо, — и все же ни за что на свете не хотела бы его не прочитать. Я не хотела бы жить в каком-то дурацком раю. Хуже всего было это ужасное чувство унижения.

Около часа я не знала, как это пережить. Подумать только, что он все это время просто играл со мной, просто использовал меня для собственного удобства, просто смотрел на меня как на глупого ребенка — тщеславного, глупого, заносчивого ребенка! И еще смеет говорить, что я «чрезмерно высокого мнения» о себе!

Сначала я как сумасшедшая носилась по комнате, злилась и переворачивала все вверх дном. Потом я расплакалась, а потом снова разозлилась. А потом я начала думать, что делать. Я гадала, что моя мама ответила тете Мэриан, и пока я гадала, она постучалась в дверь, и я ее впустила.

«Рода, не хочешь прогуляться по саду?» По ее лицу я понял, что она все это время думала обо мне и хотела прийти.

«Мама, во всем мире нет никого лучше тебя!» — воскликнула я и прижалась к ней. «И я никогда никого не полюблю, кроме тебя! И я больше никому не буду доверять — никогда! Никогда!»

— Ну, дорогая, торопиться некуда. Какая у тебя неубранная комната!

— О, я все исправлю. Мама, что ты сказала тете Мэриан? Ты же не дала ей подумать...

«Я почти ничего не сказала. В этом не было необходимости. Я поблагодарила ее за откровенное письмо и сказала, что, по моему мнению, мистер Дервентуотер поступил очень неправильно, но я рада, что с тех пор, как вы вернулись домой, он не вызывал у вас особого интереса».

— О, это было... великолепно!

— А теперь… — мама замолчала.

«По-моему, он просто отвратителен, и он мне никогда больше не понравится. Сказать тете Мэриан, что я заносчива и слишком высокого мнения о себе! Я ему очень обязана!»

На лице матери появилась улыбка облегчения.

«Это не имеет большого значения. Люди должны иметь право формировать собственное мнение о других. И если вас волнует только это...»

Я чуть не воскликнула: «Но это не так!» — и вовремя себя остановила.

«Но с его стороны было ужасно так себя вести и поднимать из-за меня шум. Он притворялся, что я ему так нравлюсь, хотя на самом деле ему нужна была только Миллисент!»

«Да, с его стороны это было ужасно, но ничего не поделаешь. Теперь все кончено».

Я позволил ей так сказать и не стал возражать. Она не попросила вернуть письмо, и я оставил его у себя, потому что хотел кое-что переписать. Я так боюсь, что могу забыть и снова начать фантазировать, что, может быть, он действительно что-то значил для меня. И если я просто перечитаю эти слова, когда меня накроет это чувство, все встанет на свои места.

Но дело еще не «закончено», как думала мама. Закончится ли оно когда-нибудь? Я очень, очень зла на мистера Дервентуотера — так зла, что с радостью сделала бы что-нибудь, чтобы его наказать, если бы только могла. Это плохое чувство? И все же — время от времени, в самый разгар моего гнева, я вспоминаю его лицо с той доброй, приятной улыбкой, и мне кажется, о да, мне действительно кажется, что я бы отказалась от «чего угодно», лишь бы оказаться на месте Миллисент, лишь бы знать, что он действительно заботится обо мне и хочет, чтобы я была с ним, стала его. Но это не так. Какая чушь, что я все это пишу. Наверное, мне не стоит даже думать о нем сейчас. Я должна забыть о его существовании.

Можно ли это сделать? Можно ли заставить себя забыть?



28 октября, понедельник.      
Жизнь кажется такой ужасно однообразной, такой невыносимо скучной! Кажется, что нет ничего, что стоило бы делать, — ничего, о чем стоило бы думать. Нечего ждать, не к чему стремиться! Неужели так будет всегда? Неужели никогда больше не будет ничего светлого?

Иногда я все еще испытываю к нему отчаянную злость, и в такие моменты мне легче всего с ним справиться. Иногда я могу сидеть и плакать часами, и тогда у меня нет сил злиться.

Мама такая добрая и милая! Я знаю, что она все видит, но она не докучает мне вопросами и даже не делает вид, что что-то видит. Боюсь, я ужасно грубил ей и близнецам в последние два-три дня. Ужасно трудно не грубить, когда все кажется таким безнадежным. Но, конечно, это не настоящая причина и уж точно не оправдание. А маме и без того хватает забот. Отцу становится все хуже и хуже. Я не могу представить, к чему мы придем.

Смогу ли я когда-нибудь снова чувствовать то, что чувствовал раньше? Но в любом случае никто не должен видеть. Никто не должен догадываться — кроме, конечно, моей матери. Не думаю, что что-то могло бы ослепить ее. Больше никто не должен знать!



1 ноября, пятница.      
Я принял решение! Я перестану вести дневник. Когда я прихожу в свою комнату, достаю дневник и начинаю писать, все всегда кажется хуже, а жизнь — мрачнее. Я буду так занят, что у меня не останется времени на размышления, и я не открою свой дневник по крайней мере полгода. А потом, может быть, и открою, но посмотрим! Сейчас я уверен, что это будет самое разумное решение. Возможно, через полгода я немного справлюсь с этим ужасным, гнетущим ощущением пустоты. Возможно, жизнь снова заиграет яркими красками. Люди говорят, что Со временем с такими проблемами можно справиться. Я не знаю. Я не могу «почувствовать», что справляюсь с этим!

Если бы только он не говорил со мной в таком тоне... Не думаю, что я бы так сильно переживала из-за чего-то другого, но почему-то не могу этого забыть. И в то же время я не могу отделаться от мысли, что он мне все еще нравится.

А теперь я остановлюсь.



(В течение шести лет новых записей не было.)


изображение 031




изображение 032


ГЛАВА XV.

ПОСЛЕ ШЕСТИ ЦЕЛЫХ ЛЕТ.


№ 7, ХАЙ-СТРИТ, УЭЙЭТФОРД
1 ноября, 18...      
Ровно шесть лет прошло с тех пор, как я в последний раз писал в этом маленьком старом дневнике. Я совершенно забыл об этом. Это вылетело у меня из головы — наверное, как часто выветриваются из памяти второстепенные интересы в пользу более важных. Странно, что я наткнулся на это сейчас, совершенно неожиданно, как раз когда мы обустраиваемся в этом новом доме, где все кажется таким странным и в то же время таким знакомым.

За последние шесть лет я ни разу не был в Уэйатфорде, ни разу не нанес тот второй визит, о котором все говорили и которого я так ждал.

Шесть лет — это долгий срок, особенно между восемнадцатью и двадцатью четырьмя годами. Мне кажется, что я постарел на сто лет. Шесть лет между сорока и пятьюдесятью — это, может, и немного, но между пятнадцатью и двадцатью пятью — почти целая жизнь.

Человек так сильно меняется в своих представлениях, желаниях, вкусах, оценках других людей, манере судить и смотреть на вещи. То, чем я восхищался шесть лет назад, часто не вызывает у меня восхищения сейчас; а то, что я презирал шесть лет назад, часто вызывает у меня огромное восхищение — или, по крайней мере, я вижу его ценность, как не видел тогда.

Я читал свой старый дневник, случайно наткнувшись на него. Там была целая стопка книг, которые нужно было просмотреть: учебники, тетради, рабочие тетради. Все это нужно было сделать до отъезда из Бата, но в последний момент мы торопились, и некоторые стопки книг просто бросили в большой ящик, не проверив. Мама сказала, что, по ее мнению, нам стоит избавиться от самых бесполезных вещей, чтобы не захламлять дом без необходимости. И я выбрал первый дождливый день, чтобы спокойно все разобрать.

И там, в огромном пакете, по обе стороны от которого лежали тетради, лежал мой бедный старый дневник!

После этого я уже не мог продвинуться в изучении других книг. Это было невозможно. Мама ушла к тете Мэриан на весь день, Джульетта писала письма внизу, а близнецы были в школе. Так что я остался в комнате один и просто сел и прочитал все от начала до конца.

Как же я был рад, что это нашел «я», а не кто-то другой; не Джульет, например, и уж тем более не озорница Адди! И как же глупо с моей стороны было оставить его лежать среди стопок книг, чтобы его мог прочитать любой, кому вздумается!

Что ж, теперь он у меня в безопасности, и я либо сожгу его, либо уберу в очень надежное место. Возможно, я оставлю его себе, потому что, перечитав старые записи, я словно начал все сначала. Кажется, я снова начну вести дневник.

Только, надеюсь, не совсем по-старому. Каким самовлюбленным эгоистом я был в те дни! Неудивительно, что друзья считали меня почти невыносимым. Неудивительно, что я не нравился людям. Неудивительно, что я сводил девушек с ума. Неудивительно, что мистер Дервентуотер говорил, что я слишком высокого мнения о себе. Удивительно только, что моя мать тоже не считала меня невыносимым. Но разве матери вообще бывают такими? Материнская любовь может вынести то, чего не вынесет никакая другая любовь.

Когда я писал эти последние строки, я и представить себе не мог, что нас ждет. Особенно я не подозревал, какое страшное давление окажут на нас следующие два года. Моя маленькая проблема казалась мне такой огромной, хотя теперь я понимаю, что в ней было больше уязвленного самолюбия, чем каких-либо глубоких чувств. Я и представить себе не мог, как скоро она померкнет и даже исчезнет.

Единственное, чего я тогда хотела, — это легкой и комфортной жизни, жизни, в которой я могла бы угождать себе и беспрепятственно идти своим путем. И это было последнее, чего я могла добиться.

Теперь я, кажется, понимаю причину — по крайней мере отчасти. Оглядываясь на то, кем я был тогда, и осознавая свои недостатки, я чувствую, что та жизнь, о которой я мечтал, была бы худшим, что могло со мной случиться. Она бы подпитывала мой эгоизм, взращивала его и делала меня все более и более невыносимым.

Есть много-много вещей, которых я еще не знаю, много вещей, которые я совсем не понимаю. Я чувствую, что между мной и моей матерью огромная разница, и мне бы хотелось быть больше похожей на нее. Возможно, со временем я стану такой. Но по крайней мере одно я усвоила. а именно, что наша жизнь здесь — это подготовка к будущему и что у всего есть цель и смысл, даже если невозможно понять, в чем именно они заключаются. И я думаю, что тоже понял — или, по крайней мере, начал понимать, — как мало я на самом деле знаю. Я знаю, как это глупо — постоянно высказывать свое мнение по любому возможному вопросу, как будто оно имеет хоть какое-то значение. Раньше я чувствовал, что знаю что-то обо всем на свете.

Один из самых ярких и полезных уроков, которые я когда-либо получала, — это письмо тети Мэриан о мистере Дервентуотере. Я не защищаю его. Он был не прав, и ему не следовало «подставлять» одну девушку под удар другой. Я не уважаю его за это и никогда не смогла бы уважать мужчину, способного на такое. Но все же это было самое лучшее, что со мной случалось, и я благодарен ему, даже несмотря на то, что мне не нравится то, что он сделал. Если бы не это, я мог бы прожить так еще много лет, так и не осознав этого. что бы обо мне ни думали другие люди и какой бы заносчивой и самодовольной я ни была. В то время это сильно задевало мою гордость и делало меня совершенно несчастной. Но в конце концов, я уверена, это принесло мне гораздо больше пользы, чем вреда.

Как мы прожили эти два последующих года, для меня загадка. С каждым месяцем отцу становилось все хуже. Он консультировался не с одним первоклассным врачом, насколько мы могли себе это позволить, и все они выносили сдержанные вердикты: общее ухудшение здоровья, поражение мозга из-за длительного перенапряжения и, возможно, недолеченного солнечного удара; с ним ничего нельзя сделать, кроме полного покоя и тишины, а также отсутствия любых волнений и переживаний. Он не должен был напрягаться; ему нельзя было перечить; его нужно было держать в максимально спокойном и радостном состоянии.

Непростой приказ, особенно для меня, импульсивной девушки с весьма ограниченными способностями к самоконтролю, давно привыкшей потакать своим желаниям. И все же мне «пришлось» учиться. Самозащита, упрямство, споры, нетерпеливость — все то, что было мне свойственно, — так тяжело сказывалось на моей нежной матери, что мне «пришлось» сдерживать себя ради нее. Мне приходилось терпеть несправедливость, сдерживать горькие слова, сжимать кулаки и молчать. И я понял, что могу. Ради тех, кого любишь, можно вынести многое. Настоящая любовь всем сердцем. Когда любовь угасает, нести ее становится так тяжело.

Я не виню своего бедного отца. Все эти месяцы он был не «собой». Он был раздражительным и несправедливым. На самом деле он был не в себе. По словам врачей, из-за сильного раздражения мозга он в какой-то степени утратил способность контролировать себя. Он страдал не столько от физической боли, сколько от невыносимой депрессии, беспокойства, нервного возбуждения и даже бредовых идей.

Джульетта не знала, как обстоят дела. Мой отец наотрез отказывался принимать ее или кого-либо еще, кроме нас, в доме даже на неделю. И мама ни разу не изменила своему решению не использовать Джульетту в своих интересах, несмотря на все, что произошло. Поскольку мы не сделали ее счастливой в те, более счастливые, дни — по крайней мере, «я» не сделала, как сказала бы моя мать, — мы не могли рассчитывать на нее в трудную минуту.

Не думаю, что мама до конца осознавала, каким резким упреком для меня были эти слова. Если бы она это понимала, то не стала бы их повторять. Мне всегда казалось, что в своей кроткой и смиренной манере она каким-то образом отождествляла себя со мной в той неудаче.

Раз или два Джульетта предлагала нанести нам визит, но моего отца приводила в ужас сама мысль об этом. И маме всегда приходилось говорить, что он так «нервничает», что не может сейчас принимать гостей. Джульетта была озадачена и, как мне кажется, даже обижена. Целый год она почти не писала ни мне, ни Клариссе.

И мы спускались все ниже и ниже, в тень.

Я не знаю, как моя мать справлялась с трудностями. Казалось, она обладала необычайной силой, по крайней мере какое-то время.

Денег у нас было в обрез. Девочки знали, что так и будет. И ближе к концу первого года обучения они написали, что готовы полностью взять на себя расходы на обучение близнецов. Мама не стала отказываться. Она была очень благодарна, ведь теперь мы могли отдать их обеих в школу-интернат. Дом был совсем не приспособлен для детей из-за раздражительности и подавленности отца, а Эмми впала в нервное расстройство, что нас очень беспокоило.

Для них было лучше, когда их не было дома, а для нас — хуже. Джонни, конечно, тоже уезжал — он бывал дома только на каникулах; и не было ни проблеска света, который мог бы нам помочь.

Полагаю, ничто не могло так изменить меня, как тот второй год. Долгие, медленные месяцы тянулись один за другим, и ничто не могло их облегчить. Отцу становилось все хуже, и мы с матерью постоянно боялись, что напряжение станет невыносимым. Я чувствовал себя беспомощным, потому что мне не к кому было обратиться, некого было позвать на помощь! Казалось, это вытравило из меня все детские черты, убило всю чепуху и сделало жизнь такой ужасно реальной и серьезной!

И вот, наконец, случилось то, чего я боялась больше всего. Моя мать внезапно слегла и тяжело заболела.

Сначала я даже не вспоминала о Джульетте. Мы так привыкли жить в одиночестве, не имея возможности принимать друзей у себя, из-за состояния моего отца, что мне казалось, будто так и должно продолжаться. Не знаю, как прошла неделя. Мне приходилось ухаживать за матерью с помощью нашей единственной добродушной и очень глупой девочки, а также присматривать за отцом и стараться не дать ему впасть в полное отчаяние. Было немного утешительно видеть, что он обращается ко мне, когда не может обратиться к ней. Но ему было запрещено Он вошел в ее комнату, и я не смогла его выпроводить. От волнения ей стало хуже. Тогда она оказалась в опасности. В отчаянии я вдруг вспомнила о Джульетте и написала ей торопливое письмо, в котором рассказала, что происходит.

Она приехала самым первым поездом, раньше, чем я могла себе представить. И, о, какое же это было облегчение, когда я увидела ее входящей в дом с ее добрым, заботливым лицом и словами: «Рода, как же так вышло, что мне ничего не сказали?» Я просто бросилась в ее объятия, громко рыдая, а она обняла меня, поцеловала и прошептала:

«Бедное дитя. Но теперь все будет хорошо. Почему ты не телеграфировала мне раньше?»

Какая перемена произошла после ее приезда! Это невозможно описать словами. Казалось, вся семья изменилась, и все пошло как по маслу. Она сразу же послала за опытной сиделкой для моей матери, а за отцом ухаживала в основном сама и прекрасно с ним справлялась. Он всегда был против того, чтобы в доме кто-то жил, но к Джульетте он проникся симпатией с первого взгляда и даже не выказал ни малейшего раздражения при виде ее, хотя я ожидала ужасной бури, потому что написала ей без его разрешения. У Джульетты была такая спокойная, жизнерадостная и «сильная» манера держаться. Казалось бы, противоречивые советы, но каким-то образом они заставляли его поступать так, как было лучше для него самого.

Мама долго болела. Она так упорно боролась с душевным расстройством, что, когда оно наконец наступило, длилось оно несколько месяцев. И Джульетта не оставляла нас. Она говорила, что ее долг ясен и что тетя Джесси должна на какое-то время обойтись без нее. Джульетта не обращала внимания ни на то, что она делала, ни на то, сколько тратила на мою маму. Мы обеспечили ей все удобства, получили лучшие рекомендации и месяц за месяцем нанимали сиделку. Не знаю, во сколько это нам обошлось, но Джульетта никогда не позволяла нам чувствовать себя обремененными. Не могу сказать, как она справлялась, но у нее все получалось. Она сделала это весело и непринужденно и была рада снова оказаться с мамой. Тогда я как никогда остро осознала, каким эгоизмом было с моей стороны заставить ее покинуть дом, который она любила больше всего. И наконец я поняла, что она «любила» его больше всего и что моя мама значила для нее и Клариссы гораздо больше, чем тетя Джесси. Неудивительно. Но почему я не поняла этого раньше?

Когда она пришла к нам в трудную минуту, она отбросила все прошлое и ни разу не дала понять, что вспоминает о нем. В ее поведении не было ничего, что напоминало бы мне о том, как я с ней поступил. Однажды я сказал ей, как мне жаль. А она весело ответила:

«Ну что ж, теперь все в порядке, и мы наконец-то узнали друг друга. Не так ли?»

Шли месяцы, и моему отцу становилось все хуже, но по-другому. Раздражительность и беспокойство уже не были такими сильными, и на него навалилось какое-то бессилие, как будто у него случился небольшой инсульт, хотя, думаю, на самом деле это было не так, а все дело было в прогрессирующей болезни мозга. Его все сильнее трясло, он почти не мог ходить, а потом стал много спать и все реже мог поддерживать разговор. Он не мог собраться с мыслями, ничего не помнил и не мог следовать ни одной четкой идее.

К тому времени мы уже знали, что надежды на улучшение нет и что он будет неуклонно угасать до самого конца. Единственное, что нас утешало, — это то, что он стал спокойнее, не так сильно возбуждался. Он почти перестал испытывать ко мне неприязнь — если это слово вообще уместно — и позволял мне сидеть с ним столько, сколько я хотела. Постепенно он стал тихим и ласковым, почти как ребенок. И после этого он постепенно впал в состояние, когда не узнавал никого из нас, не мог внятно произнести ни слова, и за ним нужно было ухаживать, как за младенцем.

Когда он начал расти беспомощным, Джульетта настаивает на привлечении способны слуга за ним присматривать. Она сказала, что это убьет мою мать, чтобы повторите попытку что она сделала, и это было достаточно верно. Джульетта дала нас не было выбора, поэтому пришлось подчиниться. Когда мама была на самом деле многие гораздо лучше, Джульетта вернулась к тете Джесси, но вскоре она вернулся к нам и остался надолго. И дом всегда был похож на другое место. когда она проходила через парадную дверь.

О, эти глупые дни, когда я думал, что Джульетта против меня, и когда я хотел избавиться от нее почти любой ценой! О, каким же я был глупцом!

Что ж, я слишком подробно рассказываю о шести годах. Но они действительно показались мне долгими, хотя ни один из них не был таким невыносимым, как первые два.

Отцу постепенно становилось все хуже, и около года назад он тихо скончался. Никто из нас не хотел его удерживать. За несколько месяцев до конца он перестал узнавать нас, и мы все чувствовали, какой радостью для него должно было стать избавление от мучений, — особенно мама, потому что она любила его больше всех.

Дом в Бате оставался в нашем распоряжении еще почти год; и моя мать была слишком измотана и подавлена, чтобы поначалу думать о каких-либо переменах. Все, чего она хотела, — это тишины. Мы с ней месяцами не видели почти никого, кроме Джульетты, которая иногда приезжала к нам погостить.

Потом Кларисса навещала нас целую неделю и пыталась расшевелить. Она заявила, что такая жизнь не подходит нам обеим и что нам нужно уехать куда-нибудь и начать все сначала. Она напугала меня, сказав, что моя мама очень худая и что, если я не буду следить за ней, она совсем уйдет от нас.

«Твоя мама уже на три четверти ангел, Рода, — сказала она, — но мы пока не хотим, чтобы она стала ангелом полностью!»

Я не верю, что после смерти мы «превращаемся» в ангелов. Ангелы, безусловно, сильно отличаются от людей. Но люди часто говорят подобные вещи, и я перестал спорить с Клариссой. Какой в этом смысл?

Примерно в то же время тетя Мэриан написала нам примерно о том же. Она спросила, не думали ли мы о том, чтобы переехать в Уэйатфорд. На Хай-стрит, почти через дорогу, был свободен небольшой симпатичный домик с низкой арендной платой. Рядом была хорошая дневная школа, которая подошла бы для близнецов.

Кларисса и Джульетта обе ухватились за эту идею, и она мне совсем не пришлась не по душе. Я подумала, что было бы неплохо оказаться рядом с тетей Мэриан и, может быть, снова увидеться с Миллисент, хотя я давно ничего о ней не слышала. Наша переписка как-то сама собой сошла на нет много лет назад.

Итак, план был разработан, и все уладилось. А потом случилось нечто странное. Тетя Джесси объявила, что выходит замуж.

И это в ее-то возрасте!

Это должен был быть милый пожилой вдовец, которого она знала много лет. И Джулиет это очень заинтересовало. Сначала она рассмеялась, а потом заплакала и сказала, что у нее нет дома.

Мама сказала: «Дорогая моя!» — и замолчала.

И Джульетта прижалась к матери и прошептала:

«Примешь ли ты меня? Сможем ли мы снова жить вместе? Смогла бы Рода меня терпеть?»

«О, Джульетта! Если бы ты могла меня вынести!» — воскликнул я.

И это тоже было улажено менее чем за полчаса. Джульетта гостила у нас, когда мы узнали о помолвке тети Джесси.

Мы не стали сносить этот маленький домик, потому что он такой милый и необычный, стоит в таком красивом саду, а комнаты в нем очень просторные. Но Джульетта настояла на бесконечных улучшениях и даже пристроила дополнительное крыло из двух комнат.

Наконец мы приехали, и вот уже почти две недели мы здесь.

Я уместил все это в одну запись, хотя и не написал ее за один день, потому что это своего рода история последних шести лет.





изображение 033


ГЛАВА XVI.

О ПРОШЛОМ.


7 ноября, суббота.      
Мистер Фаррарс по-прежнему служит приходским священником в Уэйатфорде, а Миллисент по-прежнему живет с ним и до сих пор не замужем. Он выглядит примерно так же, как в нашу последнюю встречу, только поседел еще больше и стал сутулиться. А вот она выглядит — о, она стала намного старше! Некоторые девушки в двадцать семь лет еще совсем юные и девчоночьи, но Миллисент едва ли можно было назвать девчоночьей даже в двадцать; а сейчас она такая спокойная, серьезная и зрелая, что ее можно принять за женщину любого возраста.

У нее такое выражение лица, будто она через многое прошла, так или иначе. Интересно, так ли это. Интересно, прошла ли она через половину или четверть того, через что прошел я. Интересно, есть ли такое выражение на «моем» лице, а если нет, то почему.

С тех пор как я приехала сюда, ни разу не было упомянуто имя мистера Дервентуотера. И я как-то не решалась расспросить о нем. Я всегда краснею, когда не надо, и глупое чувство неловкости может заставить меня покраснеть, если я спрошу. Тогда люди могут подумать, что я не совсем забыла о своей глупой влюбленности. Я бы ни за что не хотела, чтобы кто-то так подумал.

Возможно, к этому времени он уже женат. Это вполне вероятно. Если бы он понял, что у него нет шансов заполучить Миллисент, он бы не стал ждать. Я помню, как думала, что он вполне мог бы подождать несколько лет, пока она не станет свободной, пока Эми не подрастет и не сможет вести хозяйство. Но мужчины не так любят ждать. И теперь я начинаю понимать, какое терпение потребовалось бы для такого ожидания, — ведь прошло уже шесть долгих лет. Кажется, я прожила половину жизни, а Миллисент теряет все Она уже не девочка, и ее лицо становится худым, невыразительным и выдает ее возраст; но Эми всего четырнадцать, она еще ребенок, в коротких платьях, резвая и беспечная.

Так что, осмелюсь сказать, я была к нему немного строга, полагая, что он вполне может подождать, не придавая этому значения. Конечно, все зависит от того, как сильно он любит Миллисент. Я имею в виду, что есть такая любовь, которая может ждать и будет ждать сколько угодно лет, лишь бы не потерять любимого человека. Но таких мужчин очень мало. Почему-то я не думаю, что мистер Дервентуотер — один из них.

Интересно, говорил ли он когда-нибудь с Миллисент? Просил ли он ее стать его женой, и отказала ли она ему? Или он понимал, что это безнадежно, и не сказал ни слова?

Что ж, полагаю, когда-нибудь что-нибудь о нем прольется, но только не от Миллисент. От Миллисент никогда ничего не прольется, и, кажется, она стала такой же сдержанной, как и в девические годы. Хотя я ее почти не видел. Мы оба немного стесняемся друг друга, не совсем понимая, как вести себя — как друзья или нет. Кажется, мы еще даже не назвали друг друга по имени, когда разговаривали.

Тетя Мэриан совсем не изменилась, ничуть не постарела и не выглядит ни на день старше. Она так рада, что мы все здесь, особенно моя мама. Для нее это как новая жизнь, говорит она, и я уверена, что это очень помогает маме.

Теперь близнецы снова дома, они ходят в дневную школу. В семь лет они были очень похожи. Но теперь, в тринадцать, они стали полными противоположностями. Эдди темноволосая, ее волосы так быстро потемнели, а у Эмми они по-прежнему светлые.

Эдди худенькая и бойкая, веселая и озорная, а Эмми застенчивая и нежная, довольно пухленькая и очень хорошенькая. Они и Эми Фаррарс сразу подружились.

Но мы с Миллисент всего лишь приятные знакомые. Мы иногда встречаемся, ведем себя вежливо и обходительно, но не более того. Мы не откровенничаем.

А почему бы и нет?

Сейчас Уэйатфорд не кажется мне скучным или особенно сонным. Полагаю, ничто не может быть особенно скучным после той жизни, которую мы прожили в Бате, где у нас не было друзей из-за состояния моего отца. Если бы у нас были старые друзья, мы бы не отказались от них, но заводить новых было совсем другое дело.

На этой неделе нам уже несколько раз звонили очень приятные люди, а дядя Бэзил и тетя Мэриан живут почти напротив наших ворот. Это всегда вызывает интерес.



28 ноября, четверг.      
Мы с Миллисент медленно сближаемся и с удовольствием обмениваемся идеями. Думаю, мы начинаем нравиться друг другу больше, чем когда-либо в прошлом.

Меня часто поражает ее спокойная сила характера, ее рассудительный взгляд на вещи и, что еще важнее, ее умственные способности. Поразительно, как много она успела прочитать за свою насыщенную жизнь. Но, в конце концов, читать или не читать — это во многом вопрос воли.

Миллисент говорит, что с пятнадцати лет она твердо решила не впадать в апатию, как многие девушки, которые из года в год не заглядывают ни в одну книгу, кроме романов. Чтение было ее отдушиной и источником радости. Даже в самые напряженные периоды она очень редко позволяла себе провести целый день без хотя бы четверти часа чтения. Все это, конечно, накапливается с годами.

Время от времени, когда она рассказывает о своей любимой книге, ее лицо светлеет, на щеках появляется румянец, и изможденный вид, присущий людям среднего возраста, исчезает. И тогда я ловлю себя на мысли, что если бы мистер Дервентуотер увидел ее в такой момент, он бы влюбился в нее как никогда.

Неужели он за это время забыл ее? И где он сейчас? С тех пор как я приехал в Уэйатфорд, ни один человек не упоминал его имени.

Его дядя, мистер Коллинз из Парка, умер два года назад, и поместье перешло к дальнему родственнику — не к тому, кого здесь любят. Так что, полагаю, визиты мистера Дервентуотера в Парк прекратятся.

Тем не менее, если бы он действительно хотел приехать в Уэйатфорд, он, конечно, мог бы это сделать. Ему точно никто бы не помешал.



4 декабря, среда.      
Наконец-то я что-то услышала, и от кого — от самой Миллисент!

Вчера днем мы были вместе. Я зашел к ней, чтобы выпить чаю. Она была одна. Мы сидели у камина, без лампы, наслаждаясь тишиной. В такие моменты можно говорить свободнее, чем при ярком свете. Огонь в камине догорал, и лица друг друга не было видно. Что-то заставило меня рассказать о своем визите в Уэйатфорд более шести лет назад. Я сказала Миллисент, что теперь часто думаю о том, какой ужасно неприятной девочкой она меня считала.

Миллисент помолчала и медленно ответила: «Нет, не то чтобы ужасно неприятная. Это слишком сильно сказано. Иногда, в определенном настроении, ты могла быть такой. Только ты была так уверена в себе...»

«Какой самонадеянный!»

«Полагаю, это была своего рода девичья гордыня».

«И — так отчаянно погружена в себя».

— Да, скорее так. Это был случай доминирования над самим собой — весь мир для себя, а себя — ни для кого другого.

— Но я этого не знала, Миллисент.

«Нет, конечно, нет. Девушки этого не знают, а если и знают, то не видят, насколько это непривлекательно».

Затем, без всякого умысла, я совершенно естественно сказал: «Я всегда считал, что в тот день, когда мы отправились на экскурсию, было бы правильно выбрать лучшее место в повозке, запряженной собаками, и уступить тебе другое».

«Почему это должно было быть лучшее место? — спросила она. — И почему ты не должен был его занять?»

— Ну конечно, это было лучшее решение! Любой бы так сказал. И у тебя было на это полное право, а у меня — нет. Я был просто чужаком.

«А что, если бы я не захотел ехать в повозке, запряжённой собаками?»

Я с сомнением посмотрел на неё.

«Мне предложили выбор, но я его не принял. Вы были вольны поступать так, как вам заблагорассудится».

«Я мог быть настолько эгоистичным, насколько мне хотелось».

Миллисент сидела, глядя на огонь, и вдруг помешала угли, так что вспыхнуло яркое пламя. Я не мог понять, что у нее на лице.

— Я вот думаю… можно вас кое о чем спросить? Не отвечайте, если не хотите. Я всегда ломал над этим голову, вспоминая тот день. Вы действительно были против или нет?

«Неужели я действительно против — чего именно?»

«Не кататься в собачьей повозке с мистером Дервентуотером и остальными?»

Последовал еще один, более продолжительный перерыв.

— Не понимаю, почему я не должна тебе рассказывать, — наконец сказала Миллисент. — Ты уже не ребенок. И, возможно… да, я возражала. Я очень сильно возражала против этого и против всего остального. Это было частью всей борьбы, частью боли. Такие времена нужно пережить, но это нелегко. А я была так молода, и мне некому было помочь».

«Я ничем не смог помочь».

— Нет, — и она с грустью посмотрела на меня. — Поначалу мне казалось, что ты можешь быть такой, как Рода, но это быстро прошло. Если бы ты тогда была такой, как сейчас, Рода…!

«Вместо того чтобы быть полностью погруженным в себя, как это было со мной!»

«Ну вот и всё», — ответила она.

— Но, Миллисент, у тебя же была тётя Мэриан.

«Я не мог с ней разговаривать. Она слишком хорошо его знала».

«И не было никакой возможности — почему он не мог подождать?»

«Я бы ни за что не согласилась».

«И я только усугубил твое положение!»

— Возможно, на какое-то время. — На ресницах Миллисент заблестели слезы. — Если бы это случилось раньше или позже! Но борьба, которая развернулась тогда, была такой тяжелой, тяжелее, чем кто-либо мог себе представить. Я пришла в себя, когда поняла, что он на самом деле имел в виду, чего я на самом деле хотела и что должна была сделать. Я знала, что меня не отпустят из дома на долгие годы. И хотя я твердила себе, что это невозможно, мне все равно было тяжело видеть, как ты его завоевываешь. Я думала, ты пытаешься отбить его у меня. Хоть я и знала, что должна его отпустить, я не знала, как поступить. Вот так. И все же ради него я должен был бы радоваться, если бы он мог заботиться о ком-то еще.

Я был поражен трепетом, который вызвали во мне эти тихие слова Миллисент . Значит, с моей стороны это была не просто фантазия! Она тоже думала, что он действительно "увлечен". И я— я была так уверена, что Я совершенно перестала заботиться; и все же эти слова заставили меня затрепетать всем телом . Какой абсурд! Как будто сейчас это имело значение!

«Но ему никогда не было дела ни до кого, кроме тебя».

Она слабо рассмеялась.

«Думаю, это чувство длилось много лет, но Эрнест очень ранимый. Его всегда легко покоряет красивое лицо. Пожалуй, стоит сказать «покояло».»

«Где он сейчас?»

«За границей. Когда он понял, что ситуация безнадежна, он сказал, что больше не может выносить Англию. В банке к нему отнеслись с большим пониманием — это были старые друзья его семьи. Они нашли ему должность на континенте на три года. Полагаю, эти три года могут растянуться на неопределенный срок».

«Когда он уехал?»

«Почти четыре года назад. Я давно ничего о нем не слышал.»

«Значит, он все-таки сказал тебе что-то! Я не права, что спрашиваю?»

«Нет, я не против рассказать вам сейчас. Он признался и даже предложил подождать сколько угодно. Разумеется, я не согласилась. Я оставила его в полной свободе, и через год он обручился».

«Миллисент!» — я чуть не выкрикнула это имя.

«Почему бы и нет? Он не питал ко мне никаких чувств. И, как я уже сказал, он был впечатлительным».

«И он был женат!»

— Нет. Она умерла от лихорадки за три недели до свадьбы. Бедняжка!

«С тех пор ему так и не удалось найти себе кого-то другого?»

— Не знаю. В последнее время я ничего о нем не слышал.

— И, Миллисент, тебе все равно! — удивленно воскликнула я. — Тебе правда все равно!

Она повернулась ко мне и медленно заговорила. «Есть разные способы проявлять заботу. Мой жизненный путь всегда был ясен. Но есть потери, которые никогда не перестанут быть потерями, и проблемы, которые никогда не исчезнут. Разве ты не понимаешь? Думаю, это рано лишило меня девичества. Но у меня остались работа и счастье». И если бы это не было угодно Богу, то не было бы угодно и мне. Я совершенно доволен. Думаю, нам больше не нужно об этом говорить.

«А вдруг он придёт снова!»

«Предположим, что звезды упали! — ответила она с улыбкой. — Он еще молод, а я уже не первой молодости, мне скорее тридцать семь, чем двадцать семь!»

«О нет!» — невольно вырвалось у меня, хотя я уже говорила это себе.

Миллисент не позволила мне пойти дальше. Она заговорила о другом. Его имя больше не упоминалось. Я знаю, что сейчас мне не позволят поднимать эту тему, и я должна делать то, что она хочет. Но я все равно удивляюсь: неужели он совсем забыл Миллисент?



изображение 034




изображение 035


ГЛАВА XVII.

Мудрые слова и неразумные поступки.


10 февраля, понедельник.      
Зима выдалась очень холодной, а Эмми такая хрупкая, что мы постоянно за нее переживаем. Адди же — само здоровье. Если бы не Эмми, у нас бы сейчас почти не было забот. Конечно, нам есть о чем грустить, оглядываясь назад, но в нашем маленьком доме очень уютно, и мы заводим приятных друзей. Моя мама уже много лет не выглядела такой здоровой. Единственная, о ком мы беспокоимся, — это Эмми, и она как раз из тех, за кого мы можем беспокоиться больше всего. Она такая милая, очаровательная и бескорыстная. Все любят Эмми.

Неужели всегда должно что-то быть: всегда какая-то тень в том или ином направлении, всегда какая-то тяжесть, никогда — полная свобода? Я задал этот вопрос Миллисент — возможно, с некоторым нетерпением, потому что я действительно был нетерпелив.

«Идеальное место»? Нет. Здесь не все должно быть идеально.

«Иногда хочется немного отдохнуть».

«Но это не наш отдых, — тихо ответила она. — Отдохнем когда-нибудь, но не здесь и не сейчас. Сейчас время борьбы, время подготовки».

Вот что чувствуют она, и мама, и тетя Мэриан. Но хотя за последние несколько лет я многому научилась, я почему-то все еще не чувствую себя перелетной птицей. Возможно, я слишком сильно люблю эту жизнь. Она так много для меня значит, что я всегда хочу большего, всегда стремлюсь к совершенству. Я прекрасно понимаю, что в этом мире совершенства не найти, что для меня это было бы плохо, потому что тогда я перестала бы смотреть вверх, вперед и дальше. И все же я жажду этого.

Обучение происходит медленно, шаг за шагом. Со временем я узнаю больше. Возможно, я научусь чувствовать то же, что и мама. Нельзя заставить себя думать по-другому. Можно только желать учиться.

И я полагаю, что обучение часто проходит через страдания. Я полагаю, что так и должно быть. Есть вещи, которые невозможно усвоить никаким другим способом, кроме как через трудности, напряжение и потери.

Для наших героев должны быть сформированы, что я знаю. И он должен быть за счет давления, так же, как Поттер прижимает глины в формы с руки. Если бы не было давления, не было бы красивых форм. Я полагаю, что все мы постепенно формируемся с помощью прикосновения здесь, веса там, иногда внезапного резкого удара. На протяжении всей нашей жизни на земле мы постепенно формируемся и становимся пригодными для жизни мало-помалу.

Да, теперь я это понимаю. И я также понимаю, что нужна самодисциплина, нужно научиться владеть собой, иногда нужно говорить себе «нет», даже когда в этом нет необходимости, чтобы у вас хватило сил сказать «нет» по-настоящему, когда это «необходимо». И я вижу, что, если мы не будем этого делать, если мы не будем упорно бороться за то, чтобы стать хозяевами самих себя, нас придется взять в ежовые рукавицы и жестко проучить за те недостатки, от которых мы могли бы избавиться с помощью самодисциплины.

Я вижу все это в себе. Я видел, как из-за того, что я поддавался слабостям, они становились слишком сильными, и мне было трудно их преодолеть. А потом я ощутил на себе суровую дисциплину. Я понимал, что это необходимо, но часто не хотел этого делать. Иногда и сейчас я не хочу этого делать.

Одно дело — понимать, что тебе нужно неприятное лекарство, и совсем другое — быть готовым его принять, а тем более принять с радостью.

Полагаю, с годами это тоже становится проще.



16 февраля, воскресенье.      
Мне пришла в голову еще одна мысль о жизненных трудностях и перипетиях.

Часто кажется, что все перевернуто с ног на голову, все в таком беспорядке, что и представить себе нельзя. И тогда возникает искушение задаться вопросом, почему так происходит, почему Бог не вмешается и не устроит все по-другому, не сделает все гладко и ровно для нас. Если бы Он любил нас, то, конечно, мог бы, конечно, «сделал бы», ведь для Него это так просто.

И все же, возможно, именно потому, что Он так сильно нас любит, Он не исправляет ситуацию. Возможно, именно потому, что их несовершенство необходимо — возможно, для испытания, возможно, чтобы раскрыть в нас что-то такое, что нельзя раскрыть никаким другим способом, — совершенно точно, «никак нельзя»!

Я часто вспоминаю наш с Миллисент разговор, состоявшийся много лет назад. Она сказала мне, что невозможно быть терпеливым, если нет чего-то, что могло бы вызвать нетерпение. Она сказала, что если бы в жизни все было гладко и все шло так, как хочется, то можно было бы чувствовать себя комфортно, быть довольным и добродушным, но не терпеливым. Потому что терпение — это выдержка, а выдержка — это то, что нужно пережить.

Тогда я не до конца это осознавал, но теперь понимаю. Терпение — это активная, а не пассивная добродетель. Это значит противостоять трудностям, а зачастую и упорно бороться.

Полагаю, то же самое можно сказать и о других аспектах. Невозможно быть по-настоящему добродушным, если нет чего-то, что нужно преодолеть, что естественным образом могло бы сделать человека раздражительным; невозможно быть по-настоящему храбрым, если нет чего-то, что нужно преодолеть, что естественным образом могло бы сделать человека трусливым; невозможно быть по-настоящему самоотверженным, если нет чего-то, от чего нужно отказаться, что приносило бы удовольствие самому себе; невозможно быть по-настоящему победителем, если не было какой-то борьбы.

Сегодняшняя проповедь мистера Фаррарса натолкнула меня на такие мысли. Он говорил о жизни нашего Господа на земле и о том, что испытания, искушения и горести, выпавшие на Его долю, были, если можно так выразиться, отчасти направлены на совершенствование Его человеческого облика. Он стал совершенным через страдания. Все это пробуждало или развивало в Нем те совершенства, которые были «в Нем», но не могли проявиться иначе.

И мистер Фаррарс сказал, что в каждом из нас могут быть «зародыши» терпения, самообладания, самопожертвования, заложенные в нас Богом; но только благодаря действию, борьбе с противоположными тенденциями эти зародыши могут развиться в активную жизнь и стать заметными для всех вокруг.

Для меня это прекрасная мысль: каждое испытание, любое противодействие, любое искушение, которые могут возникнуть, на самом деле призваны помочь нам подняться на Небеса. Каждое движение в неверном направлении на самом деле дает возможность сделать шаг в правильном направлении.

Если бы только я мог всегда держать его перед глазами! Кажется, теперь я понимаю, что имел в виду мистер Фаррарс, но впечатления так быстро стираются. Сегодня я чувствую, что для меня было бы хуже всего на свете, если бы моя жизнь стала гладкой, спокойной и беззаботной. Но завтра, скорее всего, я снова начну беспокоиться и расстраиваться, потому что жизнь «не может» быть легкой и беззаботной.



16 марта, воскресенье.      
Я перечитал последнюю запись и серьезно над ней поразмыслил. По воскресеньям я, если есть возможность, стараюсь выделить себе час или хотя бы полчаса, чтобы спокойно почитать и подумать в одиночестве.

То, что я написал в тот день, было правдой.

Эта жизнь — лишь порог великой жизни за ее пределами. Да, это так. Это всего лишь время подготовки, время испытаний, время обучения. И на самом деле не имеет никакого значения, есть ли у нас то, чего мы хотим, или нет. Важно лишь то, делаем ли мы именно то, что нам предназначено, исполняем ли мы волю Бога и позволяем ли Ему беспрепятственно действовать в нас.

Вот в чем главное: не мешаем ли мы Ему делать то, что Он хотел бы делать в нас, с нами и через нас.

Некоторых людей очень волнует, удобно ли им. Часто можно услышать, как они оправдываются: «О, я не люблю, когда мне неудобно!» Но разве это не ребячество? Что значит, удобно нам или нет, если мы поступаем правильно, а не просто потакаем своим желаниям?

Вот что нужно чувствовать, и я думаю, что именно так я и отношусь к этому вопросу в целом, абстрактно. Но когда абстрактное переходит в конкретное, когда речь идет не об общем вопросе, а о том, делать или не делать что-то конкретное, я, как и другие люди, могу потерпеть неудачу.

Ибо угождать Богу — значит отрекаться от себя, забывать о себе, смиряться! А это самое трудное.

Слово «самоуничижение», кажется, идеально описывает мою мать и Миллисент. Мама всегда была готова «самоуничижиться» ради других, особенно ради мужа и детей. Миллисент живет совсем по-другому, но тоже в духе самоуничижения. И та, и другая прекрасны.

В этот день, я принял резолюцию, чтобы сделать это мой принцип жизни: жить для счастья других; быть легкомысленным ли я комфортно или нет, так что только я выполняю божью волю; стремиться к дух самоуничижения, до сих пор как приятно само идет; принять счастье, когда оно приходит, прямо из рук Бога, готов в любой момент отпустить; взять печали, когда она приходит, в то же пути, прямо с его стороны, желать, чтобы он оставался так долго, как он пожелает.

Сама мысль о такой жизни — это как краткий взгляд в потусторонний мир.

В настоящее время я не вижу какого-либо «великого» способа, с помощью которого я мог бы пожертвовать собой ради других. Но я должен попытаться найти что-то небольшое. И, возможно, это станет подготовкой к чему-то большему в будущем.

18 марта, вторник.      
Это непросто! Я думала, будет намного проще. Как же часто наши планы рушатся! Но я намерена бороться.



19 марта, среда.      
Кларисса хочет, чтобы я поскорее провела с ней месяц в городе. Она не очень хорошо себя чувствует, а мистер Гриффит — почему-то я никак не могу называть его «Джон», хотя он мой кузен, — должен уехать за границу. Кларисса не любит оставлять детей одних, к тому же она чувствует себя не в своей тарелке из-за путешествия. Поэтому она просит меня составить ей компанию, и я с радостью соглашаюсь. Я поеду с ней перед самой Пасхой.



21 апреля, понедельник.      
Я здесь уже почти две недели.

Кларисса — очаровательная хозяйка. Я и не подозревал, какая она милая. За все эти годы я останавливался у нее всего дважды, на три-четыре дня, а в последний раз — два года назад. Теперь мы с ней подходим друг другу гораздо больше.

Она такая красавица, что я ею горжусь. Она обо всем думает и делает все, чтобы доставить людям удовольствие.

Она не очень сильная и быстро устает, но нашла друзей, которые ее возят. Последние несколько дней были очень насыщенными. Мне совсем не хочется ее оставлять, ведь я здесь, чтобы быть ей компаньоном. Но она не оставляет мне выбора.



22 апреля, вторник.      
Сегодня произошло нечто неожиданное!

После обеда я осталась одна в гостиной. Кларисса пошла прилечь. Дети ушли на прогулку, а я провела на улице все утро, так что собиралась провести часть дня в помещении. И вдруг, когда я уютно устроилась в уголке дивана с книгой и работой, дверь открылась и Ричардс объявил:

— Мистер Дервентуотер!

Не думаю, что я покраснела. Не думаю, что в тот момент я испытывала какие-то особые чувства, кроме разве что недоумения. Я встала, и в комнату вошел мистер Дервентуотер, поклонившись мне.

И Ричардс, взглянув на меня, сказал:

— Я передам миссис Гриффит, сэр. Кажется, она наверху.

«Миссис Гриффит пошла прилечь», — довольно глупо сказала я. Кларисса терпеть не может, когда кто-то суетится вокруг ее здоровья.

Я заметил, как сильно он изменился — стал старше и тоньше, загорелее и серьезнее. Кроме того, в те дни у него не было бороды, а теперь она у него есть. Если бы я не услышал имя, я вряд ли на первый взгляд узнала его. И я, пожалуй, еще более измененным. Люди часто скажи мне, как сильно я изменилась.

— Пожалуйста, ни в коем случае не беспокойте миссис Гриффит. Я оставлю свою визитку и позвоню еще раз, — серьезно сказал мистер Дервентуотер.

Но Ричардс понимал, что не стоит прислушиваться к подобным предложениям.



изображение 036
Дверь открылась, и
Ричардс объявил: «Мистер Дервентуотер!»


Мы остались наедине, и он бросил на меня очень озадаченный взгляд, как будто смутно осознавая, что мы должны быть знакомы. Я не стал ему помогать. Я сел, предложил ему сделать то же самое и небрежно заметил: «Давненько мы с вами не виделись. Какой сегодня холодный ветер».

— Очень холодно. Да, прошу прощения, я был уверен, что уже видел вас здесь.

— Сюда! Нет, думаю, не стоит.

— Тогда в другом месте.

— Давным-давно, когда я был ребенком. Ты меня, конечно, не помнишь. И я бы тебя не узнал, если бы не твое имя.

— Значит, мы должны были встретиться в…

Он сделал паузу, по-прежнему в темноте, надеясь, что я назову имя.

Вместо этого я лишь сказал:

— Да.

Это было уже слишком для его самообладания, и на его лице появилась улыбка — та самая старая добрая улыбка, которая покорила мое детское сердце много лет назад.

«И вы какое-то время жили за границей, не так ли — несколько лет?» — спросил я.

«Несколько лет; домой приезжаю только на несколько недель».

«Индия или Китай?» — хотя я знал, что ни то, ни другое.

«Нет ничего интереснее континента».

«Как скучно! Хотелось бы хоть раз побывать в новом уголке мира».

Затем появилась Кларисса. Она по-дружески поздоровалась с ним и представила бы меня, но я заметил, что мы с ним уже встречались. Это ее остановило, к его большому разочарованию, как мне кажется.

Кларисса, очевидно, не помнила один небольшой эпизод из моей жизни. Возможно, она даже не слышала о нем.

Я вернулся к работе и слушал, как они разговаривают. Оказалось, что мистер Гриффит каким-то образом связан с банком, в котором работает мистер Дервентуотер. Я этого не знал.

Судя по всему, Кларисса время от времени виделась с ним, когда он приезжал домой, но нечасто и ненадолго. Они болтали о пустяках; и мистер Дервентуотер с сожалением узнал, что не сможет увидеться с мистером Гриффитом; а Кларисса спросила, не придет ли он на ужин в пятницу.

Вскоре она повернулась ко мне, что-то сказала и назвала мое имя. Почти тут же она снова обратилась к нему, упомянув, что «моя кузина, мисс Фрит», всю неделю осматривала достопримечательности. Мне кажется, она заметила его замешательство и была более склонна помочь ему, чем я.

На его лице промелькнуло понимание, и я понял, что он изучает меня. Он несколько раз посмотрел на меня.

Кларисса вышла, чтобы найти письмо своего мужа, в котором содержалась информация, необходимая мистеру Дервентуотеру. Когда дверь за ней закрылась, он как бы невзначай произнес:

— Да, теперь я вспомнил. Это было в Уэйатфорде. — Я вопросительно посмотрел на него. — Разве я не имел удовольствия познакомиться с вами много лет назад в Уэйатфорде?

«Когда я был ребёнком, там жил мистер Дервентуотер».

«И, несомненно, была некая мисс Рода Фрит, если только моя память меня не подводит».

Ни один из нас не мог удержаться от смеха. Я давно упустил из виду гнев, который я когда-то испытывал по отношению к нему. "Я", которое было так глубоко ранено тогда, кажется совсем другим человеком, чем это настоящее "я"; и Я не за особой симпатии с ней. Конечно, "его" действий не особенно красивым, но он был молод; и, конечно, я заслужил это все.

«Теперь мой дом в Уэйатфорде».

— Да, это так! — его лицо снова озарилось.

«Мы поехали туда, чтобы быть поближе к моей тете, миссис Рамзи».

— Ах! В те времена она была моей близкой подругой. Боюсь, наша переписка в последнее время сошла на нет. А она все такая же? Было бы приятно увидеть ее снова.

«Почему бы и нет?»

«Почему бы не поехать в Уэйатфорд? Я порвал все связи с этим местом. Парк в руках незнакомцев».

«Старые связи не должны рваться, если они чего-то стоят».

«Нет, я считаю, что ты прав. Иногда сила обстоятельств оказывается слишком велика, чтобы ей противостоять».

На его лице появилось довольно грустное выражение, которого я никогда не видел в прежние времена.

Стоит ли мне говорить о Миллисент? Нет, подумала я, не стоит, пока он сам не упомянет ее. Он мог бы это сделать, если бы захотел. Но между прошлым и настоящим лежит история, начавшаяся и закончившаяся. Я прекрасно понимала, что на месте Миллисент вряд ли смогла бы простить того, кто по ошибке назвал бы его моим именем. Если кто-то и должен был упомянуть ее, то только он сам.

«Вы надолго здесь задержитесь — я имею в виду, в этом доме?» — спросил он.

Вопрос прозвучал резко, даже неожиданно для него, подумал я. В последние дни он не был таким резким.

«Я приехал на месяц, а пробыл здесь уже две недели. Я не знаю, сколько еще продлится мой визит».

«Тогда я снова тебя увижу. И ты, возможно, расскажешь мне все о своих старых друзьях».

Имел ли он в виду Миллисент? Он произнес эти слова торопливо, потому что дверь открылась, и, казалось, он не хотел, чтобы Кларисса его услышала. Когда она вошла, он встал, и ничто не могло заставить его сесть. Кларисса зачитала вслух предложение из письма мужа, в котором содержалась нужная информация, и после этого он исчез.

Полагаю, неожиданная встреча немного выбила его из колеи, пробудив старые воспоминания. Правда, между ними была другая девушка, и он переживал из-за ее потери. На какое-то время он, должно быть, совсем забыл Миллисент. Но, возможно, теперь он снова захочет вспомнить о ней. Почему бы и нет? Так ему будет только лучше.

Что ж, в пятницу он будет здесь на ужине, и я с ним увижусь. Кларисса хочет, чтобы он меня принял, она сама так сказала. У него будет достаточно времени, чтобы расспросить о старых друзьях, в том числе о Миллисент, если он захочет.



23 апреля, среда.      
Кларисса приглашает на ужин в пятницу еще троих друзей, чтобы нас было полдюжины — приятная компания.

Сегодня утром мы заходили в магазин, и она заказала мне новое вечернее платье за свой счет. Оно из очень мягкого белого крепа, с красивыми черными лентами. Его отправят домой к пятничному вечеру.

Кларисса говорит, что в этом платье я буду выглядеть лучше всего, и она заставила меня изменить прическу. Она говорит, что я стала совсем другой.

И, конечно, это приятно слышать. Приятно, когда на тебя приятно смотрят. Я спросил ее, не считала ли она когда-нибудь мое лицо «кошачьим».

«В прежние времена — да, несомненно. Сейчас мне так не кажется», — ответила она.

В любом случае я бы хотел выглядеть в пятницу на все сто.

Не то чтобы это имело значение — правда! Я должна думать о Миллисент, а не о себе.



25 апреля, пятница, вторая половина дня.      
Платье пришло, и оно просто великолепное. У меня никогда в жизни не было ничего настолько красивого. Оно черно-белое, не слишком вычурное для тихого званого ужина, но сшито так изящно и идеально сидит.

Конечно, я примерила его, чтобы убедиться, что все в порядке. Кларисса обошла меня, улыбнулась и сказала: «Да, сойдет. Сойдет, еще как сойдет».

«Это действительно красиво», — сказала я.

«И ты в нем очень хороша, да, очень хороша. Я не льщу тебе, моя дорогая. Некоторые люди хорошо смотрятся в чем угодно, но ты не из их числа. Но, конечно, ты стоишь того, чтобы немного повозиться с прической».

Я был рад это услышать. Но какое мне до этого дело? Действительно ли это важно? — я имею в виду конкретно этот случай.





изображение 037


ГЛАВА XVIII.

НЕВОЗМОЖНО!


26 апреля, суббота.      
Вчерашний вечер был одним из самых счастливых в моей жизни.

Кларисса пригласила двоюродных брата и сестру своего мужа, мистера и миссис Джеймс Джервис, а также старого генерала Монка. Итого нас было шестеро. Мистеру Джервису, конечно же, пришлось взять ее с собой, генерал Монк составил пару миссис Джервис, а мистер Дервентуотер, естественно, достался мне.

Я не думаю, что это было «естественно». Я считаю, что Кларисса сделала это нарочно. Но в любом случае это было очень мило.

Кажется, она очень рада, что я встретила в ее доме старого знакомого. Она говорит, что он очень приятный человек и настоящий джентльмен, с хорошими связями и перспективами. Я почти боюсь, что у нее в голове зародилось какое-то представление о том, что он может воспылать ко мне страстью, а это, конечно, совершенно исключено.

Вполне! Полностью! Абсолютно! Об этом не может быть и речи! Ибо, хотя я не могу точно сказать этого Клариссе, мне кажется, что он почти принадлежит Миллисент. На самом деле я не имею в виду, что он принадлежит ей, но только то, что, насколько я понимаю, у нее есть своего рода преимущественное право. Он может по-прежнему хотеть жениться на Миллисент, а может и не хотеть. Я знаю только, что до сих пор все могло быть не так уж безнадежно. И я знаю, что он ей небезразличен. И что я мог бы встать между ними — здесь, вне ее поля зрения и досягаемости, — если бы это было возможно, а это не так. Я хотел этого, чего на самом деле не хотел, — чтобы я встал между ними и сделал ее положение совершенно безнадежным! О, это было бы слишком низко, слишком подло и отвратительно.

Что я о нем знаю? Я... ну, я видела его всего несколько раз, много лет назад, когда была почти ребенком. А Миллисент знает его почти всю жизнь.

Такое невозможно. Это было бы немыслимо.

Нет ничего сложного в том, чтобы сказать все это, учитывая сложившуюся ситуацию. Мы с ним всего лишь случайные знакомые. Я ему безразлична, в том смысле, что он не испытывает ко мне никаких чувств. А я полностью избавилась от своих детских переживаний. Ему нравится видеться со мной, потому что я напоминаю ему о тех старых временах и о Миллисент. А мне нравится видеться с ним, потому что… о, потому что он тоже напоминает мне о моих детских годах и потому что он такой приятный человек. И всегда приятно знакомиться с приятными людьми. Но не более того. Ничего больше «не могло» быть.

Я хочу сказать, что в каком-то смысле это невозможно. Возможно, если бы я захотела приложить усилия, со временем я могла бы понравиться ему чуть больше, чем просто как знакомая. Я не могу быть уверена. Это всего лишь «возможно». Но когда я рядом с ним, у меня возникает странное чувство, что, если бы я захотела, я могла бы вызвать в нем симпатию. Скорее всего, это всего лишь плод моего воображения. Возможно, это даже похоже на мои глупые фантазии в те времена, когда он все время смеялся надо мной и называл нелепым самовлюбленным ребенком.

И все же дело было не только в этом. Миллисент показалось, что он был немного растроган. А Миллисент должна была бы знать, если бы кто-то был растроган. Тетя Мэриан думала так же, а тетя Мэриан редко ошибается.

В любом случае я не собираюсь утруждать себя. Зачем мне это? Какой в этом смысл? Если у меня ничего не получится, я буду чувствовать себя ничтожеством, а если получится, это будет несправедливо по отношению к Миллисент. Кроме того, я не хочу, чтобы у меня получилось. Это было бы неправильно. Все эти годы она была храброй, терпеливой и доброй. У меня такое чувство, будто я здесь только для того, чтобы защищать ее интересы.

Что, если бы мне удалось снова направить его мысли в ее сторону? Предположим, что он ее забыл.

Почему бы и нет? Конечно, я должен быть осторожен, но почему бы и нет? Я уже кое-что предпринял и намерен продолжать.

До того как они пришли вчера вечером, я твердо решил вообще не упоминать о Миллисент, если только мистер Дервентуотер сам не заговорит о ней. Но почему-то я не сдержал своего обещания. Было ли это разумно или неразумно? Обстоятельства иногда меняют ситуацию — я имею в виду, что обстоятельства меняются, и тогда ситуация меняется. Кроме того, я нарушил свое обещание, сам того не желая.

Мистер Дервентуотер приехал раньше всех. И когда я вышла вперед, на его лице отразилось удивление, как будто он на мгновение забыл, кто я такая. Я не могла не обрадоваться, потому что это было похоже на восхищение. Как глупо радоваться, ведь дело было в моей одежде, а не во мне самой. И пока он разговаривал с Клариссой, его взгляд то и дело с любопытством обращался в мою сторону, и мне это снова было приятно, хотя я прекрасно понимала, чего все это стоит. На мне было очень красивое платье, которое мне шло; и он питает слабость к красивым вещам. Это было началом и концом его восхищения; но я все равно был рад.

Следующим прибыл генерал, затем мистер и миссис Джервис. Объявили, что ужин готов, и мы все пошли в столовую.

Генерал Монк довольно глухой, и он рассчитывает, что все внимание, которое Миссис Джервис пришлось уступить. Если она поворачивалась, чтобы поговорить с кем-нибудь еще через стол , он не мог расслышать, что она сказала, и продолжал повторять: "Э? Что? Прошу прощения. Кто это был? Что это было?" Пока она не выросла надоело отвечать. Поэтому она все свое внимание сосредоточивать на нем, и мы упал в три дуэта разговоров.

А потом, когда все попытки завязать разговор сошли на нет, мистер Дервентуотер заметил: «Я почти не удивлен, что не узнал вас на днях». И я сразу понял, что он вспоминает былые времена.

«Почему?» — спросила я. И, поскольку он не ответил, я продолжила: «О, конечно, девочки сильно меняются, когда вырастают.»

«Кому-то больше, кому-то меньше. В оправдание собственной глупости могу сказать, что в вашем случае это «больше»?»

Мне отчаянно хотелось спросить: «У меня все еще кошачье выражение лица?» Но это было бы неуместно.

«А теперь расскажи мне, пожалуйста, обо всех своих старых друзьях».

И я выложил ему целую кучу подробностей. Сначала о своих дяде и тете, а потом о множестве других людей, которых, как я знал, он знал. Ему не было дела ни до кого из них, кроме тети Мэриан, и я это тоже знал. Но он вежливо слушал и пытался изобразить интерес.

— Кто-нибудь ещё? — спросил я.

Он взял себе блюдо, которое стояло рядом, и предположил: «Вы еще не упомянули мистера Фаррарса».

«Разве вы не поддерживаете с ним переписку?»

«Боюсь, я был небрежен. Мы давно не обменивались письмами».

Я рассказала ему все, что знала о мистере Фаррарсе. А потом, начиная с младшего мальчика, я по очереди описала всех детей, более или менее подробно, и рассказала, что делает каждый из них и какие планы у мистера Фаррарса на каждого из них. Я умолчала только об Эми и не стала рассказывать о Джеке.

«Спасибо за мужскую точку зрения на этот вопрос, — сказал он с искоркой в глазах. — И...»

"Эми взрослеет. Она все еще ребенок, но скоро станет женщиной. Некрасивой — о, нет, она никогда ею не будет. Никто из них им не является; и никто из них никогда не был, кроме Миллисент."

Ее имя вырвалось у меня случайно, и на этом все было кончено. И вдруг я словно увидела себя — девушку с самодовольным, как у кошечки, лицом, — которая спрашивает его, считает ли он Миллисент хорошенькой. И мне показалось, что я снова слышу его тихий смешок.

Но теперь он не смеялся. Он пристально смотрел на скатерть. Когда я замолчала, он медленно повторил: «Кроме Миллисент — да».

— Я не хочу сказать, что она была красавицей. У нее было скорее интересное лицо. — И я разозлилась на себя за то, что сказала «было», а не «есть». Это слово, похоже, поразило его. Он поднял на меня удивленный взгляд и сказал: — Но она...

На его лице застыло странное выражение: оно стало бледным, как от страха.

«Часто можно найти интересное лицо, которое на самом деле не является красивым. И я уверен, что Миллисент именно такая».

Взгляд тут же исчез, и я понял, что он имел в виду под моим «было».

«Мы с Миллисент стали гораздо больше понимать друг друга — как в старые добрые времена».

«О, конечно!» — был единственный ответ.

«И я снова прихожу к тому же выводу, что и тогда. Я начинаю думать, что в мире нет никого, кто был бы так похож на Миллисент».

Он сказал что-то вроде «О, да, конечно!» или «Нет, конечно!» под своими усами. Я так и не понял, что именно.

Я почувствовал, что он меня провоцирует. И все же, что еще он мог сказать? Он отказался от нее и с тех пор был практически женат. С чего бы ему испытывать к ней какой-то особый интерес, а ей — к нему? На самом деле с его стороны было бы большой наглостью ожидать, что она будет испытывать к нему те же чувства, что и раньше. Но я, которая знаю, как обстоят дела на самом деле, хочу видеть в нем признаки того, что он ее не забыл.

Мы больше не говорили о Миллисент. Ее имя больше не упоминалось. Я не могла заставить его говорить о ней. Мы долго беседовали на разные темы. А когда позже в гостиную вошли джентльмены, он снова подошел ко мне и продолжил разговор.

Он, конечно, умеет быть очень милым. Сейчас я уже не так удивлена, как раньше, тем, с каким восхищением он относился ко мне все эти годы. Не то чтобы он восхищает меня «сейчас»! Я стала старше и повидала больше. Но он, безусловно, приятный человек, и я получила огромное удовольствие от вечера.

Как жаль, что бедняжки Миллисент здесь нет. Интересно, как бы они сейчас смотрелись вместе.

Что ж, когда я снова с ним встречусь, я сделаю для нее все, что в моих силах. Теперь, когда мы заговорили о ней, будет легко снова поднять эту тему. Я расскажу ему, какой была ее семейная жизнь. Он должен это понять.

Это был восхитительный вечер, и я долго не мог уснуть, размышляя обо всем этом. Я не могу с уверенностью сказать, угасла ли его прежняя любовь к Миллисент или все еще жива и однажды может вспыхнуть с новой силой. Не думаю, что он сам смог бы ответить на этот вопрос. Конечно, ему очень хотелось узнать о ней. И когда он на мгновение подумал, что я имею в виду ее смерть, он пришел в ужас, как и любой другой на его месте, узнав, что кто-то, кого он очень любил, умер.

Это наверняка означает, что она ему по-прежнему небезразлична. Люди не испытывают таких чувств по поводу смерти просто знакомого или даже близкого друга.



29 апреля, вторник.      
Понедельник — день, когда Кларисса «дома», и незадолго до чая в гостиную вошел мистер Дервентуотер. Я не знала, что она сообщила ему об этом дне, но, похоже, она это сделала и попросила его прийти, если он не против.

Полагаю, он действительно был расположен к этому; во всяком случае, он пришел и пробыл у нас больше часа, и был очень дружелюбен. Почему-то мне не удалось упомянуть имя Миллисент.

Я думала, он пробудет в Лондоне всего несколько дней, но, должно быть, я ошиблась. Кларисса пригласила его на обед в четверг, а потом мы собирались поехать в Кью. Он не стал отказываться.



2 мая, пятница.      
Вчера утром Клариссе было нездоровится, но она и слышать не хотела о том, чтобы отказаться от поездки в Кью. Она послала за маленькой мисс Сплайс, своей бывшей гувернанткой, которая живет неподалеку. Это добрая пожилая женщина, немногословная, но всегда готовая пожертвовать собой ради Клариссы. И она поехала с нами в Кью, с мистером Дервентуотером и со мной.

Мне следовало бы сожалеть о том, что Кларисса не смогла разделить это удовольствие, но почему-то мне совсем не было жаль. Если бы Кларисса была здесь, мистер Дервентуотер наверняка уделил бы ей много внимания. Мисс Сплайс, похоже, не нуждалась в чужом внимании. Ей нечего было сказать, и, очевидно, ей больше всего нравилось, когда ее оставляли в покое, чтобы она могла наслаждаться рекой и видами. Мы постоянно оставляли ее позади или теряли из виду. Но она, казалось, не возражала и всегда спокойно появлялась в нужный момент.

Это был такой прекрасный день! Я и представить себе не могла, какое это чудесное место — Кью.

Не то чтобы я много узнал о разных видах чужеземных растений. Времени, казалось, не хватало, нам было о чем поговорить.

С одними людьми можно разговаривать так, как не поговоришь с другими. И мистер Дервентуотер — один из таких людей. Он такой внимательный, вежливый и добрый, и ему так интересно все, что ты говоришь. В те старые добрые времена он был милым, но сейчас он стал еще милее.

И я поговорил с ним о Миллисент - очень долго. Я был полон решимости. что я это сделаю. Мы нашли место под деревом; и мисс Сплайс задремала. удобно устроившись, она уснула; и я подумал, что это хорошая возможность. Я как—то упомянул имя Миллисент, сам не знаю как, и начал говорить о ней почти безрассудно. Я была полна решимости сделать это. Я рассказала ему, какая она была добрая и преданная, как она жила ради отца, сестры и братьев, как много они все ей обязаны, как усердно она работала, какая она была смелая и жизнерадостная. какой она всегда была; и как все в округе смотрели на нее с восхищением; и как она читала и училась даже в своей насыщенной жизни и всегда была на высоте; и еще много чего. Я просто выложила все это, не дожидаясь, пока он заговорит, и почувствовала, как мое лицо пылает от волнения.

Я смотрела не на него, а куда-то вдаль, на деревья, и представляла себе Миллисент и ее жизнь в самоотречении. И вдруг я осознала, что он уже очень давно не произнес ни слова. Я так увлеклась разговором, что даже не заметила его молчания.

Я резко остановился и повернулся к нему, чтобы посмотреть, слушает ли он. Он смотрел на меня...

Я не знаю, что он имел в виду, — по крайней мере, не знаю наверняка! Я знаю только, что никто и никогда не смотрел на меня точно так же. Он тихо отвел взгляд, как только наши глаза встретились, и я не смогла вымолвить ни слова. Мое сердце забилось так сильно, что я едва могла дышать.

Должно быть, он был со мной согласен и ему нравилось думать о ее смелой, самоотверженной жизни. Да, конечно, дело было в этом. Он выглядел таким серьезным, сосредоточенным, заинтересованным. Но почему он не сказал, что чувствует? Почему он не признался, как ему нравится слушать о ней?

Наступила долгая пауза, некая мертвая пауза везде и во все. Он чувствовал, как будто весь мир пришел в неподвижном состоянии. Даже птицы, казалось, перестали петь, и листья, чтобы остановить шорох. Я никогда не знал ничего подобного. Я смогла услышать свой собственный сердце стучало, как большой барабан, и я боялась, что он тоже это слышал. Затем листья снова начали шуметь, а Зяблик над головой начал свою короткую песенку. А потом я рассмеялась, стараясь не показать, что чувствую, как горят мои щеки, и сказала:

«Боюсь, вы подумаете, что это просто девичьи фантазии».

"Вовсе нет", - ответил он серьезно. "Это делает тебе честь, как много как Миллисент." Затем еще одна пауза. "Но вы знаете, я довольно хорошо познакомиться с ее характером. У нее всегда было очень сильное чувство долга. "

И это все, что он мог сказать.

Я должна была рассердиться на него из-за Миллисент. Но не смогла. Я совсем не злилась. Не могла заставить себя злиться. Я могла только вспомнить его взгляд, который так неожиданно поймала. От одной мысли об этом у меня все внутри трепетало. Потому что этот взгляд почему-то казался принадлежащим «мне», а не Миллисент.

Что за чушь! Я не позволю себя одурачить во второй раз. Я не позволю себе поддаться на какие-то нелепые уловки.

Он принадлежит Миллисент, а если и нет, то должен принадлежать. Я всего лишь его знакомая и не имею права вмешиваться. Никакого права. Всего лишь знакомая, — в то время как Миллисент... но, конечно, она ему небезразлична. Он ничего не может с собой поделать, зная ее так, как знает. Если его не трогать, он скоро сам к ней вернется, это вполне естественно.

И я должна оставить его в покое, не делать ничего, что могло бы хоть на время отвлечь его от мыслей о ней.

Полагаю, ему, как и многим мужчинам, кажется, что одна женщина не может хвалить другую. Поэтому он был удивлен, услышав, как я искренне восхваляю Миллисент.

Вот что все это значило. Что ж, он снова будет удивлен. Я обязательно буду упоминать ее имя при каждом удобном случае.

Но, о, это был чудесный день, идеальный день. Как июнь по теплу, и как — даже не знаю, как — по приятности.

Я не мог не вспомнить об этой давней экскурсии и о том, как она меня восхитила. Но, надеюсь, сейчас я не такой глупец, каким был тогда, и не напридумываю себе всякого.

На этот раз меня нельзя застать врасплох. Мои глаза широко открыты, и я знаю, что я делаю. Я также знаю, что я должен сделать, и это нечто большее. Я должен думать о Миллисент, а не о себе. Я должен заботиться о ее интересах. интересы, а не мои собственные.

И если я все время четко представляю себе, что именно мне нужно сделать, то не понимаю, как меня можно застать врасплох.





изображение 038


ГЛАВА XIX.

И ВСЕ ЖЕ!—


5 мая, понедельник.      
Сегодня днем Кларисса разливала чай, когда раздался звонок в дверь. Она сказала:

— Полагаю, мистер Дервентуотер.

Я злился на себя, потому что знал, что покраснел, и знал, что она это заметила.

Вместо мистера Дервентуотера оказалась всего лишь записка — ничего особенного.

«Значит, на этот раз я ошиблась, — заметила она с улыбкой. — Естественная ошибка. Сегодня его не было».

— Кларисса! Как будто он приходит каждый день!

«Не то чтобы каждый день, — спокойно ответила она. — Всего раза пять за неделю».

«Всегда что-то было...»

«Дорогая моя, если человек чего-то хочет, разве он не найдет для этого хоть какую-то причину?»

— Конечно, он считает, что у вас приятный дом.

— Конечно, когда здесь кто-то есть. Раньше он так не делал.

Так не пойдет. Я уже слишком раскраснелся, чтобы чувствовать себя комфортно, но отложил работу и повернулся к Клариссе.

«Это довольно грубая ошибка с вашей стороны, — сказал я, — в целом грубая ошибка. Это совсем не то, что вы думаете. Пожалуйста, не говорите таких вещей».

Она тихо рассмеялась, и в ее смехе было много смысла.

— Пожалуйста, не надо. Вы действительно ошибаетесь! Я знаю, о чем говорю. Я знаю о нем гораздо больше, чем вы. И я знаю, почему он любит приходить.

— И я тоже, моя дорогая! Старая добрая традиция, не так ли?

Эти слова застали меня врасплох. Я и не подозревал, что она так много знает.

«Сестры, конечно, все слышат». Она мгновенно прочла выражение моего лица. «И мы с тобой как сестры. Не расстраивайся. Это естественно. Конечно, я все знаю и, конечно, понимаю».

«Но ты не знаешь! Ты ни черта не знаешь и не понимаешь. Это не «я». Это никогда не было «я». Это кто-то другой. Ты ничего об этом не знаешь, а я знаю. Я не могу рассказать тебе подробности. Но уверяю тебя, это только потому, что я знаю кое-кого другого и потому что он любит приходить и вспоминать былые времена».

— Если так, то ему еще больше должно быть стыдно! — И снова смех. — Дорогая моя, у тебя необыкновенно романтическая вера в мужскую верность. Это очевидно.

Действительно ли в глубине души я верил в то, что сказал?

«Я не могу рассказать тебе больше. Я не могу объяснить. Но если бы ты знал...»

«Я знаю все об этой давней истории. Вы, конечно, имеете в виду Миллисент Фаррарс. По-моему, он был в нее влюблен, то и дело влюблялся в нее, то когда они были вместе, то когда ему попадалась девушка покрасивее. Что вполне в его духе, ведь даже в лучшие свои годы она не была красавицей. Не стоит так возмущаться. Я его не виню». Он мужчина, и в те дни он был совсем молодым. Сейчас он уже не так молод — в той же степени. И он чрезвычайно приятный человек. Но что касается Миллисент Фаррарс, вам лучше раз и навсегда отказаться от этой идеи.

«Что за идея?»

«Что мистер Дервентуотер влюблен в нее. Это ошибка. Возможно, когда-то он был влюблен — по крайней мере, так он себе думал, а это почти одно и то же. С тех пор он был помолвлен и женился бы, если бы девушка не умерла».

«Иногда люди возвращаются к первой любви».

«Возможно, лишь изредка. Мистер Дервентуотер не вернется к своей юношеской любви к Миллисент Фаррарс».

Она произнесла это многозначительным тоном, и мне показалось, что я снова вижу тот его взгляд в четверг, который я тогда не поняла и не понимаю до сих пор. И мое сердце снова заколотилось, а в ушах зазвучало что-то вроде хмельного пения. Но я не собиралась сдаваться. Я решительно сказала:

«Я верю, что он справится!»

Кларисса оглядела меня с ног до головы.

«Девочка и правда дрожит». И она подошла и села рядом со мной. «Ах ты, моя милая гусыня! Как будто мы с тобой можем повлиять на предпочтения мистера Дервентуотера».

— Конечно, никто не может. Но я терпеть не могу, когда мне в голову вдалбливают глупые идеи. И если бы вы знали Миллисент так, как знаю ее я, — какой доброй и храброй она была, как она отказала ему ради отца и братьев...

— Ты имеешь в виду, Рода, что она до сих пор неравнодушна к мистеру Дервентуотеру? Я не ответила. — Что ж, будь осторожна! На месте Миллисент я бы не хотела, чтобы мое имя упоминалось там, где его не ждут, или даже там, где к нему отнесутся равнодушно. И я бы не хотела, чтобы кто-то предположил, что я все еще неравнодушна к нему, когда он перестал быть мне небезразличен. В таком случае одна женщина должна быть хранительницей тайны другой. Вам следует быть осторожной. На мой взгляд, совершенно очевидно, кому благоволит мистер Дервентуотер. в данный момент ему никто не нравится!... Любая девушка может отказать ему, если захочет, — при условии, что он сам ее об этом попросит. Но даже пятьдесят отказов не заставят его искать Миллисент, если она ему больше не нужна.

«Он не мог быть таким непостоянным…»

«Непостоянная! Мужчина сделал ей предложение, а она отказалась. С этого часа она была свободна, как и он. Моя дорогая, природу не изменишь. Несомненно, есть мужчины, которые ждали бы ее столько лет и в конце концов добились бы своего, как бы она ни сопротивлялась». Не сердитесь, она действительно уехала, и это не подлежит сомнению. И мистер Дервентуотер первым бы это заметил. А он не из тех, кто может бесконечно ждать. Это не в его характере.

«Хорошая примета для его жены, если она у него когда-нибудь появится, — если только он не найдет кого-то, кто никогда не станет «пройденным этапом».»

«Это совсем другое дело. Когда она становится его женой, она становится полезной и необходимой, и он начинает ценить в ней нечто большее, чем красивую кожу или изящный носик. Романтика сменяется прозаичной повседневной жизнью».

«Одного тебя достаточно, чтобы отбить у кого угодно желание жениться!» — воскликнула я.

На что она поцеловала меня и ответила: «Не будь таким глупым, мой дорогой. И не расстраивайся из-за того, что я наговорила глупостей».

Сказала ли она это всерьез или просто несла какую-то чушь? Я убежала и расплакалась у себя наверху. О чем я плакала, я не могла сказать и, уверена, не могу сказать и сейчас.



7 мая, среда.      
Мой визит затянулся, и мама хочет, чтобы я поскорее вернулась домой. На следующей неделе Джульетта поедет к тете Джесси, и тогда я действительно буду нужна. Но Кларисса и слышать не хочет о моем отъезде раньше 15-го.

Стоит ли мне настаивать? Я не вижу, что будет дальше, но мне кажется, что я нахожусь в сильном потоке, который несет меня вперед. Стоит ли мне выйти из него и не плыть дальше? Смогу ли я сопротивляться, если останусь здесь? Кларисса права, и сопротивляться не нужно?

Теперь я хотя бы начинаю понимать, «чего я хочу». Но меня не отпускает мысль о Миллисент. Стоит ли поддаваться на уговоры?

А что, если все это на самом деле ничего не значит? Как я могу быть в этом уверен? Кажется, я ни в чем не уверен. Одно сплошное недоумение.

Он приходил вчера на ужин, а сегодня — на чай. То ли Кларисса его пригласила, то ли он сам напросился. И... я не могу не наслаждаться этим общением. Я не могу «не» верить в него.

Кажется, ему хотелось, чтобы я поговорил о Миллисент. Но ради нее ли он это делает? На этот вопрос я не могу ответить. Может быть, да, а может быть, и нет. Как мне это узнать?

Если бы только я был дома — а не здесь — рядом с Миллисент. Тогда я бы не чувствовал, что так ужасно поступаю с ней. Все было бы открыто, у нее на виду. Никто бы не смог меня обмануть. А теперь все происходит вдали от нее, вне ее поля зрения, а она ничего не знает, даже не подозревает.

Если бы я только не заставила ее признаться, что он ей небезразличен! Тогда все было бы по-другому.

Почему бы мне не решить вернуться домой на этой неделе — прямо сейчас? Моя мама была бы в восторге, и Кларисса не смогла бы мне помешать. Она не смогла бы помешать, если бы я твердо решил.

Нет причин, по которым я не должен этого делать, — кроме того, что я не могу. Я еще не принял решение, и я не могу его принять. Похоже, у меня нет силы «заставить» себя это сделать.

Если бы я уехала, все бы наладилось. Если бы я была ему небезразлична, он бы приехал за мной. Ему бы ничто не помешало. Но небезразличен ли он мне? Вот в чем вопрос. Я не могу сказать, я не знаю. Если я уеду, все может измениться. Я имею в виду, что если он не совсем уверен, то это может помочь ему забыть меня и положить конец всему. Вот чего я должна желать ради Миллисент, но, о нет, я этого не желаю! Я не могу этого желать. Я боюсь такого исхода. Я лишь не хочу, чтобы у меня сложилось впечатление, будто я как-то по-своему обошлась с бедняжкой Миллисент.

Почему-то я никак не могу решиться сделать тот единственный шаг, который мог бы все исправить! Может, и не исправил бы, но я бы хотел решиться на этот шаг, но не могу.

Я не позволяю себе думать — надеяться — ждать, но при этом знаю, что делаю это. Я больше не могу скрывать от себя, что он для меня значит. Если он в комнате, я вижу все, что он делает, и, кажется, даже чувствую, о чем он думает. Когда его нет рядом, все кажется пустым. Неужели вся моя жизнь будет пустой из-за его отсутствия?

Ради Миллисент!

О, если бы я только не знала!

В последнее время мне так хотелось жить, жертвуя собой. Тогда это казалось таким простым и прекрасным. Но теперь я вижу, как это трудно. Отказаться от него — все равно что разорвать себя пополам! Отказаться от него! Как я могу понять, действительно ли он хочет быть со мной? Я знаю только, что, если бы у меня был выбор, я бы не поступила так, как когда-то поступила Миллисент. Не поступила бы. Не поступила бы.

Значит, я совершенно слаб и эгоистичен?



10 мая, вечер субботы.      
Я все еще здесь и все еще плыву по течению! Каждый час я вяло сопротивляюсь, но чувствую себя бессильным. Вчера я даже написал записку, в которой сообщил матери, что сегодня вернусь домой. Я наклеил марку и оставил письмо в своей комнате. Потом вошел мистер Дервентуотер, а когда он ушел, я бросил письмо в огонь, вместе с маркой. Я «не смог» его отправить.

Кларисса так рада и довольна. А я нет. Иногда на душе у меня великая радость, а иногда, когда я думаю о Миллисент, мне становится невыносимо.

Дело не в том, что я считаю мистера Дервентуотера несвободным, совершенно несвободным. Как он может быть каким-то другим? Это просто чувство, от которого я не могу избавиться, которое не могу преодолеть, — чувство, что я обижаю Миллисент. Зная все, что я знаю, мне кажется, что такое положение вещей должно быть невозможным. Но это не так. Я злюсь на себя, но в то же время ни на секунду не хочу, чтобы что-то изменилось. Если бы я только мог... дать Миллисент знать, но как я могу? Это всего лишь предчувствие, а не уверенность. Мне пока не на что опереться. Но я думаю — да, я думаю... Кажется, я ему нравлюсь. Нравлюсь — подходящее слово? Но что скажет Миллисент, когда узнает — если до этого вообще дойдет и она узнает?

Дома пока ничего не знают. Даже моя мать ни о чем не догадывается. Я ничего не сказала, и Кларисса тоже. Она слишком боится «испортить» то, что она называет «ходом событий».

Кажется, я знаю, почему я несчастна. Дело в том, что, оглядываясь назад, я чувствую, что не была до конца верна Миллисент. Я имею в виду, что не была до конца верна ее делу. Я не сделала все, что могла, как обещала себе, чтобы вернуть его ей. Я изо всех сил старалась быть обаятельной и приятной, и чем больше я видела, что нравлюсь ему, тем больше старалась. И когда я говорила о ней, то делала это лишь для того, чтобы успокоить свою совесть, чтобы он думал обо мне, а не о ней.

Да, теперь я все понимаю. Раньше я бы не позволил себе в этом усомниться. И я презираю и ненавижу себя за это, но все равно продолжаю. Кажется, пути назад нет.

Может быть, уже слишком поздно. Если что-то пошло не так, я не могу рассчитывать на то, что мне удастся это исправить. Если я отступлю, это только сделает его несчастным и не сделает Миллисент счастливой.

Но если нет, если еще не поздно, если он все еще колеблется — а как я могу уверена, что это не так? — может, мне не стоит вмешиваться? Может, мне стоит сразу же вернуться домой и дать Миллисент шанс? По крайней мере, у него будет время подумать. Возможно, он поймет, что это была лишь мимолетная фантазия, а его настоящая любовь — к Миллисент.

О нет, нет, как я могу этого желать? Как я могу даже думать об этом?

Но если это правильно, если я должен — ради Миллисент?

Что ж, пожалуй, я так и сделаю. Да, я поеду домой в понедельник, а не в четверг. Я напишу и попрошу маму ждать меня. А потом скажу Клариссе, что все улажено и ей не нужно ничего говорить, потому что так и должно быть.



12 мая, вечер понедельника.      
Я не поехал домой. Я отправил письмо, а потом сказал Клариссе, чувствуя себя очень несчастным, что она посмеялась над этой идеей, и я сдался без боя. И отправил второе письмо, в котором сообщил матери, что буду придерживаться первоначального плана.

Итак, мое решение не сработало, и я знаю, что потерпел поражение. И хотя в том, чтобы остаться, нет ничего плохого, я все же думаю, что было бы лучше и смелее вернуться домой.

Ужасно, что у человека есть такая власть — выбирать за себя. Что он может совершенно свободно решать, идти ему куда-то или нет, в то время как от его решения может зависеть счастье многих других людей, и при этом его воля парализована.

Неужели он действительно парализован? Если бы я молилась о том, чтобы снова могла действовать, — но я не «хочу» возвращаться домой. Я не «хочу» принимать решения вопреки своим желаниям. Я просто хочу, чтобы совесть не мучила меня из-за Миллисент.

Сегодня его не было на работе, и я рад, что пока не собираюсь уходить, — иначе мы могли бы больше не увидеться.



14 мая, среда.      
Я не могу вернуться домой! Дело вышло из-под моего контроля. Адди заболела скарлатиной, и мне велели остаться здесь.

Если бы я поехала раньше, как я собиралась сделать, я была бы там, на месте. смогла бы помочь своей матери. Сейчас она одна, потому что Джульет уехала. незадолго до того, как заболела Адди. И мама и слышать не хочет, чтобы кто-нибудь уезжал сейчас, из-за инфекции. Что, если Эмми тоже заболеет? Она такая хрупкая.

Мистер Дервентуотер зайдет сегодня вечером попрощаться, потому что он знает, что завтра я уезжаю, и вчера сказал, что сам уедет в пятницу. Я не знаю, куда он собирается. Сдержит ли он свое обещание?

Кларисса рада, что я не уезжаю так скоро. Но я не испытываю радости. Я беспокоюсь за маму и близнецов, не могу с радостью думать о Миллисент и чувствую себя солдатом, повернувшимся спиной к врагу. Разве это не так? Как бы я себя чувствовал, если бы был дома, если бы прислушался к голосу своего сердца, который говорил мне, что я «должен» принять решение и уехать. Если бы я только это сделал!



изображение 039




изображение 040


ГЛАВА XX.

НЕОБЪЯСНИМО.


15 мая, четверг.      
Произошло нечто странное! Мистер Дервентуотер вчера вечером так и не пришел. Конечно, шел дождь, но он не боится дождя.

Когда он впервые заговорил о визите, Кларисса пригласила его на ужин. Он ответил, что обещал поужинать со своей старой тетушкой, но к половине девятого будет свободен и придет сюда. Кларисса заметила: «Тогда мы обязательно вас увидим!» А он ответил: «Конечно!»

И в конце концов он так и не появился, хотя ожидал, что я уеду сегодня. Он не мог знать о том, что я передумал. Никто не знал, кто мог бы ему рассказать. Возможно, что-то случилось и он не смог приехать. Но никаких сообщений, никаких записок, никаких объяснений.

Никогда нельзя предугадать, как поведут себя люди. Я была так уверена в нем. Мне и в голову не приходило, что он может подвести. Это был мой последний вечер — по крайней мере, он считал его последним. И Кларисса не сомневалась в этом так же, как и я. После ужина она сказала: «Когда кто-нибудь появится, я найду предлог, чтобы уйти». Я велела ей не говорить глупостей, а она спросила: «Разве это глупости?» Дорогая моя, я знаю, что говорю. Людям не нужны свидетели прощальных сцен.

И он так и не пришел. Кларисса начала проявлять удивление, а потом заметила, что он опаздывает, и спросила, не задерживает ли его старая тетушка. Я ничего не ответила, но меня охватил какой-то холодный ужас. Прошли полчаса, потом еще полчаса, а его все не было, и наконец стало совсем поздно.

— Видимо, что-то ему помешало. — Кларисса старалась говорить непринужденно, но я видела, что она встревожена. — К утренней почте у нас будет оправдание.

Я тоже на это надеялся. Но ничего не произошло. За весь день мы не получили ни слова.

Это очень, очень странно. Неужели ему действительно все равно? А может, это я слишком переживала? Меня охватывает ужас. Неужели я позволила себе слишком многое почувствовать? Неужели мне казалось, что он значит для меня больше, чем на самом деле?

Я думал, что нахожусь в безопасности. Я был уверен, что никогда не повторю эту ошибку. Я думал, что усвоил суровый урок прошлого. Неужели все это было напрасно и я снова совершил ту же ошибку? Только на этот раз все будет гораздо хуже.

Пришла открытка, в которой говорится, что Адди стало лучше и она идёт на поправку. Это был не такой уж сильный приступ. Так что я не беспокоюсь за неё. Но я не могу выбросить из головы странную мысль о том, что после всего — после всего, что произошло, после всего, что было сказано, — ему следовало бы остаться дома из-за небольшого дождя или вообще без всякой причины, ведь он думал, что это прощальный звонок.



16 мая, пятница.      
Мистер Дервентуотер так и не пришел, даже чтобы спросить, действительно ли я уехала и есть ли от меня какие-то вести. Можно было бы ожидать... но какой смысл чего-то ожидать? Это лишь приведет к разочарованию.

А сегодня он и сам уедет — по крайней мере, я так думаю. Он говорил, что уезжает. Я больше его не увижу — когда же это будет? Я даже не получу от него вестей. Если он не удосужился написать или отправить сообщение за эти первые дни, с чего бы ему делать это потом? Я все больше и больше убеждаюсь, что он совершенно не заботится обо мне. Возможно, я ошибалась, думая, что он испытывает ко мне особые чувства. Неужели все это время, как я и говорила, не имея в виду ничего конкретного, ему нравилось быть со мной только потому, что я была подругой Миллисент? Если так, то мое сердце словно свинцом налилось. Сама мысль об этом! Ведь если ему все равно, то мне — о, как это ужасно! Кажется, все мое счастье в жизни связано с ним. Я ненавижу и презираю себя за то, что так происходит, — если бы он не дал мне повода, — но ничего не могу с собой поделать. Я могу думать только о нем, весь день и почти всю ночь только о нем! А если он не думает обо мне... Но я пока не хочу быть в этом уверен.

Кларисса почти ничего не говорит. Сначала она заметила, что его нет на месте, и я постаралась не придавать значения ее словам. Но я знаю, что она все видела и поняла. Теперь она не упоминает о нем, что для нее нехарактерно, потому что она, как правило, прямолинейна. Она только особенно добра ко мне, и мне бы этого не хотелось. От этого я еще больше боюсь, потому что мне кажется, что она все видит и боится. Я бы хотел, чтобы она вела себя как обычно. Я бы хотел, чтобы все продолжалось как ни в чем не бывало.



17 мая, суббота.      
Прошло всего три дня с тех пор, как я впервые узнала о болезни Адди. Я была так счастлива! Едва могу в это поверить. Кажется, прошла целая вечность — почти целая жизнь. Что бы я ни делала, эти часы не пролетят. Я не знаю, как их пережить и что с собой делать. Не то чтобы это было чистое счастье, даже тогда. Но я думала, что нравлюсь ему, и теперь моя надежда рухнула, все кончено. Теперь я верю, что ему все равно. По сравнению с этим все остальное ничтожно. Все мои тревоги из-за Миллисент — какое это имело бы значение, если бы я только могла быть в нем уверена?

И все же я знаю, что они «имеют значение»! Я знаю, что в долгосрочной перспективе нет ничего важнее того, поступаешь ли ты правильно.



18 мая, воскресенье.      
Если бы я только вернулся домой, когда мне казалось, что так будет правильно! Может, мне было ниспослано наставление, но я не послушался? Несколько дней меня не покидало ясное ощущение, что я должен вернуться в Уэйатфорд. Если бы я только вернулся, когда мог! Тогда, по крайней мере, я не сидел бы сейчас здесь, напрасно ожидая и ничего о нем не зная.

Интересно, всегда ли нужно следовать этому очень ясному «должному» в своем сознании. Это может быть ошибочным представлением, а может быть и прямым руководством к действию. Как понять, что это? Но что-то внутри меня говорит, что этому нельзя противиться. Лучше уж подчиниться даже ошибочной совести, чем идти против нее. Теперь я это ясно вижу. И хуже всего то, что я видел это раньше, но не хотел признавать. Кроме того, с чего бы моей совести ошибаться?

В то время мне казалось, что я не могу уступить — не могу решиться сделать то, что, по моему мнению, было правильным. Но я мог бы решиться, если бы помолился о том, чтобы у меня появилась такая возможность. А если бы у меня не было желания, я мог бы помолиться о том, чтобы оно появилось.

Я продолжаю блуждать по одним и тем же строкам, снова и снова перебирая в голове одни и те же мысли.



19 мая, понедельник.      
Адди чувствует себя намного лучше и идет на поправку. Конечно, мы все еще опасаемся, что кто-то может заразиться, и карантин придется соблюдать, но это все.



В тот же день, вечером.      
Сегодня днем произошла еще одна странная вещь. Я заходил в магазин совсем рядом, чтобы кое-что купить для Клариссы. Она постоянно пытается посылать меня с разными поручениями, и я, конечно, понимаю, зачем она это делает, но толку от этого никакого. Мимо меня проехал омнибус, и я случайно поднял голову. На верхней ступеньке, спиной ко мне, сидел мистер Дервентуотер.

Я не ошибаюсь. Это был он. Я не мог ошибиться, даже хотя и не видел его лица. Ошибки быть не могло. Он меня не заметил — по крайней мере, пока я смотрел. Возможно, он увидел меня со спины и специально отвернулся. С тех пор эта мысль не дает мне покоя.

Значит, он все-таки не уехал из города. Он все это время был здесь. Интересно, знает ли об этом Кларисса. Почему-то мне кажется, что знает. Я хотел спросить ее, но, когда мы вошли в дом, у меня не хватило на это сил. Я не смел доверять себе. Я должен держаться — должен притворяться, что мне все равно. Но, боже, как это тяжело! Никто не знает, как это тяжело.



20 мая, вторник.      
Еще одна странность! Сегодня утром я получила письмо от матери; и она пишет, что на прошлой неделе Миллисент была в городе!

Кларисса настояла на том, чтобы письмо сожгли, как только я его прочту. Она так боится, что дети заразятся. Мне оставалось только быстро пробежать глазами до конца, а потом бросить письмо в огонь. И потом я так расстроилась, что не смогла прочитать его еще раз, чтобы вникнуть получше.

Мысль о том, что Миллисент в Лондоне, застала меня врасплох. Нет никаких причин, по которым она не могла бы там быть, но Миллисент не так часто наносит визиты, как другие люди. И, конечно, нет никаких причин, по которым я должен был узнать о ее приезде раньше, чем сейчас, потому что мы с Миллисент не поддерживаем тесной переписки. На самом деле мы не писали друг другу уже несколько недель. Но эта новость застала меня врасплох. Я была в замешательстве и не совсем поняла все, что сказала мама. Кларисса говорила, пока я читала, желая Я знаю, в каком состоянии была Эдди, и она велела мне поторопиться. А потом она заспешила, засуетилась и не давала мне покоя, пока простыня не сгорела.

И пока я смотрела, как оно сморщивается, мне в голову пришла мысль: а что, если Миллисент и мистер Дервентуотер встречались на прошлой неделе? Что, если именно поэтому он так и не пришел попрощаться? Я бы все отдала — все на свете — чтобы перечитать письмо еще раз, просто чтобы убедиться, что я не пропустила какое-нибудь словечко, которое могло бы рассказать мне больше.

Я как во сне стояла у камина, пытаясь вспомнить, что именно сказала моя мать. Миллисент должна была остановиться — где? Упоминалось какое-то имя, но оно никак не вспоминалось, да и сейчас не вспоминается. Кажется, у Фарраров есть родственники в Лондоне, хотя я почти ничего о них не знаю. Но, может быть, мистер Дервентуотер знает. И что могло заставить ее так внезапно приехать в город? И здесь ли она еще? Я «думаю», что мама говорила только в прошедшем времени — о визите на прошлой неделе, а не на этой, — но я не уверена.

А вдруг он ее увидел! А вдруг старые чувства снова проснулись? От одной этой мысли меня затошнило, пока я стоял и смотрел на огонь. Было время, когда я бы обрадовался такой мысли; но не сейчас. О, не сейчас.

«Что с тобой такое?» — спросила Кларисса.

Я вернулась на свое место за столом, стараясь выглядеть как обычно. «Со мной все в порядке, — сказала я. — Только, может, ты позволишь мне спокойно прочитать мамины письма?»

«Я бы тоже так сделала, если бы не дети». Я услышала, как она едва слышно пробормотала: «От этого ты не побелеешь». Но я не обратила на это внимания.



21 мая, среда.      
Еще одно письмо, на этот раз от тети Мэриан. В нем нет никаких намеков на визит Миллисент в Лондон, только она пишет, что видела ее вчера утром. Так что, во всяком случае, Миллисент уже дома. Но она была в городе. Это точно.

Тетя Мэриан передает привет от моей мамы. Я могу остаться здесь подольше, если сама этого захочу; в противном случае я вернусь и поживу у тети Мэриан несколько дней, пока наш дом не будет в безопасности. Я могу выбрать то, что мне больше по душе, и то, что будет удобнее для Клариссы.

Не говорила ли Кларисса в письме домой ничего такого, что могло бы навести на эту мысль?

Что мне делать? По некоторым причинам я жажду уехать, и все же есть неопределенность. Предположим, что ему мешало в тот вечер что-то он действительно не мог помочь; и предположим, что он не хоть идея моего существа все еще здесь. Это может быть так даже сейчас. Он не может у завидев меня, когда он проходил на верхушке омнибуса. Он может быть, намереваясь очень скоро звонок, и спрашивать обо мне. Или... он «может» поехать в Уэйатфорд. В таком случае было бы лучше, если бы я был там. Но он, скорее всего, сначала позвонит сюда, а меня может и не оказаться на месте.

Если он видел Миллисент и если прошлое снова дает о себе знать, то мне все равно, уйду я или останусь. Но все же... все же... я не знаю... никто не знает. Все это тайна. И как мне вернуться домой, не зная, что там? Мне кажется, что я не смогу этого сделать, не смогу этого вынести. Пока я здесь, мне кажется, что, возможно, еще не все потеряно. Как только я вернусь в Уэйатфорд, я почувствую, что все закончилось.

Я думала, что Кларисса уладит этот вопрос, настояв на том, чтобы я осталась. Но когда я показала ей письмо, она не стала этого делать, и это обескуражило меня еще больше. Обычно она так уверена в себе. И она всегда была готова поддержать мое решение остаться.

Кажется, она знала больше, чем я. И все же я не могу, не смею спрашивать. Я не могу доверять себе. Я часто на грани срыва — едва сдерживаюсь.

«Что бы ты хотела, Рода?» — спросила она.

«Не думаю, что это имеет большое значение», — сказал я, хотя чувствовал, что это важно.

"Я рад задержать вас; нет необходимости говорить вам об этом. Но что касается вас самих— вопрос в том, что может быть лучше?"

Я почти машинально произнес: «Пожалуй, мне лучше уйти».

«Да, я действительно так считаю», — к моему удивлению, ответила она. «Мой дорогой ребенок, не расстраивайся. Я говорю это ради тебя, а не ради себя. Чем дольше ты останешься, тем лучше, с моей точки зрения. Но по некоторым причинам это может быть более достойным решением».

Мое лицо вспыхнуло, а потом все краски сошли, и все вокруг стало каким-то размытым.

— Почему — Рода!

«Да, осмелюсь сказать… не знаю… да, я пойду», — только и смог вымолвить я.

Кларисса внезапно заговорила, отбросив все попытки сохранять невозмутимость. Она как будто знала, что у нас обоих на уме одно и то же.

«И не принимайте поспешных решений. Лучше не надо. Нам может показаться, что он ведет себя недостойно, — и я очень боюсь, что он совсем не такой, каким я его себе представляла. Но все же мы не можем быть в этом уверены».

Одно короткое предложение в ее речи, казалось, затмило все остальные. Я с трудом выдавил из себя: «Почему?»

Она вопросительно повторила слово.

«Почему — боишься?» — у меня не было сил сказать что-то ещё.

«Возможно, он не смог позвонить в тот вечер; пока нельзя быть уверенным». Но я знал, что она задумала что-то еще.

«Как думаете, он уехал из города?» — спросил я.

«Он собирался это сделать».

— Он этого не делал, и ты это знаешь! — страстно воскликнула я. — Почему ты мне не сказала?

«С чего бы мне это делать? Это само по себе ничего не доказывает. Моя дорогая, вам остается только ждать и набраться терпения. Возможно, это просто временное затруднение. Но, пожалуй, в целом вам лучше подождать в Уэйатфорде, чем здесь. Вы не находите?»

Я смогла лишь пробормотать: «Да». Мой голос почти не слушался.

«Почему бы вам не прогуляться по Скверному саду? Воздух вам пойдет на пользу, а потом мы сможем обсудить планы».

Я была рада сбежать и приехать сюда. И мне пришлось приложить немало усилий, чтобы сдержать бурю слез, которая так и рвалась наружу. Но я справилась. Я даже написала маме, что скоро вернусь домой. А потом достала свой дневник и написала все это. Кажется, когда записываешь, становится легче. А теперь я иду в сад с книгой, чтобы попытаться забыться.





изображение 041


ГЛАВА XXI.

Всё ещё в замешательстве.


22 мая, четверг.      
Все так изменилось. Все совсем, совсем по-другому. И я уже не чувствую себя прежней Родой.

Это другая земля, другое небо, другой Лондон! Даже солнце здесь другое. И все потому, что «я» совсем другой.

Всего один час — и все готово.

Я оставила письмо маме лежать на столе — это была всего лишь каракули, в которых я сообщала, что завтра пойду к тете Мэриан, — и спустилась вниз. Возможно, записи в дневнике были для меня облегчением — выходом для моих чувств, вместо того чтобы проливать слезы, — и все же я уверена, что не чувствовала себя хуже. Когда я проходила мимо, в холле стояла Кларисса. Она спросила: «Еще не уходила?» А потом посмотрела мне в лицо и прошептала: «Бедняжка!»

Это меня добило. Бывают моменты, когда нужно просто продолжать идти вперед, а малейшее проявление сочувствия все портит.

Я не ответил ни слова, просто потому что не мог. Вся борьба наверху была напрасной.

Я поспешила в палисадник и спряталась в своем любимом уголке — на скамейке среди кустов, скрытой от посторонних глаз. Я знала, что в это время дня там наверняка никого не будет.

В саду почти никого не было, и ко мне никто не подходил. Вряд ли я мог бы чувствовать себя более одиноким в этой глуши.

Я открыла книгу и попыталась читать, но это было бесполезно. И я старалась не думать, но и это не помогало, потому что ничто не могло помешать мне «чувствовать». Если бы только Кларисса ничего не сказала! Но одно-единственное слово, полное жалости, решило все. Сдерживать слезы больше не было сил. Они хлынули медленным потоком. Я никогда так не плакала. Я словно оказалась в тисках чего-то чуждого мне, и у меня не было сил сопротивляться. Я могла лишь сдерживать яростные рыдания, которые так и рвались наружу, и я знаю, что Я не издала ни звука, но слезы лились сами собой. Казалось, их ничто не остановит — я буду плакать и плакать, пока не умру.

Я понятия не имею, сколько это продолжалось. Но вдруг я услышал какое-то движение и, хотя ничего не видел, мельком заметил высокую темную фигуру. Она подошла и села рядом со мной. И голос, который я узнал, произнес:

«Что-то случилось?»

Я только что говорила себе, что, возможно, больше никогда не услышу этот голос. Но когда я услышала его снова, мне стало только хуже. Надо было перестать плакать, сесть и спокойно ответить ему, как будто ничего не случилось. Полагаю, есть люди, которые смогли бы так поступить, но для меня в тот момент это было невозможно. Я могла только отвернуться, и слезы потекли еще сильнее, чем раньше. Меня трясло от рыданий, которые я едва сдерживала.

«Рода, что случилось?» — спросил он с неподдельным беспокойством. Я это услышала, хотя, возможно, больше ничего и не слышала. И он никогда раньше не называл меня Родой.

Но, чтобы спасти свою жизнь, я не мог вымолвить ни слова. Я мог лишь подавлять эти ужасные рыдания.

Он молчал несколько минут — не знаю, сколько именно. Каким-то образом я постепенно взял себя в руки. Если бы он заговорил раньше, то снова вывел бы меня из себя, но он молчал, и вскоре я сел и мне стало стыдно.

«Твой кузен сказал кое-что, и я испугался, что все не так просто. Но я и подумать не мог, что все настолько серьезно».

— Это… это не… — попыталась я сказать. — Я просто…

Мой голос снова сорвался. Я знала, что он смотрит на меня с сочувствием.

— Но люди не плачут просто так, — сказал он самым мягким тоном. — Я имею в виду, они не плачут так, как плакали вы, когда я вас впервые увидел. Должно быть, что-то случилось.

Я покачал головой.

«Плохих новостей из дома нет?»

Я покачал головой во второй раз.

«И в доме все в порядке?»

В третий раз тот же ответ. Я не могу понять, как я могла быть такой совершенной. идиоткой. Это было все равно что прямо сказать ему, в чем "было" дело. Если бы я была в своем уме, я должен сделать что-то вроде повод или причина. Но между болью, облегчением и замешательством и неуверенностью я довольно хорошо расстался с компанией со своим умом.

«Ничего, кроме приступа депрессии! И это все?» — спросил он. — Ты, наверное, решила, что я очень невежлив и забывчив, раз не позвонил и не попрощался, хотя обещал.

Я не ожидала такого вопроса. Он застал меня врасплох. Я должна была ответить легкомысленно, должна была сказать ему, что, конечно, это нечестно, но чего еще можно было ожидать, или что-то в этом роде. Но эти слова разом вернули мне всю ту боль, с которой я боролась; и через мгновение меня снова охватили страстные рыдания, которые я едва сдерживала. Я снова закрыла лицо руками.

И следующее, что я помню, — это его рука, обнимающая меня, и его голос, который звал меня: «Рода! Рода, бедняжка моя!» И он сказал — о, я не могу вспомнить его слова. Я почти не помню, что он говорил, только он винил себя за то, что причинил мне боль. И я знаю, что в одно мгновение весь мир переменился для меня, хотя я не могла перестать рыдать от счастья.

Никто к нам не подходил, и мы были надежно спрятаны — по крайней мере, я в этом уверена. Хотя Кларисса пытается меня поддразнить, заявляя, что из окон на площади виден каждый уголок сада. Мы были одни целых полчаса. А потом он натянул мне на лицо вуаль и повел в дом. Кларисса нашла нас в библиотеке, и он сказал ей, что я обещала стать его женой.

Единственное, что омрачает мое сегодняшнее счастье, — это воспоминания о Миллисент. Я стараюсь не думать о ней. Зачем? Какой смысл себя мучить? Если он любит меня, я никак не могу заставить его полюбить ее. Все это давно в прошлом.

Жаль только, что я заставил ее признаться, что он ей небезразличен. Если бы я этого не сделал, все было бы совсем по-другому.

Нет смысла думать о прошлом. Он любит меня, и я люблю его; и я совершенно, совершенно счастлива. Жизнь так изменилась — стала такой чудесно яркой!

Мое письмо к матери не дошло. Пришлось написать другое. Я не буду строить никаких планов, пока не получу ответ. В любом случае, Кларисса говорит, что мне, конечно, не стоит возвращаться немедленно.



23 мая, пятница.      
Сегодня получила очень милое письмо от мамы. Именно такого письма я и ожидала. Только, кажется, она была немного удивлена. Так что, полагаю, Кларисса не слишком откровенничала в письмах домой, как мне иногда казалось.

Мама довольна — по крайней мере, мне так кажется. Я не уверена. Она пишет с такой нежностью и тревогой, как будто не может решиться, как будто озадачена. Кажется, она расстроена тем, что я так надолго уехала. Я тоже расстроена, но, когда думаю о возвращении, всегда вспоминаю Миллисент.

Миллисент действительно была в Лондоне на той неделе? Я имею в виду позапрошлую неделю? Кажется, это было так давно. Была ли она там на самом деле и видела ли она Эрнеста? Он просит называть его Эрнестом. Я пыталась кое-что разузнать, не выдавая себя, но никто не удосужился ответить на мои вопросы. И я не могу говорить о ней — о Миллисент — с самим Эрнестом.

Я до сих пор не понимаю, почему он не зашел попрощаться со мной в тот вечер, когда думал, что я уезжаю на следующий день. Он говорит, что ему помешали, но не объясняет, что именно. Однажды я предположила, что он не смог вовремя уйти от старой тетушки, с которой обедал, но он ничего не ответил. Казалось, ему было неинтересно продолжать разговор на эту тему, и что-то в его поведении не давало мне сказать больше.

Полагаю, это какое-то деловое мероприятие, о котором он не хочет говорить. Даже на этой счастливой неделе я то и дело вижу на его лице выражение, как будто что-то не так, как будто что-то тяготит его. И конечно, это связано с работой, иначе он бы мне все рассказал. Я полагаю, многие мужчины сдержанны в деловых вопросах. Я бы не сказала, что Эрнест из их числа, но, возможно, он из их числа.

Если его задержало какое-то дело, он ничего не мог с этим поделать. Я не понимаю, почему он не написал, чтобы объясниться, но, полагаю, он был уверен, что я уехала, и поэтому не спешил приезжать. Скорее всего, он собирался вскоре съездить в Уэйатфорд. Но он почти ничего не говорит о том, что собирался сделать.

Кажется, в этой жизни не может быть ничего идеального. И я действительно немного волнуюсь. Я не могу понять, что происходит, и мне не нравится это чувство непонимания. Во всем этом есть какая-то загадка, которая меня манит. Если бы он только честно объяснил, почему не смог приехать, и сказал, что не писал, потому что собирался вместо этого поехать в Уэйатфорд, все стало бы ясно и я успокоилась бы. Но он ничего подобного не говорит. Единственный раз, когда он поднял этот вопрос, был В саду он спросил, не считаю ли я его недобрым. С тех пор, если я заговариваю об этом, он либо шутит, либо переводит разговор на другую тему. И это выглядит так, будто за этим кроется что-то, о чем он не хочет мне рассказывать.

Я что, фантазерка? Я должна ему доверять. Но мне нравится, когда все предельно ясно.

Я ожидала, что он скажет, как ему жаль, что он не смог позвонить в тот вечер. Но он этого не сделал. Он не сказал ничего подобного. Самое большее, что он сделал, — это спросил, не счел ли я его невежливым. Он не сказал, что сам был против.

Я злюсь на себя за то, что так явно показала ему свои чувства. Не могу понять, как я могла так поступить. Когда я вспоминаю об этом, у меня лицо горит. Если бы я только могла притвориться, что плачу из-за Адди или из-за того, что Кларисса уезжает домой! Что угодно, лишь бы он не догадался, в чем дело! Это было так недостойно! Я бы сама себе не поверила. Мне бы очень хотелось лучше контролировать свое настроение. Конечно, я не хочу сказать ничего неправдивого; но бывают моменты, когда девушке нужно как-то что-то скрыть о том, что она чувствует, если у нее вообще есть самоуважение.

Все эти мысли меня очень беспокоят. Не тогда, когда я с ним, а когда я одна. Когда мы вместе, я почти ни о чем не могу думать, кроме своего счастья. Когда он уходит, я вспоминаю все, что было сказано, и все, что не было сказано, и чувствую себя несчастной.

Но все же он любит меня. Ничто другое не имеет значения по сравнению с этим. Он любит меня, и я принадлежу ему; и теперь ничто не разлучит нас — ничто, кроме смерти. Даже Миллисент! Мне так жаль Миллисент. Но что я могла поделать, если он больше всех любил меня? И, конечно, он был волен выбирать!



24 мая, суббота.      
Я пыталась выведать у Клариссы, что именно произошло между ней и Эрнестом, когда он впервые приехал в тот день, до того, как он подошел ко мне в саду. Она попыталась отшутиться, но мне захотелось узнать больше.

«Объяснил ли он тебе, почему не пришел попрощаться? Удивился ли он, узнав, что я все еще здесь? И обрадовался ли?»

Кларисса подняла брови. «Моя дорогая, теперь ты все узнаешь из первоисточника. Какой смысл приходить ко мне?»

Мне было стыдно признаться, что я не знаю больше. «Иногда хочется послушать разные версии».

«Не от меня, спасибо! Я никогда не вмешиваюсь в дела тех, кто этим занимается».

— Но ты можешь рассказать мне, что ты ему сказала. Это было что-то такое, из-за чего он решил найти меня...

Тут я сделал паузу. Я бы ни за что не хотел, чтобы Кларисса узнала, как он на самом деле меня нашел.

"Ну, да", - небрежно ответила она. "Я сказала ему, что ты ушел, вид у тебя был довольно несчастный. Он спросил, не случилось ли чего. Я ответила: "Ничего особенного! Тебе лучше пойти и спросить ее самому". И он ушел".

Неужели это все, что произошло? Рассказ Клариссы звучал невинно. Но все зависит от тона и манеры повествования, а у нее было такое выразительное лицо.

Полагаю, я все еще выглядела встревоженной, потому что она добавила: «На твоем месте я бы не изводила себя по пустякам. У мужчин свои привычки, и ты не можешь заставить их плясать под свою дудку. Принимай его таким, какой он есть, и радуйся, моя дорогая!»

Хороший совет, без сомнений. Но что, если это невозможно? Прошлой ночью я долго плакала в постели, думая о том, как мало я на самом деле знаю и понимаю.

И все же он так добр ко мне. Какая же я глупая!



26 мая, понедельник.      
От мамы уже несколько дней нет писем. Адди была практически здорова, когда я в последний раз с ней виделась. В доме шла дезинфекция. Почему мама не пишет?



27 мая, вторник.      
Эрнест только что пришел — впервые за три дня. Он был вне Все воскресенье он был в городе, а когда появился сегодня, то казался довольно торопливым. и он сказал, что у него всего полчаса. Я осмелюсь сказать, что это был разумный странно, но я думала, что он сумел бы по-другому. Я предполагаю, что это всегда кажется легче других людей. И я не мог сразу подняться к себе духи. Я ужасно мучилась из-за мысли, что, возможно, он все-таки не решился сделать мне предложение. И вдруг он застал меня плачущей в саду.

Было бы слишком ужасно думать об этом всерьез, ведь это означало бы, что его заставили говорить из жалости! Если бы я действительно так думал, то не знаю, что бы я сделал. Но даже несмотря на то, что эта мысль не дает мне покоя, я прекрасно понимаю, что все это чепуха. И все же я почему-то не могу полностью от нее избавиться.

Как правило, когда Эрнест с меня такие мысли исчезают, и я совершенно счастлив. Но на этот раз я не чувствовала себя так. Его не было три дня, и я полагаю, что заботы успели войти в более полный оборот; и его визит был таким коротким, что я не успел пообедать, чтобы выбраться из качелей. Должно быть, в этом была причина. Я действительно пыталась быть яркой и веселой, но у меня не получалось чувствовать себя такой. И я видел, как он то и дело поглядывал на меня, словно в недоумении.

Потом из-за какой-то его глупой реплики у меня на глаза навернулись слезы. Повода не было, просто слезы уже были наготове, и достаточно было малейшего толчка, чтобы они полились. Я надеялась, что он не заметит, но он заметил. И сказал: «Я тебя обидел? Честное слово, у меня не было такого намерения». А потом со смехом добавил: «Не надо выращивать мешки для слез так близко к глазам, малышка».

Не успев понять, что у меня на уме, я выпалила с негодованием: «Ты думаешь, у меня на глазах всегда слезы, потому что однажды ты застал меня плачущей без причины, как ребенка?»

«Неужели все было напрасно?» — этот вопрос, наверное, вырвался у меня непроизвольно, но он меня разозлил — так сильно, как никогда раньше, и он выглядел довольно удивленным. «Рода, в чем дело? Что все это значит?»

«Если ты можешь смеяться надо мной за то, что я плакала в тот день…» — сказала я, едва сдерживая слезы.

«Я не понимаю, что могло прийти тебе в голову. Я и подумать не мог о таком. Мы ведь не говорили о том дне или о каком-то конкретном дне, верно?»

И я была так раздосадована собственной глупостью, что чуть не разрыдалась прямо там.

«Ну же, это совсем не похоже на мою рассудительную Роду», — сказал он и встал. «Вряд ли стоит придавать такое значение столь незначительному событию. Я вынужден откланяться, но завтра загляну снова, и тогда с вами все будет в порядке».

Он поцеловал меня и ушел, прежде чем я успела придумать, что сказать. С тех пор я ужасно злюсь на себя. Это было так глупо. Полагаю, он, как и большинство мужчин, терпеть не может, когда женщины плачут, хотя сам сделал мне предложение, когда я плакала. Но сегодня он, должно быть, решил, что я просто вышла из себя. Я должна быть осторожнее и больше его не беспокоить.

Хейго! Хотел бы я забыть обо всех этих мелких сомнениях и тревогах и просто быть счастливым. Почему я не могу?



28 мая, вечер среды.      
Я внезапно оказалась дома. Сегодня утром, еще до завтрака, пришла телеграмма, в которой говорилось о болезни моей матери и о том, что ей грозит опасность. Я должна была немедленно вернуться домой, — немедленно. И, конечно же, я села на первый же поезд. Все остальное не имело значения — ничто не имело значения по сравнению с ужасным страхом опоздать. Кларисса говорила об Эрнесте, и я сказала: «О, говори ему что хочешь». Я сейчас не могу о нем думать. Кларисса говорила, что я веду себя неестественно, но мне было все равно.

На протяжении всего утомительного путешествия я не видел ничего, кроме дорогого лица моей мамы!

Когда я приехал, ей было не хуже — только настолько плохо, насколько это вообще возможно. Они сказали, что первый звук моего голоса разбудил ее больше, чем что-либо другое. но она могла не говорить. Она могла бы только улыбнуться и позволить своей руке лежать в моей.

Дело не в лихорадке, а в истощении и ознобе — в заложенности легких и полной прострации.

Я никогда не забуду, как впервые вошла в ее комнату. Несколько секунд я не видела ничего, кроме дорогого мне изменившегося лица, а потом... потом я подняла глаза и встретилась взглядом с Миллисент.

С тех пор как она впервые заболела, Миллисент не отходила от нее ни на шаг и делала для нее все. До вчерашнего дня, когда приехала Джульет, Миллисент не отходила от нее ни днем, ни ночью. Сейчас так много больных, что хороших сиделок трудно найти, а маме, похоже, так нравится, как Миллисент за ней ухаживает, что доктор пока не хочет ничего менять, пока дела не пойдут на поправку. О, как же я надеюсь и молюсь, чтобы все поскорее «пошло на поправку». Мне страшно подумать о том, насколько мама готова уйти. И все же, насколько мы можем судить, первыми забирают не тех, кто больше всего готов.

Миллисент стояла у кровати, когда я впервые встретился с ней взглядом. Она была бледна, спокойна и серьезна, как всегда. Но в ее глазах был какой-то упрек, или мне это только показалось. Или это была лишь игра воображения? Это напомнило мне выражение ее лица много лет назад, в тот день, когда мы отправились к руинам. Тогда мне показалось, что ее глаза упрекают меня, и я пытался убедить себя, что для этого нет причин.

Не было ли на то причины? И нет ли ее сейчас?

Хотела ли она упрекнуть меня или сделала это неосознанно? Знает ли она что-нибудь о нас с Эрнестом? Да, конечно, она наверняка слышала о нашей помолвке. Будет ли она упрекать меня за это? Видела ли она его в последнее время?

Странно, что эти вопросы снова мучают меня сегодня, когда моя мать лежит между жизнью и смертью, и когда я в глубине души знаю, что ничто, нет, ничто не может быть мне ближе, чем ее смертельная опасность. Но, возможно, я не могу заставить себя думать о ее опасности, и поэтому меня одолевают другие мысли. Наверное, все началось с того взгляда на лице Миллисент.

Я помню, как опустила глаза, словно была в чем-то виновата, и почувствовала, как кровь прилила к лицу, а потом я похолодела и почувствовала себя странно. Миллисент вывела меня из комнаты, крепко держа за руку, и сказала: «Ты должна держаться до последнего, Рода. Малейшее волнение может оказаться смертельным».

«И ты ее выкормила!»

«Под рукой больше никого не было. Мне нравилось этим заниматься».

Потом мне велели лечь и немного поспать. Первое я сделал, а вот второе — нет. Теперь я думаю, что понимаю значение выражения «уголья в огне».

Они разрешат мне побыть в комнате матери, если я пообещаю вести себя храбро.



5 июня, четверг.      
Каждый день был похож на долгую битву между жизнью и смертью. Но наметилось улучшение. Врач говорит не только о надежде.

Я думал, что и раньше знал, как сильно ее люблю, но теперь я как никогда ясно понял, что она на самом деле собой представляет. Если бы ее не стало, мир превратился бы в пустоту! Глядя на нее, я удивляюсь, как другие вещи могли казаться мне такими важными.

И все же теперь, когда ей стало лучше, когда с каждым днем тревога уходит, я снова начинаю придавать значение другим вещам. И даже те заботы, которые, как мне казалось, больше никогда меня не коснутся, вновь обретают былую силу.

Джульетта в основном дежурит днем, а Миллисент — ночью. Миллисент отлично справляется с ночными дежурствами и, как говорят, не беременеет так часто, как другие. Я бы с радостью заняла место Миллисент, но все говорили, что у меня недостаточно опыта. А что я могла сказать? Я мало что смыслю в уходе за больными, а моей маме требовалась помощь лучших специалистов.

Я всегда буду чувствовать, что моя мама вернулась ко мне — прежде всего в ответ на мои молитвы, — и, конечно, благодаря мастерству и внимательности доктора, но в большей степени благодаря преданному уходу Миллисент. Как же мне это важно, учитывая то, что я для нее делаю.

Потому что теперь я чувствую, что «сделала это». Я отняла у нее сердце Эрнеста, когда он еще был свободен и мог снова вспомнить о своей первой любви. Я сделала это невозможным и заставила его полюбить меня. И я сделала это намеренно — с открытыми глазами, даже когда думала, что они закрыты, — даже когда убеждала себя, что ни за что не опущусь до такого.

Если бы я только могла изменить прошлое! Но как? Как я могу? Я обещана Эрнесту, а он обещан мне. Даже если бы я могла заставить себя подумать о том, чтобы отказаться от него ради Миллисент, я не имею на это права. Ведь от этого зависит не только мое, но и его счастье, а я не имею права делать его несчастным. Если я откажусь от него, он не перейдет к Миллисент. Это разобьёт и его, и моё сердце, и Миллисент от этого не станет лучше.

Может быть, я просто фантазирую. Может быть, ей все равно. Она такая тихая и спокойная. В любом случае я чувствую, что сейчас ничего не могу сделать; уже слишком поздно. Некоторое время назад я мог бы что-то предпринять, но не сейчас!

Мама часто смотрит на меня с нежностью, любовью и тревогой, как будто хочет что-то сказать, но не знает как. Боится ли она произнести то, что у нее на уме? Не причинит ли это мне боль? Мне кажется, она думает об Эрнесте.

Но много говорить по-прежнему запрещено, а волнующие темы под запретом; и к тому же я ни на секунду не остаюсь с ней наедине. Интересно, это сделано намеренно? Много лет назад я бы взбунтовался и сражался, если бы со мной так обращались, но теперь я не могу поверить, что поступаю разумно, так что неудивительно, что и другие не могут мне доверять.

Теперь, когда я вдали от Эрнеста, я как никогда остро осознаю, как много он для меня значит. Как я могла быть такой глупой в последние несколько дней, напридумывать себе столько всего и даже накричать на него? А как он был добр!





изображение 042


ГЛАВА XXII.

БЫЛО ЛИ ЭТО СЧАСТЬЕМ?


11 июня, среда.      
Наконец-то ситуация полностью изменилась к лучшему, и маме стало лучше — она все еще очень слаба, но ее состояние постепенно улучшается.

Я постоянно пишу Эрнесту, а он — мне; по крайней мере, он пишет почти каждый день, как и я. Все его письма именно такие, какими и должны быть. Но иногда мне кажется, что я чего-то в них не понимаю — не могу сказать, чего именно. Я перечитываю их снова и снова, пытаясь найти то, чего мне не хватает, и понять, что это такое. Но я ищу и пытаюсь тщетно.

С Миллисент я почти не вижусь. Она по-прежнему проводит все ночи с мамой, и ей по-прежнему нужно отдыхать днем. Когда мы вместе, всегда присутствует кто-то еще. Как ни странно, с тех пор как я вернулся домой, я ни разу не оставался наедине с мамой, ни разу не оставался наедине с Миллисент. И о моей помолвке почти не было сказано ни слова. Сначала я не придал этому значения. Пока мама была так больна, никто не мог думать и говорить ни о чем другом — и я, пожалуй, меньше всех. Но теперь, когда ей стало намного лучше, опасность миновала, и она просто Мне нужна большая поддержка, и я, кажется, хочу, чтобы кто-то проявил немного интереса и сочувствия к тому, что меня так сильно волнует.

Это эгоизм? Надеюсь, что нет. Разве это не естественно? И неужели никому нет дела до того, что я буду так счастлива? Да, несмотря на малейшие сомнения и опасения, я буду очень, очень счастлива!

Мама заботится обо мне. Я вижу это по ее милым чертам лица каждый раз, когда она смотрит на меня. Скоро она что-нибудь скажет.

Миллисент ни разу не спросила про Эрнеста. Она не поздравила меня. Она никак не намекнула на нашу помолвку. Намеренное ли это молчание с ее стороны? Или она просто занята и ей неинтересно? Но это не похоже на Миллисент. Я даже не знаю, что и думать.



20 июня, пятница.      
Сегодня я впервые осталась наедине с мамой. Миллисент, кажется, переутомилась. Вчера вечером она упала в обморок, и ей пришлось лечь в постель, она до сих пор не встала. Джульетта всю ночь была с мамой, лежала рядом, но почти не спала. Сегодня днем Джульетта ушла к себе отдохнуть, и я осталась одна.

— Послушай, — сказала Джульетта, — не надо волновать маму, дорогая! — Она говорила мягко, но очень решительно.

Я ужасно боялась сделать или сказать что-то не то. Я знала, что меня будут винить, если что-то пойдет не так, — и, что еще хуже, я сама буду винить себя.

Казалось, дел было немного. Утром маме разрешили ненадолго сесть. Она была сонная и уставшая. Я сидел и смотрел на ее милое личико, испытывая невыразимую благодарность за то, что она снова с нами. И вдруг ее рука скользнула в мою, а глаза медленно открылись.

«Рода — и больше никто!»

Я наклонился, чтобы поцеловать ее.

«Я давно хотела с тобой поговорить, — сказала она, — о…»

— Да, мама.

«Если все в порядке и ты счастлива, я рад — если все так, как должно быть».

«Почему бы и нет, дорогая мама?»

— Я почему-то не ожидала... — и она с тоской посмотрела мне в глаза. — Я ни разу не видела тебя одного. Мне сказали, что я должна хранить молчание и не говорить о том, что происходит. И я старалась. Но, может быть, я ждала достаточно долго.

«Мама, ты рада за меня?» — прошептала я. «Ты немного знакома с Эрнестом. Я имею в виду, ты о нем знаешь. И он тебе очень, очень понравится. Я знаю, что понравится».

«По-моему, он во многом хороший человек. Я так слышал. Но... — и пауза, — мне неприятно думать...»

Я спросила, что ее тревожит. После очередного перерыва она сказала: «Миллисент!»

«А ты думала, что она к ней неравнодушна?» Сердце у меня бешено колотилось, но ради нее я должен был сохранять спокойствие.

«Да», — мгновенно ответила она. «Раньше ему было не все равно».

«Как же давно это было!» — только и смогла я сказать. Неужели мне никогда не будет покоя из-за Миллисент?

Мама серьезно посмотрела на меня и слегка покачала головой.

— Так давно! — повторила я. — И теперь он меня любит.

«Ты уверен?»

«Мама! Как я могу в этом сомневаться?»

«Ты уверен, что все в порядке?»

— Ну конечно, это не может быть ничем другим! Как же иначе? Он сам предложил мне выйти за него замуж. Он сам сказал, что любит меня. Чего еще можно желать? С чего бы ему вообще говорить мне что-то, если ему небезразлична Миллисент?

Я говорила быстро и горячо, забыв в волнении о необходимости вести себя тихо. Она все еще не выглядела довольной, и я продолжила с еще большим энтузиазмом: «Не то чтобы я его совсем не видела, совсем не видела! Все эти недели он то приходил, то уходил. Он знает меня, а я знаю его». Он не видел Миллисент много лет». Но пока я произносила эти слова, меня охватило холодное сомнение, и мама сказала:

— Да. На днях он видел ее в Лондоне.

Каждый нерв во мне пульсировал. «Где?»

«Она пробыла там три или четыре дня, как раз перед тем, как я заболела. Она пришла и рассказала мне об этом».

«Неужели она думала, что он все еще испытывает к ней чувства?» — все мое лицо пылало.

Мама не сразу ответила. Она лежала и размышляла, глядя на меня тревожным взглядом.

«Я не могу в точности вспомнить, что произошло. С тех пор у меня было столько фантазий... из-за болезни. Но я отчетливо помню ее лицо в тот вечер, такое юное и сияющее, как в детские годы, совсем не похожее на то, какой она стала за эти годы. И она сказала...»

— Да. — Я едва сдерживалась, чтобы не сорваться. — Расскажи мне все. Я имею право знать.

— Нет, если бы дело было только в чувствах самой Миллисент.

— Скажи мне! — настаивала я.

«Может быть, мне это только кажется. Я не могу быть уверен. Я был в таком смятении. Оглядываясь назад, я не всегда могу отличить сон от яви. Но мне казалось — да, мне казалось, что она мне что-то сказала. Если бы я только мог вспомнить, что именно! Она сказала, что видела его не раз и что он не изменился. Да, она сказала, что он не изменился. Я помню ее улыбку, когда она произносила эти слова». И она сказала мне, что он всегда был к ней так же добр, как и раньше, — она имела в виду, что это было всегда. Всегда добр к ней, дорогая Рода! А потом я узнала о вашей помолвке.

«Мама, ты, должно быть, ошибаешься, — сказала я как можно тише. — Не могло быть так, как ты думаешь. Если бы она так сказала, ты бы написала мне об этом». Но пока я говорила, в памяти всплыл сомневающийся тон ее первого письма, и сердце у меня упало.

— Вряд ли в письме, дорогая, — а что, надо было? Я надеялся увидеться с тобой очень скоро, знаешь ли. И я уже тогда чувствовал себя плохо, хотя никто об этом не знал. Но это делало меня очень несчастным.

— Только если это не ошибка! Ты не уверен в том, что на самом деле сказала Миллисент.

«Не совсем. Впечатление сильное, но я не могу с уверенностью сказать, действительно ли она произнесла эти слова или я прочла их по ее лицу. Не думаю, что это была ошибка».

Я знал, что должен прекратить этот разговор. Это было плохо для моей матери. Но как я мог ждать?

«Мне кажется жестоким даже предполагать, что Миллисент все еще неравнодушна к нему, ведь теперь он помолвлен со мной».

«Дело не столько в том, Рода, — не столько в том, что она испытывает к нему чувства, сколько в том, что он испытывает чувства к ней. Не изменился ли он по отношению к ней, как она сказала».

«Она не могла этого сказать. Это неправда. Должно быть, это был твой сон, — настаивала я, хотя в душе у меня все болело от сомнений. — Как он мог сказать ей, что она ему небезразлична, прямо перед тем, как пришел и сделал мне предложение? Это невозможно. Об этом не может быть и речи».

Я пытался убедить себя, по крайней мере, в той же степени, в какой пытался убедить свою мать. Она вздохнула и закрыла глаза. «Кажется, я устала, — тихо сказала она. — Ничего, со временем все наладится».

Неужели? Я не осмеливалась произнести ни слова, она выглядела такой измученной. Но внутри меня бушевала буря, которая не утихала до сих пор. Неужели это так невозможно? Неужели это так невозможно? Действительно ли я знаю Эрнеста? Есть одна маленькая загадка. Что, если разгадка кроется здесь?

Мама, казалось, задремала, и я сидела неподвижно. Но вдруг она открыла глаза и пристально посмотрела на меня.

«Это был не сон», — отчетливо произнесла она.

Прежде чем я смог решить, что ответить, она снова заснула, и я не мог ее потревожить. Как бы то ни было, во время нашего разговора ей становится хуже, больше лихорадит, чем в течение долгого времени, и Джульетта кажется встревоженной. Но как можно Я справлялся по-другому, за исключением того, что вообще отказывался углубляться в тему. И это казалось мне невозможным. Должно ли это было быть?

Эта боль от неопределенности, от незнания, что все это значит и кому я могу доверять. Когда все прояснится?



22 июня, воскресенье.      
Миллисент вчера уехала домой. Она слишком много работала, и врач прописал ей покой. Эми хорошо справлялась в доме викария, пока Миллисент была с нами. Сейчас все совсем не так, как несколько лет назад.

Я умоляла Джульетту позволить мне занять место Миллисент в уходе за больными. Она согласилась при условии, что я буду избегать любых тем, которые могут взволновать или расстроить мою мать.

«Ни слова о мистере Дервентуотере! — сказала она. — Это почти первый раз, когда она упомянула его, не считая довольно формального замечания, которое она сделала, когда я только вернулась домой».

Я пообещала быть очень осторожной, и мама не проявляет никакого желания снова поднимать эту тему. Либо она сказала все, что хотела, либо это была мимолетная прихоть, которая уже прошла.



23 июня, понедельник.      
Сегодня я с некоторым удивлением узнала, что Миллисент на самом деле ничего не знает о нашей помолвке. Адди мне рассказала. Она говорит, что никто, кроме нас и тети Мэриан, об этом не слышал. Никто из Фарраров.

Значит, мне показалось, что Миллисент укоризненно посмотрела на меня, когда я только вернулся домой. Это было чистое воображение. Она не знала. Она и сейчас не знает.

Кажется странным, что этот факт не должен был просочиться наружу до этого. Но мы все были так заняты уходом за больными и так заняты мыслями о Состоянии матери, что почти не видели посторонних людей. Есть нет времени на разговоры, и никакого желания. Я задавался вопросом, иногда в пройдя путь, который никто больше не заговаривал со мной о Эрнестом, но У меня не было никакого желания самому поднимать этот вопрос. Я с ужасом ждал того момента, когда мне придется поговорить с Миллисент. И теперь я знаю причину — я имею в виду причину, по которой мы так мало общались. Даже Дядя Бэзил не слышал, что я помолвлена. Если бы слышал, то не молчал бы так долго.

"Мама рассказала мне, потому что мы с ней были одни, когда пришли новости", Заметила Адди. "И я не могла понять, что заставило ее плакать. Она рассказала мне, и она сказала, чтобы я никому не рассказывал об этом, потому что она еще не знала, может ли из этого когда-нибудь что-нибудь получиться. Я даже не сказал ни слова Эмми, пока мама не разрешила мне — Я имею в виду, когда мы снова собрались вместе. И я знаю, что мама сказала тете Мэриан только при условии, что дядя не должен слышать, потому что он никогда не умеет держать язык за зубами. Рода, это когда-нибудь приведет к чему-нибудь? Что заставило маму сказать Что это было? И действительно ли она сожалела? Что заставило ее плакать?

Я почти не помню, что ответила. Я заставила Эдди замолчать, как только смогла. «Конечно, получится — конечно!» — помню, как сказала себе.



25 июня, среда.      
Сегодня мне нужно было пойти в дом викария. Вопрос должен быть задан Миллисент, что-то о состоянии моей матери ночью, что не могло также объяснения в письменной форме, и не было никого, кроме меня, чтобы сделать это. Джульетту нельзя было пощадить. Так что у меня не было выбора в этом вопросе.

Меня проводили в столовую, где в кресле сидела Миллисент и работала. Она выглядела худой и довольно изможденной, но улыбалась, как обычно, — не то чтобы лучезарно, просто спокойно, добро и довольно. В Миллисент никогда не было ничего выдающегося, но она всегда одна и та же. Никогда не угадаешь, какое у нее будет настроение в следующий момент.

Я задал вопрос, который должен был задать, и Миллисент объяснила именно то, что хотела узнать Джульетта. Затем мы оба замолчали на две-три секунды. Мне не хотелось вставать и уходить, и в голове у меня начала формироваться смутная идея. Может, стоит прямо здесь и сейчас рассказать ей обо всем и посмотреть, как она воспримет эту новость? Я все это время боялась говорить с ней об Эрнесте из-за собственных тревожных предчувствий, но теперь мне казалось, что нет ничего хуже той неопределенности, в которой я пребывала. Прошло столько времени. Если я поговорю с Миллисент, это поможет прояснить ситуацию. Я почти решился на этот шаг.

«Как досадно, что я не могу продолжать ухаживать за ним», — заметила Миллисент, нарушив молчание.

«Ты уже так много сделала. Это тебя подкосило».

«Джульетта предупреждала меня, что я слишком долго занимаюсь ночной работой; и будь я благоразумным, я бы на время поменялся с ней местами. Но мне это нравилось, и она не смогла меня переубедить. Так что я просто расплачиваюсь за свою неосмотрительность. Вот и все, через несколько дней я буду в порядке».

«Мне сказали, что ты недавно был в городе».

«Примерно на неделю».

«И тебе понравилось?»

— Очень.

«Полагаю, ты повидал немало старых друзей?» Я еще не определился со своими намерениями.

— Несколько, но не так уж много. — Последовала пауза, и я почувствовал, как она изучает меня взглядом. — Я узнала одного очень старого друга — Эрнеста Дервентуотера.

Я попытался встретиться с ней взглядом, но опустил глаза. На мгновение прошлое пронеслось перед моим взором: как я собирался использовать свое пребывание в Лондоне ради Миллисент, как я хотел напомнить о ней Эрнесту и как у меня ничего не вышло.

И все же, если бы я не потерпела неудачу, Эрнест не был бы моим. Эта мысль пришла мне в голову, и я удивилась: неужели я действительно сожалею о том, что так счастливо закончилось?

Если это к счастью! Кто знает?

Кроме того, нельзя судить по последствиям. Какими бы ни были результаты, я был неправ, я поступил неправильно. Ведь еще раньше в своем дневнике я в открытую осудил ту самую линию поведения, которой с тех пор придерживаюсь. Ничто не может этого изменить или оправдать.

Миллисент произнесла эти слова совершенно спокойно, как ни в чем не бывало, не изменив ни на тон. Но я покраснел до корней волос, и она это заметила. Она не могла этого не заметить.

«Он сказал мне, что видел тебя в доме твоего кузена», — заметила она таким тоном, будто это было самое простое в мире объяснение — как будто это вообще ничего не значило.

«Что-то от меня!» — с презрением вырвались у меня слова. В тот момент я не могла понять, кого я презираю — Эрнеста или себя.

— Так он и сказал. — Она говорила на удивление размеренно и задумчиво, как будто взвешивала какой-то вопрос в уме и слушала меня вполуха. В ее глазах был отсутствующий взгляд.

— И ты, наверное, тоже что-то в нем разглядела?

«В эти два-три дня — да».

— И ты нашла его… — я хотел закончить словами «таким же, как всегда», но они не вышли из меня. Как ни странно, Миллисент ответила так, словно услышала их.

«Я обнаружил, что он почти не изменился, гораздо меньше, чем я ожидал, после стольких лет разлуки. Все та же улыбка и манера поведения, почти не претерпевшие изменений». Как я сказала твоей матери в тот вечер, когда вернулась, он был со мной все тот же, что и прежде. — Я заметила — или мне показалось, что я заметила, — едва заметную перемену в ее голосе, но почти сразу же она продолжила тем же безмятежным тоном, что и раньше: — Знаешь, в прежние времена он был одним из нас, и я сразу почувствовала, что он и сейчас один из нас, как старший брат. Приятно было не заметить никаких перемен.

Меня охватило головокружительное недоумение. Неужели это все? Неужели я действительно раздула из мухи слона? Затем меня накрыла волна страстного недоверия — к себе, к Эрнесту, к Миллисент. Неужели она пыталась меня обмануть?

— И я полагаю, — слова вырвались у меня почти помимо воли, — я полагаю, он так и не удосужился сказать тебе, что был на грани того, чтобы попросить меня выйти за него замуж!

Миллисент заговорила не сразу. Я по-прежнему не видел ни изменения в ее лице, ни признаков волнения. Она была очень серьезна и задумчива. Казалось, она пытается понять, что у меня на уме, и, возможно, обдумывает дальнейшие действия. По крайней мере, так я решил позже. В тот момент я был слишком взволнован, чтобы составить четкое впечатление.

— Нет, он мне этого не говорил.

«Возможно, он так и сделал! Он спросил меня об этом при нашей следующей встрече — в следующий раз, когда пришел к нам домой. Но, может быть, он не был уверен, может быть, он еще не решил. Если бы он только сказал тебе, что видел во мне что-то особенное!»

Она снова замолчала, погрузившись в раздумья, как мне показалось. Я не знал, как реагировать на ее спокойствие, которое так контрастировало с моим внутренним смятением.

«В любом случае, что бы он ни имел в виду или не имел в виду, он все же высказался, и мы с ним помолвлены».

Он бросил на меня быстрый взгляд. — Ты что, серьезно?

«Почему нет? Неужели это так невозможно? Почему никому нет до меня дела?» — требовательно спросила я.

— Я не это имела в виду, дорогой. О нет. Просто я не ожидала... Мне казалось, что все уже решено. — Она произнесла эти слова тихо и отчетливо, с улыбкой — не натянутой, а искренней, нежной, озарившей все ее лицо. — А ты все это время был дома и ни разу не подумал мне сказать! Разве это по-доброму? Если это ради его счастья — и твоего тоже, — разве ты не понимаешь, как я буду рада? Более чем рада. Счастлива и благодарна. Разве ты не можешь быть уверена, Рода?

Не знаю, что именно в ее взгляде так меня задело. Я никогда раньше не видел, чтобы она смотрела на меня с такой нежностью — почти с небесной нежностью. Оглядываясь назад, я понимаю, что это был взгляд победительницы. Но в тот момент я не мог понять и оценить его значение; я лишь смутно ощущал контраст между ней и собой. Возможно, отчасти это была реакция на то, через что я прошел. Но вдруг мое сердце забилось так, что стало трудно дышать, слезы застилали глаза, и я не мог вымолвить ни слова. Я смутно видел ее доброе, обеспокоенное лицо, а потом вскочил и бросился прочь.

Но она не отпускала меня, и прикосновение ее рук и тихое «Бедная Рода!» окончательно сломили меня. Я плакала, о, как же я плакала! Она обнимала меня, прижимаясь лицом к моему лицу. Я не могла бы назвать ей и половины причин, по которым плакала, даже если бы сама их знала. Это была какая-то мешанина из растерянности и боли, угрызений совести за прошлое и страха перед будущим.

Пока она обнимала меня, а я рыдал, мне в голову пришла мысль о том, что нужно сделать. И я услышал свой собственный голос, с трудом выговаривающий: «Прости меня».

— Зачем, моя дорогая?

Я не мог ничего объяснить. Я мог только повторять: «Прости меня».

«Если есть что-то, что я могу простить, я прощаю — полностью. Так что теперь ты будешь счастлива, не так ли?»

Какая доброта и нежность были в ее глазах! Я и представить себе не мог ничего подобного.

— А теперь тебе и вовсе станет легче, — продолжила она. — Хороший плач иногда очищает душу. В последнее время ты сильно переживал, и это не могло не сказаться. Не думаешь ли ты, что к этому времени тебя уже заждались дома? Я не хочу задерживать тебя. Но в другой раз ты должен прийти снова и все мне рассказать. Я имею в виду все, что касается Эрнеста и вас, — и она улыбнулась, не дрогнув ни на секунду. — Я с таким интересом буду слушать эту историю. Вы должны рассказать мне все, от начала до конца.

Я хотел сказать еще что-то, но она не дала мне договорить. «Не сегодня, — решительно сказала она. — В другой раз, дорогая. Сейчас у меня много дел, а у тебя свои домашние обязанности. Но я хочу поскорее все это услышать. Мне будет очень интересно все, что касается вас обоих».

Действительно ли он был ей небезразличен? И не боялась ли она, что я останусь, опасаясь, что я скажу что-то, о чем потом пожалею?



изображение 043




изображение 044


ГЛАВА XXIII.

КАК ВСЕ БЫЛО И МОГЛО БЫТЬ.


27 июня, пятница.      
Сегодня утром я отправился в дом викария в надежде еще раз поговорить с Миллисент. Есть вещи, которые я очень хочу понять. Я не могу спать по ночам, перебирая в уме разные сомнения. И мне показалось, что, может быть, еще один короткий разговор прояснит ситуацию, даже если я не буду задавать вопросов. Миллисент такая спокойная и сильная, а я так легко поддаюсь эмоциям. Хотел бы я быть больше похожим на нее. Но когда я добрался до дома викария, то, к своему ужасу, обнаружил, что ее нет дома. Один из ее друзей попал в беду и умолял ее приехать. Миллисент сразу же согласилась. Девушка не смогла сказать мне ни свой адрес, ни то, насколько она уедет. Возможно, на три-четыре дня, а может, и на неделю. Мистер Фаррарс сказал, что перемена пойдет ей на пользу, и надеялся, что она не будет торопиться с возвращением.

Я вернулся домой, не зная, как пережить следующую неделю.



29 июня, воскресенье.      
Сегодня днем я перечитывал некоторые более ранние записи в своем дневнике, особенно те, что были сделаны в феврале и марте прошлого года. Кажется, с тех пор прошла целая жизнь. Некоторые из написанных мной слов теперь кажутся сатирой на мою жизнь.

Я решил жить для других, думать только о счастье других, жертвовать своими желаниями при любой возможности. Как же горько я разочаровался в том, что у меня из этого вышло. Все рухнуло в одночасье, безнадежно рухнуло, стоило мне поддаться первому искушению. Я пожертвовал Миллисент ради себя, а не собой ради Миллисент.

Правда, я не знаю, о чем она думает и чего хочет; я не могу сказать, согласилась бы она при любых обстоятельствах выйти замуж за него — за Эрнеста, — но, по крайней мере, тогда я был уверен, что знаю, что она согласилась бы. И вопреки этой уверенности, вопреки собственному намерению действовать только в ее интересах и от ее имени, я решил завоевать его любовь. И мне это удалось.

Если бы я действительно добился успеха! Это сомнение — самая страшная боль.

Он пишет так ласково, с такой нежностью. Но если он мог вести себя так, чтобы она думала, что он по-прежнему относится к ней по-прежнему, — если он действительно так себя вел, как считает мама, — то что это за любовь ко мне?

Из-за чувства неуверенности мне трудно писать ему так, как он ожидает. Видит ли он разницу и испытывает ли он боль? Я не могу контролировать свой стиль.

Что касается Миллисент, то я не вижу возможности исправить то зло, которое причинил ей. Было время, когда я мог сдержаться, мог забыть о себе ради нее. Я знал это, знал, что должен это сделать, но не сделал. Теперь слишком поздно. Теперь я ничего не могу сделать. Я не должен даже думать, что ей не все равно. Может быть, ей все равно, а может быть, и нет. Она так хорошо владеет собой; ее самообладание ни о чем не говорит. Другие люди, возможно, не смогли бы так себя вести, но Миллисент прекрасно справляется. Я пытаюсь представить, что она Мне все равно, но в глубине души я прекрасно понимаю, что нет никаких доказательств ее равнодушия. И все же я ничего не могу поделать. Если я завоевала его любовь, то не имею права бросать его ради Миллисент. Это не принесет ей никакой пользы, а только огорчит его.

Если бы! Но разве я это сделала? Неужели ему было бы не все равно? Принесло бы это ему горе?

Я не такая сильная, как Миллисент. Если бы я поняла, что все это было ошибкой, если бы я поняла, что Эрнест не любил меня по-настоящему, я бы, наверное, сошла с ума; я не знаю, как бы я это пережила.



30 июня, понедельник.      
Миллисент пишет, что завтра вернется домой, и просит меня зайти к ней после обеда. Я зайду, но осмелюсь ли я, когда дело дойдет до главного, спросить ее прямо о том, что меня интересует? Если она не сможет мне помочь, то, похоже, никто не сможет.



2 июля, среда.      
Вчера днем я отправился в дом викария, терзаемый сомнениями и тревогой, готовый вообразить себе все что угодно. Но как только я очутился рядом с Миллисент, ощутив на своей руке ее прохладные пальцы, меня охватило спокойствие, и страхи, казалось, отступили.

«А теперь расскажи мне все с самого начала. Расскажи мне все, Рода. С чего все началось и как это произошло?»

Я не смог в полной мере сделать то, чего она хотела. Я не смог рассказать о том, что я собирался сделать для «нее» и как у меня ничего не вышло. Но обо всем остальном я рассказал в подробностях: о том, как часто Эрнест приходил и уходил все эти недели, о наших чудесных беседах и о том, как он всем понравился.

— Включая Роду! — мягко добавила она.

Потом я рассказала ей о том вечере, когда он должен был прийти попрощаться, и о том, что он так и не пришел, и о том, как мне было плохо, и о том, что он не написал ни слова, чтобы объясниться или извиниться.

«Но в чем была причина?» — спросила она.

Я могла только опустить голову и сказать, что не знаю. Эрнест никогда мне не рассказывал. «Должно быть, это случилось, когда он пришел к тебе, — пробормотала я. — А я думала, что, может быть...»

Она улыбнулась. "Нет, ты ошибся. Должно быть, его не было в городе в тот день. Так похоже на Эрнеста, что он никогда не брал на себя труд объяснять. Мужчины не понимают, что такая мелочь может значить для женщины. Он мог бы многое потерять из-за этого, глупый парень!"

Сам тон, которым она говорила, помог мне немного прийти в себя. Я тоже смог улыбнуться, и она сказала: «А теперь продолжай».

Затем я со стыдом рассказала, как он застал меня плачущей в саду; как он тут же предложил мне выйти за него замуж; и как я с тех пор ужасно боялась, что он сделал мне предложение из жалости, потому что считал меня несчастной, а не потому, что действительно хотел на мне жениться.

«Я бы этого не вынесла, а ты бы вынесла?» — спросила я. «Подумай, как это было бы ужасно! Я не могу простить себя за то, что так легко позволила ему увидеть, что я чувствую. А если бы он не собирался меня спрашивать…»

- Рода, я думаю, у тебя талант беспокоиться о себе. И "не очень" Эрнесту ты доверяешь.

«Но такое возможно. И если бы это случилось, смогли бы вы это вынести?» Я почувствовала, какой абсурдный вопрос задаю. Миллисент ни за что на свете, ни при каких обстоятельствах не позволила бы себе заплакать в саду из-за того, что кто-то не пришел, и тем более не стала бы рассказывать, почему плачет. Я не замечал этого до тех пор, пока снова не спросил Миллисент: «Ты бы смогла это вынести?» Контраст между нами вдруг стал таким явным, что у меня загорелось лицо.

— Возможно, и нет, — сказала она, едва заметно приподняв брови. — Ну, дорогая, что ты предлагаешь делать? Конечно, ты не можешь продолжать в том же духе.

Я был в полном замешательстве. Мне и в голову не приходило что-то предпринять — я имею в виду Эрнеста. Одно дело — обсуждать свои фантазии с другом, и совсем другое — воплощать их в жизнь.

«Лучше поговори с самим Эрнестом».

«Миллисент!»

«И спроси его прямо, действительно ли ты ему нужна. Почему бы и нет?»

«Миллисент!»

«Моя дорогая Рода, я говорю то, что думаю. Я не шучу. Если у тебя действительно есть серьезные сомнения по поводу него и его любви, тебе лучше сразу высказать все начистоту. Лучше уж так, чем мучиться в сомнениях, пока ты не станешь его женой. Если в твоих фантазиях есть хоть капля правды, ты должна немедленно докопаться до сути. Если же нет, то отбрось их и больше о них не думай».

«Это не так просто».

«Это нужно сделать, так или иначе», — решительно сказала она.

«Но когда он приходит — когда я с ним, — я ничего не боюсь».

Миллисент поцеловала меня и даже рассмеялась.

"В таком случае, они вряд ли могут стоить много. Чем скорее он придет, и чем скорее ты сможешь искоренить их существование, тем лучше". После паузы она добавила. "Я боюсь, что вы готовите несчастья для себя и для него тоже, от этих фантазий. Неужели вы на самом деле, в глубине души, не верите, что он попросил вас стать его женой, не желая и не намереваясь этого?"

В таком изложении это действительно звучало неправдоподобно. Я был вынужден с ней согласиться. И все же...

"Эрнест импульсивен", заметила она задумчиво, "и очень участливая. Но я вряд ли думаю, что он будет так далеко от его чувства, как делать то, что предполагалось. Будет ли он полностью составил его ум, чтобы говорить так сразу, - это уже другой вопрос. Не очень. важное. Половина предложений руки и сердца, которые делаются, приходят сами собой., Мне кажется, в конце концов, более или менее внезапно. Какое-то незначительное событие доводит человека до предела, и он высказывает то, что давно зрело в его душе. Вполне возможно, что ваше огорчение в тот день было вызвано Эрнест был краток, иначе он мог бы продержаться еще немного, ничего не говоря. Но что, если бы это было так? Вы должны стараться смотреть на вещи более трезво.

«Если бы я только не позволил ему это увидеть!»

«В общих чертах я с вами согласен. Тем не менее, когда дело сделано, бесполезно продолжать переживать из-за него. То, что уже сделано, не исправить. Все, что вы можете сделать, — это сделать несчастными себя и Эрнеста».

«Только не Эрнест!»

«Эрнест — такая же часть тебя, как и ты сама. Когда вы поженитесь, вы оба должны быть счастливы или оба несчастны. Ты ведь не против, что я говорю прямо? Я так хочу, чтобы вы оба были счастливы!» — и на ее лице снова появился этот удивительно милый взгляд. «И многое зависит от тебя самой. Если ты позволишь себе поддаваться таким фантазиям, ты не сможешь скрыть от него, что тебя что-то тревожит». Либо он сам выяснит, что не так, либо поймет, что что-то не так, но не поймет, что именно. В любом случае он будет несчастен. Дорогая Рода, если бы ты только знала, как это бывает Резкие перепады настроения притупляют любовь, особенно к некоторым персонажам».

— Ты же не имеешь в виду, что это касается только Эрнеста?

«Да, думаю, что да. Я так хорошо его знаю. И его очень легко сделать счастливым или, наоборот, расстроить».

«Ты должна меня научить», — начал я. И вдруг, без всякого предупреждения, с моих губ сорвалось: «Был бы он с тобой счастливее, если бы ты вышла за него замуж?»

«На этот вопрос довольно сложно ответить, — сухо сказала она, ничуть не смутившись. — Видите ли, я не вышла за него замуж, а последствия события, которого не было, предсказать довольно сложно. Осмелюсь сказать, что я бы добилась своего, пусть и ценой собственных страданий, — я имею в виду, добилась бы того, чтобы он был счастлив!»

«Миллисент!»

«Не поймите меня неправильно. Если бы не препятствия, я бы, конечно, принял его в те далекие времена. И, без сомнения, мы бы сработались. Но...»

«Но сейчас он бы у тебя не был!» — слова, казалось, вырвались у меня сами собой, и я пожалела, что задала этот вопрос. Но я с нетерпением ждала ее ответа.

«Не всегда можно сказать, что ты сделаешь, пока не представится возможность, — задумчиво произнесла она. — Эрнест очень милый парень, и я всегда его любила. Но я совершенно уверена, что мне лучше не выходить замуж. Я уже немолода и измотана, и, возможно, я слишком привыкла делать все по-своему». Кроме того, очень немногие мужчины смогли бы сделать меня счастливой. И я сомневаюсь, что Эрнест теперь в их числе.

«Почему?» — удивлённо спросил я.

«Он недостаточно развит. Я намного старше, чем был несколько лет назад, а он почти не повзрослел».

— О!

«Старше по отношению к тебе, но не по отношению ко мне».

Я не совсем понял, что она имела в виду.

«Кроме того, — продолжила она, — думаю, мне больше подошел бы муж покрепче — если бы он у меня вообще был. Думаю, я бы предпочла того, кто всегда знает, чего хочет».

Она что, смеялась надо мной? Я ничего не мог понять. В ее глазах мелькал какой-то странный огонек. Я с негодованием вступился за Эрнеста. Как можно называть его слабым!

— Не думаю, что я называла его слабым. Просто, возможно, у него недостаточно твердости характера для меня. Но это не помешало бы ему быть достаточно сильным для тебя.

Как будто это что-то изменило бы! Но она выглядела такой милой, что невозможно было на неё сердиться. Оставалось только улыбнуться и сдаться.

Тогда я понял, что меня ждут дома, и попрощался с Миллисент, которая настаивала, чтобы я поскорее вернулся. Я пошел обратно, чувствуя себя намного лучше, собранным и успокоенным. Когда я вошел в дом, первое, что я увидел, было лицо Эрнеста.

Я не знаю, куда делись все мои сомнения и тревоги. В тот момент, когда его руки обняли меня, они, казалось, растворились, и я просто прижалась к нему, чувствуя, что у меня есть все, чего я хотела. Вернутся ли когда-нибудь эти чувства? Я так счастлива сегодня вечером, и мама довольна, и, похоже, я действительно не сделала ничего плохого Миллисент, чего так боялась. Так что теперь я намерена радоваться жизни и не предаваться мрачным фантазиям.

И я перестану вести дневник. Это навевает мрачные мысли, если они у вас есть. Осмелюсь сказать, что некоторые люди могли бы делать это без вреда для себя, но я вряд ли смогу. Я спрячу этот том на самое дно коробки, подальше от глаз. И не буду заглядывать в него по крайней мере два-три года.
(Въезд запрещен на пятнадцать лет.) 3 июля, 18...      
Мой бедный старый дневник! Я неожиданно наткнулся на него, как уже однажды делал когда-то давно. И как тогда, так и сейчас я не смог удержаться, чтобы не прочитать его до конца. Теперь я хочу добавить несколько последних слов.

Это были удивительные времена. Маленькие девичьи проблемы казались в то время такими ужасными и безнадежными. Оглядываясь на них из зрелого возраста, я понимаю, насколько простым часто был выход из ситуации. Если бы только кто-то захотел! Если бы только главным желанием было не настоять на своем, а любой ценой сделать то, что правильно!
«Бедная маленькая Рода! Бедная глупенькая Рода!» — повторяла я про себя, пока читала. Столько ненужного беспокойства, столько растраченной страсти и энергии на пустяки, столько жалостливой сосредоточенности на себе.

Детская глупость! Теперь я могу смотреть на нее как на другого человека. Сделать такой выбор, как она, вопреки внутренним предостережениям, которые, несомненно, призваны направить нас на верный путь, было верхом безумия. Я удивляюсь ей, когда читаю ее. И все же это так похоже на людей. Когда приходят эти тихие предостережения, мы так часто настаиваем на своем. А иногда нам позволяют идти по этому пути; нам даже не разрешают свернуть с выбранного пути, и на этом пути нам приходится терпеть последствия своего выбора.
Мне пришлось столкнуться с последствиями своего выбора. А как должно быть иначе? Я не хочу распространяться об этом даже в своем личном дневнике. Но повседневная рутина последних лет давалась мне все тяжелее и тяжелее, потому что я знал, что все это «было» по моему собственному выбору.

Некоторые сомнения, которые так мучили мой девичий разум в те дни, с тех пор разрешились. Я знаю — и теперь могу спокойно в этом признаться, — что Эрнест еще не до конца решил, что хочет сделать меня своей женой, когда увидел меня в слезах в саду. Если бы он не застал меня в таком состоянии, он бы ничего не сказал. Возможно, он бы вообще ничего не сказал. В тот судьбоносный вечер он не смог прийти, потому что не мог принять никакого решения. Он хотел подождать, обдумать все. Он неожиданно увидел Миллисент и, хотя уже не был в Он был влюблен в нее, и она всегда обладала над ним странной властью. Если бы я не помешала ему, он почти наверняка вернулся бы к ней. И если бы она была хоть на йоту менее чиста и принципиальна, чем была, если бы она не была столь самоотверженна, я не думаю, что ей было бы трудно отбить его у меня и вернуть его себе.Об этом и многом другом я узнала в течение первого года нашего брака. Страдания и боль, которые я испытывала, трудно описать словами.

Он любил меня, по-настоящему любил. И все же, может быть, было бы лучше, если бы он подождал, если бы не говорил так поспешно. И о, как было бы лучше, если бы я уехала домой до того, как Адди заболела.

Более спокойная, уравновешенная жена, менее нетерпеливая, менее импульсивная, менее зацикленная на себе, менее склонная к фантазиям и преувеличениям, сделала бы его счастливее. Я знаю и вижу это сейчас. Мы постепенно научились мириться с недостатками друг друга, и последние три-четыре года были такими, какими и должны были быть. Но первые несколько лет — особенно первые три-четыре — я никогда не забуду, через что мы оба прошли. Ни один из нас не умел сдерживаться, и каждый из нас во всем ожидал, что ему уступят. У нас были совершенно несовместимые вкусы и привычки. склонностей. Если бы не ангельская кротость Миллисент, если бы не ее власть над нами обоими, если бы не неизменная мудрость, с которой она пользовалась этой властью, наша семейная жизнь была бы сплошным несчастьем. Она спасла нас от этого, и в конце концов все изменилось, но это «наконец-то» произошло.

Два года назад его у меня забрали, и я с облегчением вспоминаю то безмятежное время, которое предшествовало этому, время, в основном свободное от потрясений и недоразумений. Если бы не это, я бы не знаю, как вообще смогла бы оглянуться назад.
Мой дом снова в Уэйатфорде. Когда я овдовела, я вернулась сюда с маленькой дочкой, чтобы жить с моей дорогой мамой и, насколько это возможно, скрашивать ее последние годы. Эдди и Эмми обе замужем.
Миллисент по-прежнему живет в доме своего отца и по-прежнему выполняет свои монотонные обязанности в приходе. Ее жизнь была такой однообразной — «ужасно скучной», как кто-то сказал на днях. Но я могу лишь сказать, что нет на свете человека, с которым я бы поменялся местами, кроме Миллисент. Не из-за ее окружения, не из-за обстоятельств, а из-за того, какая она сама по себе, из-за ее внутренней гармонии.
Потому что она всегда счастлива. Ее жизнь была гораздо счастливее моей. В этом я виню себя, свой неуправляемый характер и неумение держать себя в руках. Если мой прошлый опыт хоть как-то поможет милой малышке Милли избежать тех же ошибок, она их избежит. По крайней мере, я могу рассказать ей историю своего детства: Сначала небольшая репетиция искушения и неудачи в начале пути. Затем более серьезное повторение того же самого, искушение усиливается, неудача повторяется в более масштабном варианте. Может ли опыт одного человека полностью соответствовать опыту другого? Если бы это было так, то... в данном случае это так и есть!
***********
ФИНИС.