Убили б что ли...

Но наступает утро, и меня вновь куда-то ведут. Нервы мои в небезопасно натянутом состоянии. Куда я иду? Что меня там ждет? Что вновь придумали опера? Может, их взбесило: ****юлятор не помог, на наркотики не повелся. «Сейчас мы его!» Но что это может быть — даже в самых страшных фантазиях я представить не мог.
Спустились на третий этаж и вошли на галёру, где находится кабинет опера и та 150-я, где сутки назад меня долбили.
— Я никуда не пойду, — твердо сказал я, остановившись у локалки. Для меня вся эта галёра представлялась этой хатой.
Опер повернулся ко мне.
— Давай, я поговорю с людьми — всё будет нормально.
— Меня уже таким образом в 150-ю завели!
— Это Азаров, у него свои методы. Поверь, больше ничего не будет.
Я молчал. Он подошел к хате, открыл её и пару минут о чем-то разговаривал с парнем, вышедшим оттуда. Парень выслушал, кивнул, и опер подозвал меня.
О 155-й рассказывать нечего. Я провел там тихо и спокойно месяца полтора, пока не появился Сережа Горюнков. Метр восемьдесят с чем-то, здоровый, лохматый — его только что отдуплили в той же 150-й. Зашел он в хату осторожно и остановился у двери.
________________________________________
— За что били?
Молчит.
— Эй, дружище, не надо психовать, бояться, здесь всё нормально, — ободрил его самоназванный «смотрящий» нашей шестиместки, наркоман с Озерков Беня.
Сережа присел и рассказал: глушили за статью. Выяснилось — то же, что и у меня. Ладно. Покивали головами: слишком много маньяков... и занялись своими делами. Только один не мог угомониться и задавал прибывшему вопросы. И через некоторое время выясняется: это не первая у мальчика Сережи судимость по такой статье. В результате спокойно, но настойчиво Сереже сказали: на утренней проверке собираешь шмотки и иди дальше. Короче, вставай на лыжи.
Сережа спокойно ушел. А вечером меня позвали с вещами и поселили в четырехместной отремонтированной хате на четвертом этаже вместе с этим Сережей, которого, по всей видимости, выкидывали отовсюду. Теперь же я смог рассмотреть вблизи это существо, называвшее своих потерпевших мальчиков «моими друзьями».
Почти молча мы располагались в чистенькой светлой хате, и по блуждающей на губах соседа улыбке я понял: именно он инициатор этого переезда, счёл его самым безопасным — со мной. Сразу же я обратил внимание на его привычку высоко подтягивать штанишки, так что они чуть ли не впивались в промежность. Для меня он был огромен и чересчур волосат. Очень брезгливо я отношусь к избыточному волосяному покрову (что-то, видимо, во Фрейде надо искать), а в сочетании с яркой гомосексуальностью это вызывало просто тошноту.
Он разложил еду по решке... Сразу было видно — греют его хорошо. Но спрашивать у него что-то было противно. Заправившись, я лег и закрыл глаза. В молчании прошло время до ужина, и первым попытался сломать неловкость Сережа. Предложил сделать шашки, осознав невозможность жить в полуметре от человека в вечном молчании. Я согласился, и мы, попив чаю, перебросились в шашки. Потом занялись чем-то незначительным: приготовлением ко сну. Меня немного напрягло, что Серёжа несколько раз демонстративно прятал кожаный чехол у себя под подушкой. Стало понятно: хочет дать понять, что он готов ко всему. «Дурак, — подумал я, — нашёл перед кем выделываться». Я лёг и в полной тишине почти мгновенно уснул.
Следующим днём мы пошли на прогулку, где Серёжа лихо размахивал ногами, колотя пяткой по стенке и давая мне понять: не надо против него ничего замышлять. «Вот это паранойя», — подумал я и закурил. Слава богу, Валя, моя двоюродная бабушка, отправила мне передачу, и стало повеселее. Я заварил чай, поел бутербродов и даже о чём-то поговорил с Серёжей.
Длительного общения с ним я не выдерживал: он был для меня прозрачным, с пакостным маслянистым взглядом, круглой пластикой пальцев, бегающими и внезапно останавливающимися глазами. Было понятно: он весь подчинён, подавлен и полон своей грязной страсти. Он не оправдывает себя, не скрывается от неё — наоборот, считает её чертой своей личности, неповторимой, необычной. Ему позволено так жить, он в этом уверен. Много позднее я встречу похожего на него человека, спокойно рассказывающего о продаже малолеток, но о нём — во второй части.
Я набираю книг в библиотеке и, уткнувшись в них, отдыхаю в тишине. Слепое подчинение страсти — черта, как правило, невежественных, глупых и односторонних людей. Он с ненавистью наблюдает за моим чтением, недоумевая, как можно тратить время на обычные чёрные буквы, раскиданные словами на белом фоне. Мне смешно и печально. Для других нет разницы между мной и им: нас объединяет и определяет поганая статья, самое мерзкое из названия которой — слово «развратные», ассоциирующееся с чем-то совсем недостойным, низким и пакостным. Хочется руки вымыть.
Так мы живём молча с Серёжей неделю-другую. Появляется Ёж — обычный наркот-одиночка, охреневший от наших статей.
— Какого хрена меня сюда закинули?! — возмущается Ёж.
Психовать-то психует, а сам косится на забитую продуктами решку и через некоторое время уже сам берет без стеснения мои продукты, позабыв, что по понятиям стрёмно порядочному пацану хавать с такими, как я.
Ещё через пару дней появляется Виталик — домушник, карманник. Рассказывает неправдоподобные истории о своих похождениях, ограблениях в отеле «Европа» и непрерывно опускает голову вниз, водя подбородком по груди, будто пытаясь избавиться от чего-то мешающего. Восемь лет спустя я встречу его в Карелии, в больнице — умирающего от рака желудка, высохшего, с бессмысленным взглядом, уже ничем не напоминающего того весёлого крепыша, зашедшего к нам.
Посидев недельку, мы просим на проверке замполита Петровского — впоследствии осуждённого за злоупотребления и чего-то там ещё — дать нам телевизор. Просьбу мотивируем тем, что здесь двое маньяков, проблем никаких, смотреть за нами не надо. Получили телевизор. Счастье! Он позволяет избежать ненужных разговоров, которых я буду сторониться и страшно бояться весь свой срок.
Здоровый Виталик очень любит мультфильмы и, радостно открыв рот, следит за героями «Простоквашино» и «Винни-Пуха». У него полно друзей на галёре, и нам загоняют гашиш. Серёжа — редкий трус, он отказывается от предложенного наркотика, так как боится потерять контроль. Мы же курим, ржём и едим мои продукты. Серёжа своими не делится — он жаден до безобразия.
Спустя пару дней после отъезда Виталика (его везут на Яблоневку) [1] нас выводят на галёру и ведут к туберкулёзникам. Откуда что берётся — мы в совершенно непонятках. Оказывается, у Виталика была открытая форма туберкулёза. А как к нам его закинули, никто не понимает. Слава богу, всё обошлось, но эта неделя анализов и ожидания результатов сильно нас вымотала.
Появился Витя-Полковник. Настоящий военный, служил в тылу. Из-за махинаций по 159-й его закрыли. По всем существующим нормам он должен сидеть с бывшими сотрудниками (на БС) [2], но из-за того, что по делу у него проходят разные высокопоставленные дяди, его игнорируют, и все заявления, видимо, никуда не уходят. Витя — спокойный, рассудительный, мудрый. Следит за своими усами и ездит на суд идеально опрятный, отглаженный и отутюженный. Эти пару месяцев в 89-й хате я буду вспоминать в течение всего срока как самую спокойную каморку в этом враждебном мире.
И в один прекрасный день всех нас, уже оставшихся без Ежа, переводят в 127-ю хату на третий этаж. Репутация у неё плохая: со всей тюрьмы там собирали всю нечисть — мышей, гадов, крыс, фуфлыжников, ну и, наверное, таких, как я с Серёжей. Безусловно, рулят там «красные» — СДПшники [3] и стукачи, также загаженные в этой хате. Теперь же всю хату раскидали, и мы первые, кто устраивается здесь.
Выбираю «конку» у окна внизу. И хоть по всем раскладам мне не положено здесь спать, сразу, как Серёжа залез на второй этаж, я занимаю место. Рядом ложится Полковник. Он, кстати, за всё это время так и не знает, за что я сижу — я искусно избегаю об этом говорить. За три недели мы ни разу в это не вдавались.
Камера постепенно наполняется народом. По вместимости это одна из самых больших хат на Лебедевке — где-то порядка 30–33 человек может сидеть. Грязные, обшарпанные стены, жёлтый от никотина и смол потолок, вывернутая и расколотая плитка на полу. Две решки высоко от земли, грязная, засаленная ширма, отделяющая дальняк, рядом — разваливающаяся база.
Понятно, что здесь жило всякое отребье. Люди заходят группами и поодиночке, никто особенно друг с другом не общается, но уже по виду выделились определённые типы. Вот этот высохший, с глазами на выкате и бегающим взглядом наркоман — сто процентов будет выяснять, за что я сижу. Этот жирный, весёлый «маргарин», настоящий торпеда — будет во всём двигаться с группой. Пацан спортивный, хорошо одетый, с мёртвым взглядом — тот самый опасный, его переполняет желание власти, а слабость других — это, как правило, основание, на котором опирается его могущество. Жирный, высокий азер — тоже мало приятного, скорее всего барыга, и будет вести себя так, чтобы показать, якобы он при делах. Во избежание качелей против себя он первый накинется на других — своеобразный отвод от себя. Ну и просто мужики, воры, наркоманы — простые, недалёкие. Они вторыми после азера плюнут в изгоя.