Альтаир

Доброго дня всем.

Сразу хочу оговориться: я прекрасно понимаю, что Проза.ру — площадка для серьезной литературы, а не для фанфиков. Однако сейчас я оказалась в ситуации, когда у меня фактически нет выбора. После того как я столкнулась с откровенной травлей и плагиатом, я просто боюсь идти на менее защищенные платформы. Мне нужно место, где мой труд будет в безопасности.

Я выкладываю здесь свою последнюю работу — своеобразный фанфик по вселенной «Метабаронов» А. Ходоровски и Х. Хименеса.

Я хочу, чтобы вы понимали, с каким бэкграундом я пришла. Ранее я уже столкнулась с плагиатом и жестокой травлей на других платформах (в частности, в нейросети Шедеврум). Там я создавала комикс в жанре хронофантастики (sci-fi + древний Рим), и столкнулась с тем, что творческие люди на этой площадке совершенно не защищены: всё в открытом доступе, всё "общее". Я надеялась на человеческую порядочность, но, как оказалось, была слишком хорошего мнения о людях.

Мою просьбу не копировать промпты с именными персонажами и авторскими текстами некоторые расценили как "нарушение их прав" и повод поиздеваться. Мои работы копировали, извращали, переделывали в откровенную порнографию. Это очень больно — когда то, во что вкладываешь душу, топчут грязными ногами и глумятся. Администрация платформы "нарушений не выявила", а на мою просьбу прекратить — просто посмеялись, продолжив издевательства с личными оскорблениями. Фактически, это было вербальное насилие.

Мне пришлось удалить свою страницу, чтобы не пачкаться дальше.
Работы стала размещать в закрытой группе в тг.
Но в свете последних событий эта площадка теперь недоступна.

Фикбук заблокирован, да и учитывая постепенную деградацию этой площадки, публиковаться там я бы не стала.
ВК я не люблю, и не доверяю.
Мне нужны гарантии и уважение к чужому труду и чувствам — то, чего я была лишена.

Поэтому я размещаю свою работу здесь.

Надеюсь найти  вдумчивого читателя, который ценит авторский труд.
Если вам близок этот мир — добро пожаловать. Если же тематика произведения вам не по душе, я призываю к взаимному уважению: просто пройдите мимо.

С уважением, Мария Шепард.




 АЛЬТАИР


Фэндом: "Метабароны" А.Ходоровски/Х.Хименес

Жанр: фантастика, джен, романтика

Персонажи: Безымянный/Гайя (ОЖП), Тонто

Описание: меня бомбануло с пошлейшего и бездарнейшего сиквела Д. Фриссена.
Где героя превратили в тупого клишированного персонажа категории В, напрочь убив все то трагическое величие, изначально вложенное в него А. Ходоровски.
Плюс плоская неживая рисовка и примитивный сюжет, где клише на клише едет и клише погоняет.
Получился не эпос, не космоопера+греческая трагедия, а пошленький непритязательный боевичок в стиле мясо+кровь+ насилие+секс.  Как говорится, ни уму, ни сердцу.
Сие творение я осилила только до половины, и закрыла, поняв, что от такого метабарона меня тошнит.
Это не тот Безымянный, чей взгляд, мастерски переданный Хуаном Хименесом, сразил меня наповал.

Я не выдержала. И написала свое.
Ни на что не претендую, не считаю свое видение истиной в последней инстанции.
Написала для себя, для души. Для того Безымянного из 8 тома "Метабаронов" - титана с глазами цвета звезд и стали, которого полюбила.

И памяти Хуана Хименеса - художника "Метабаронов". Мастера, который мог передать и боль камня и слезы стали.



"Алехандро Ходоровски: Каждый метабарон влюбляется сразу же, как только встречает женщину всей своей жизни. Дело здесь не в банальной романтичности.

За каждым из этих эпизодов стоит ещё один миф: миф о двух половинах, которых разделили и рассеяли по миру, но при встрече они сразу же узнают друг друга — именно так описывает любовь Платон в своём «Пире». "





АЛЬТАИР

1. Город, который забыл свое имя

По инерции в облаке света
Неживые шагают тела.
Выдыхаю воздух нагретый,
Но я слабый источник тепла

Flёur "Пустота"

Скоро нас заменит новый человек
С пластиковой трубкой вместо вен
С фотоэлементами без век
Я ненужный, рецессивный ген

Ольга Пулатова "Рецессивный ген"


Город назывался N...

Когда-то у него было название, было имя. Но теперь оно стерлось в памяти его жителей так же, как стерлось всё то, что делало их людьми.

Миллионы жили в бетонных сотах, двигались по транспортным артериям, как автоматы, смотрели в экраны, заменившие им небо. Чувства уступили место инстинктам, эмоции выгорели, а понятие "духовность" осталось лишь строчкой в древней энциклопедии.

Их мир давно превратился в фальшивую пластиковую карамель, покрытую липкой приторной глазурью.
Они научились мастерски вырезать из реальности "неудобные" куски: больных, бездомных, осиротевших. Получивший травмы при исполнении пожарный, рабочий, которого свалил инсульт от переутомления, изувеченная, потерявшая красоту женщина, лишившийся родителей ребенок — всё это отмечалось как "запрещенный контент".

Пока нейросети прилежно вычищали "запрещенку" на телевидении и в сети, полиция и гвардейцы занимались тем же на улицах.

Те, кто "не соответствовал норме" просто исчезали.
Их методично выселяли за пределы бетонного острова, в дикие зоны и пустоши. Город называл это "актом высшего гуманизма": изгнанникам даже выплачивали пособия - жалкие подачки, гроши, которых едва хватало, чтобы не умереть от голода в первые дни.
Это был налог на чистую совесть жителей — грошовый откуп, позволяющий им ощущать себя "добрыми и гуманными людьми", пока гвардейцы услужливо очищали их взоры от человеческого мусора.

Люди с фанатичным упорством лайкали картинки и посты в соцсетях. Женщины умилялись котикам и холеным детишкам, мужчины пускали слюни на раздутые силиконом тела доступных красоток.
Но предпочитали не замечать, как за их спинами кто-то ждет своей очереди на депортацию.
Зачем сопереживать, если можно нажать кнопку "скрыть контент" и вернуться в уютную зону комфорта? Зачем любить, строить отношения, когда можно просто заплатить и потреблять?

Жители города постепенно разучились самостоятельно думать. Критически мыслить.Все это было отдано на откуп алгоритмам и ИИ. Зачем чему-то учиться, развивать мышление, когда под рукой всегда верный ИИ-помощник, заботливо подсовывающий тебе именно то, что внесено в "белый список"?Жизнь превратилась в бесконечную гонку, где целью было заработать денег, чтобы тут же спустить их на очередное "хочу". А внутренняя пустота и страх забивались дорогими тряпками, новой техникой, алкоголем, наркотиками, сексом и бессмысленным грохотом пошлых и глупых ток-шоу.

Живая природа сохранилась только в этих самых диких зонах — маленьких островках за бетонными стенами, где и доживало свой век "отребье", и те, кого цивилизованные люди звали "дикарями", сумасшедшими. Те, кто изначально отказался променять душу на алгоритм.

Один из таких островков назывался Сад Памяти. Яблоневый сад, шиповник, ивы, пруд с чистой водой и деревянный дом, который городские презрительно звали трущобой.

В этом доме жила Гайя.

Ей было двадцать пять. Она ослепла еще совсем малышкой, и это было её единственной привилегией. В мире, где все смотрели, но никто не видел, она не смотрела — но видела всё. Она слышала, как дышит земля, как шепчет трава, как в старом дупле завелась семья соек. Она чувствовала пульс города — далёкий, монотонный, похожий на сердцебиение пациента в коме. Она знала, что люди там давно мертвы, хотя их тела всё ещё двигались.

Отец её погиб, когда ей было десять. Его перемолол в своих жерновах этот город, этот чудовищный молох, куда он ходил на тяжелую и грязную работу, чтобы заработать и прокормить семью.
Ведь на нищенское пособие, жалкую подачку от властей, сделать это было практически невозможно.
А дельцы с радостью пользовались нелегальным трудом дикарей. Ведь им можно было платить гроши, заставлять работать сверх нормы, без страховок, доплат и выходных.

"Приличные" люди из города любили кричать о своих правах, требовать денег, а роботы стоили дорого. Право слово, выгоднее сунуть небольшую взятку чиновнику из депортационной комиссии, чтоб тот кое на что закрыл глаза, и нанять дикаря.
А то, что тот может сдохнуть, свалившись от истощения, или заработать травму - так это ерунда. Отвечать за него не придется, а других нищих за воротами предостаточно...

Так и отец девушки стал жертвой этой безжалостной системы.

Но Гайя помнила его руки — сильные и добрые, помнила его глубокий баритон. Как он читал ей старые книги и рассказывал, какого цвета облака на закате, как распускаются розы в саду, как звезды ночами рисуют карты неведомых миров на темном небе.
А еще он открыл для дочери музыку, которая и подарила ей все те краски мира, что отняла слепота. Она училась играть на слух, по звукам, по памяти. Отец помогал ей. Уставший и измотанный, он все же находил время и силы для творчества и маленькой дочки.
Мать ворчала, называя их "двумя блаженными", но не препятствовала их занятиям.

Она умерла год назад. И перед смертью передала Гайе скрипку работы старинного мастера. Оказывается, отец нашел её в одном из старых подвалов, выброшенную и забытую. И сумел починить.
Хотел подарить Гайе на совершеннолетие взамен той, старенькой, на которой она училась. Но не дожил до этого дня.

После его смерти мать хотела её продать одному коллекционеру, который иногда приезжал в трущобы и покупал у их обитателей за гроши то, что в городе называли хламом: картины, инструменты, книги. Он презрительно кривил губы и говорил, что убогие должны быть благодарны за то, что он скупает это барахло себе в убыток. Ведь не объяснять же этим нищим, что их "хлам" он потом продает втридорога как "искусство старого мира"...
Да, мать хотела её продать. Но что-то её остановило. К счастью.

Гайя часто играла по вечерам. Скрипка была продолжением её рук, а музыка — голосом души. Она не думала о тех, кто жил за бетонными стенами города; не представляла себе ни их лиц, ни их реакций. Она была поглощена звуком, который поднимался из глубины её существа, вбирая в себя шёпот листьев, дыхание земли, щебет птиц, шорох ветра в траве.Эта музыка текла беспрепятственно, как вешняя вода, не выбирающая путь. Над яблонями, над старыми домами, над прудом, над поросшим полынью пустырем... И в своем движении она неизбежно доходила до монолитных стен города, и до слуха его жителей - до живших на окраинах, до гвардейцев, охраняющих ворота...Там, где правили алгоритмы и холодный расчет, музыка Гайи становилась инородным телом. Люди, давно лишенные всего человеческого, вдруг сталкивались с чем-то живым, хрупким, дышащим.
Кто-то, застигнутый врасплох этим вторжением, срывался на слезы. Кто-то, испугавшись необъяснимой тревоги, в ярости кричал в пустоту, проклиная сумасшедшую скрипачку. Но большинство просто делали погромче очередную пустую попсовую мелодию в наушниках, и шли дальше.

Но Гайя этого не знала.
Она просто играла — с той чистотой, которая возможна лишь тогда, когда ты не ждёшь ни отклика, ни благодарности. 

Она жила довольно уединенно. И в общем-то, не тосковала. Родители остались с ней в воспоминаниях - добрых и светлых, пусть и подернутых легкой грустью.
Она давно освоила нехитрые домашние дела и работу по саду. И кроме музыки занималась рукоделием - плела из бисера и цветных шнуров. Слепота не стала для нее препятствием.
А скука была ей не знакома.  Ее день проходил в хлопотах по дому и саду, а вечерами ей хватало скрипки, ниток и бисера. Иногда она включала музыку или какую-нибудь аудиокнигу на стареньком отцовском плеере.

Часто ее навещали соседи. Помогали с работами в саду, или просто заглядывали проведать как дела, поделиться новостями, послушать музыку, выпить душистого травяного чаю. Пасечник, которого все звали просто Старик, Рей Симпсон, крепкий мужчина лет сорока, бывший пожарный, лишившийся руки на одном из вызовов.
Бернардетта, учительница, изгнанная из города, за то, что смела учить не по утвержденным схемам, и тайком читала детям старые книги.
Ее дочь Изабель, кроткая тихая девушка, и сын Марко, совсем еще молодой, но уже измученный тяжелым трудом. Как и отец Гайи когда-то, он ходил в город, нанимался на самую грязную и изнурительную работу, чтобы прокормить мать и сестру.

Впрочем, тяжкий труд не сумел убить в нем живой искры.
Иначе он бы не приходил к Гайе слушать скрипку. Не приносил бы ей букетики диких цветов, и вырезанные им из дерева фигурки птиц.
И не подбирал по округе и не выхаживал больных щенят или птенцов.
Одного такого щеночка он подарил Гайе. Лохматого, забавного, добродушного, с пушистым хвостом, шоколадной шерсткой и белой манишкой на груди.

Она назвала его Жак. Он стал ее самым верным другом.


2. Падение

Он упал с неба в середине ноября, когда яблони уже сбросили листья, а пруд покрылся тонкой коркой льда.
Выпал из пространственного разрыва, который не сумели засечь городские сенсоры, потому что он длился всего лишь долю секунды.

Гайя услышала глухой удар, металлический звон, треск веток. И Жак тут же бросился к двери, заливаясь сердитым лаем.
Она вышла с тростью в руке, двинулась на звук и наткнулась на что-то металлическое, но... живое?

— Кто ты или что ты? — спросила она.

Тишина. Потом тихий механический голос ответил:

— Тонто.

Она слегка удивилась, но не испугалась. Опустилась на колени, провела руками по его корпусу — гладкий металл, сочленения, оптика.

Жак сосредоточенно обнюхивал незваного гостя и сдержанно рычал.

Сам же Тонто, несколько дезориентированный перемещением, сосредоточенно сканировал странную пару - слепую девушку с собакой, но его датчики не фиксировали угрозы.

— Ты робот, — констатировала Гайя.
— Да.
— Значит, это ты упал?
Откуда ты? Ты ведь не из города?

— Да. Я издалека. Не из этого мира. Попал сюда ненамеренно.
Я активировал протокол экстренного перемещения, когда… — пауза, словно он сам не до конца понимает, что произошло. — Был выброс энергии от умирающей звезды. Мой контур зафиксировал угрозу, и я совершил межпространственный прыжок вслепую. Координаты… я не умею их задавать. И теперь я не могу вернуться!

Гайя задумалась.

Перед ней был робот. Машина. Но она явственно слышала панику и отчаяние в механическом голосе.
Как бы там ни было, ему нужна была помощь.— Не волнуйся, — попросила она, — мы что-нибудь придумаем.

Тонто удивился. Насколько он мог удивляться.
Она его... утешала? Его, робота, чужака, буквально свалившегося ей на голову! Странная девушка...

— Увы, леди. Мои датчики говорят об обратном. Я не могу вернуться. А мои датчики не лгут. Они созданы кланом Кастака — кланом величайших воинов, обладающих совершеннейшими технологиями.
Как же мне быть?

Гайя могла поклясться, что последняя фраза вылетела у него непроизвольно.

Она улыбнулась. У неё была удивительная улыбка — тёплая, искренняя, такая, какой Тонто никогда не видел у тех, кому служил в метабункере.

— Не отчаивайся, Тонто, - сказала она, - Выход есть всегда. Я уверена, и теперь он найдется.

И подумав, добавила:

— Оставайся пока у меня. Места хватит.

— Вы приглашаете меня к себе? — уточнил Тонто. — Ничего обо мне не зная?

— Да. Ты же попал в беду. Этого мне достаточно. Негоже бросать кого-то в беде.

— И вы не боитесь, что я причиню вам вред?

— А ты собираешься причинять мне вред? —приподняла она бровь.

Тонто молчал.

— Нет, - наконец ответил он.

— Ну, тогда идем. Будешь моим гостем. Меня зовут Гайя. А это Жак. Жак, смотри, это свой. Понимаешь?

Пес наклонил голову, глядя на Тонто умными карими глазами.
Потом утвердительно гавкнул и вильнул хвостом.

— Ну вот, Тонто. Видишь, тебя признали. Пойдем.

Она подала ему руку.
Тонто смотрел на эту руку, на её лицо, на слепые глаза, которые не видели его, но смотрели так, будто он был человеком.
Он осторожно протянул манипулятор и взял её за руку.


3. Жизнь с Тонто

Время шло, дни сменяли друг друга.
А маленький робот постепенно адаптировался к новой жизни.
Поначалу Тонто многое казалось совершенно нелогичным и непонятным.

Эта скрипка, сад, собака... Простой деревянный дом...
И зачем этот седой голубоглазый старик приносит мед и ягоды и называет чужую ему девушку внучкой?
Почему однорукий Рей и Марко помогают ей с работами по дому или в саду, а Бернардетта носит свежее молоко, и ни она, ни мужчины ни разу не просили за это платы?

И почему ни один из них не высказал недовольства или угроз по поводу его самого?
Просто приняли объяснения Гайи, что маленький робот ее гость.
Все это казалось ему странным, необычным. И даже неправильным. Но... неплохим.

Да и выбора у него не было.
В первый день он попытался подключиться к городской сети. Бегло просмотрев и проанализировав данные, понял, что ни помощи, ни нужных технологий он там не найдет. А вот проблемы —пожалуйста.
Поэтому Тонто решил воспользоваться гостеприимством Гайи. И чтобы как-то отблагодарить свою хозяйку, постепенно взял на себя заботу о скромном быте девушки, значительно упростив ей жизнь.
Привыкшему обслуживать метабаронов роботу не составляло труда готовить еду и поддерживать порядок в доме.
Однако, Гайя удивила его и здесь — тем, что не приказывала, а просила.
И не забывала благодарить.
Как будто... он живой.

Она все также играла на скрипке вечерами. Летом выходила на крыльцо, а в холодное время  располагалась в небольшой гостиной.
Рей, Старик, Бернардетта с детьми часто приходили ее послушать.
Однажды Тонто присоединился к ним. Просто тихо выплыл из кухни, и стоял в углу, пока девушка играла.
И снова никто не сказал ничего против. И даже не удивился хотя бы тому, зачем роботу слушать "Грозу" Вивальди?

А робот смотрел, как уверенно ее изящные пальцы перебирают струны и ведут смычок.
И чувствовал что-то, похожее на уважение — как она, слепая, смогла освоить такой сложный инструмент? Без имплантов, без технологий?

Гайя часто разговаривала с ним. Рассказывала об отце, о матери, о музыке. О своем детстве. Как после долгой болезни однажды проснулась и увидела тьму...
И как потом отец научил ее видеть не глазами, а сердцем.

— Ты странный робот,—заметила она однажды. —Совсем не похож на тех, что есть в городе.
Хотя, я и знала-то только одного, того, кто сопровождал скупщика в наши трущобы, — сказала она однажды. — Он был не такой. Совсем глупый.
А ты умеешь слушать. По-настоящему. И говоришь совсем, как живой.— Я машина, — возразил Тонто. — Одна из моих функций — слушать. Имитировать общение.

— Нет, — она покачала головой. — Ты слушаешь не потому, что должен. Ты слушаешь, потому что тебе интересно. Я чувствую.Тонто замолчал. Он был слугой, ходячим архивом. Летописцем касты метабаронов.
А те, кто жил в Саду Памяти и его окрестностях, совсем не походили на величайших воинов.
Но с Гайей он впервые ощущал себя не инструментом, не "тупой машиной", а… другом?

Она приглашала его с собой за стол. Не как слугу, а как компаньона. Он не нуждался в пище, но ей было важно делить с ним этот ритуал.
Поэтому робот просто сидел напротив, поддерживая застольные беседы. Или рассказывая новости, которые считывал, подключаясь к спутниковым каналам.

Она брала его на прогулки с Жаком.
Играла ему Вивальди, Эрнста, Моцарта, Паганини. Пересказывала сюжеты старинных книг, те, что слышала от отца.

Поначалу Тонто просто слушал.
Но постепенно начал поддерживать разговор.

И однажды он рассказал ей о своих хозяевах — клане Кастака, касте Метабаронов, величайших воинов Вселенной, променявших душу на холодный металл...

Выслушав его, Гайя долго молчала. А потом горько сказала:
— Несчастные люди... 
— Несчастные? — изумился Тонто.
До нее никому и в голову не приходило назвать метабаронов несчастными.

— А разве нет? Отон сломался после смерти жены и Бари... И начал ломать других. Онорату, Агнара... Столько боли, крови, смерти... И для чего?

— Предок Отон был великим, — возмутился Тонто, — он стал непобедимым воином, несмотря на физическое увечье!

Девушка покачала головой.

— Я не стану спорить, Тонто.
Может быть, однажды, ты сам все поймешь. Не думай, я не хочу оскорбить твоих хозяев, которым ты так верен. Мне их жаль.
Вот уж верно говорят, что зло — это переданная по наследству боль...

Тонто был обескуражен ее словами.
И даже обижен и возмущен.
Она не восторгалась величием метабаронов, их кодексом, подвигами, силой. Она говорила о них с сочувствием, как о тяжелобольных. В ее глазах была странная печаль, а в голосе — грусть...

Впрочем, робот не стал зацикливаться на своей обиде посчитав, что обычная девушка из отсталого мира просто не смогла понять всего величия клана Кастака.

Но разговора о хозяевах больше не заводил.
И почему-то, нет-нет, да и прокручивал в памяти ее слова о том, что зло — это переданная по наследству боль...

О метабаронах заговорила сама Гайя. Спустя несколько дней, она вдруг отложила скрипку, на которой разучивала новую пьесу, и попросила Тонто рассказать о своих хозяевах что-нибудь еще.

Робот не стал отказываться. И на этот раз поведал о Стальной Голове и донье Висенте Габриэле де Рока. И об их потомке Агхоре, отце - матери последнего метабарона...

И на середине рассказа осекся, увидев слезы Гайи...

— Прости, Тонто, - сказала она, словно догадавшись, отчего он замолчал, — мне просто ужасно жаль их... Стальная Голова... у него было достоинство, несмотря ни на что. Это не отменяет его жестокости и эгоизма, но мог ли он в тех условиях стать другим?
А бедная Висента? Она обманулась чарами Крлежи, приняв за настоящее пустышку...
Ах, Тонто... почему же никто из них хотя бы не попытался услышать и понять другого? От этого вся беда... Ведь любовь, настоящая любовь, это не только обладание. Когда любишь, что-то отдаешь взамен.
И тебе неважно, импланты у твоей любимой, или живые глаза.
А если, как Крлежа, любишь только за внешнюю красоту — значит, любишь только себя....

— Как я могу судить об этом, госпожа Гайя? — возразил робот, — Я всего лишь машина.

— Нет, Тонто. Ты больше, чем машина. — ответила она, — и человечности в тебе больше, чем во всем клане Кастака. А еще ты скучаешь по своему дому, — и по своему нынешнему хозяину...  тому, которому не дали имени. И не зови меня госпожой.

Тонто хотел ответить, что роботы не умеют скучать, но промолчал.
Гайя была права. Он скучал.
И думал о своем хозяине. И о том, что тот, верно, ищет его.
А если метабарон кого-то ищет, значит, обязательно найдет.Эта мысль поначалу радовала Тонто.
Но потом ему стало страшно. Не потому, что хозяин мог обрушить на него свой гнев за пусть и случайный, но побег.
А потому что он мог не разбираясь, уничтожить и Гайю, и Жака, и этот сад, и всех этих непонятных, но очень хороших людей, что жили по соседству.
Старика, Рея, Бернардетту, Изабель и Марко.
Тонто этого не хотел. Но, может, ему бы удалось  убедить хозяина... хотя... Тут он вспомнил, чем обычно заканчивались для него все попытки убеждения. И если бы робот умел вздыхать, он бы сейчас горько вздохнул...

Гайя все еще видела сны. Они были благословением и проклятием — с одной стороны, давали ей возможность видеть, и уносили в другие миры, а с другой, напоминали о том, что она потеряла.
А еще были кошмары.

Однажды ночью она проснулась — ей снилось, как она тонет в черной вязкой жиже. Отец на берегу, зовет, протягивает ей руку, но не может дотянуться до нее.
Девушка проснулась со слезами и криком.
Жак запрыгнул на постель, и жалобно скуля, тыкался холодным носом ей в руки. Она погладила собаку, все еще дрожа.

Тонто, услышав ее крик, осторожно проскользнул в дверь. Его оптика светилась мягким оранжевым светом.

Роботу хватило мгновения, чтобы понять, что случилось.

— Не бойтесь, Гайя, - сказал он, — это всего лишь дурной сон.
У биоформ это бывает.

— Тонто... это ты? Ты здесь, — облегченно прошептала она.

— Я всегда здесь.

Она вдруг обняла его. Робота. Машину. Механического слугу последнего метабарона. Обняла так, как обнимают живого, и заплакала. Тонто растерялся. Метабароны не плакали. И уж подавно, никому из них и в голову бы не пришло обнять робота.
Но он медленно, неуклюже поднял руку и положил её ей на плечо.

— Я здесь, — повторил он, - если вам страшно, я побуду рядом.
— Спасибо, Тонто. — она шмыгнула носом, совсем по-детски. — Ты настоящий друг.

Слезы высохли, и вскоре она уснула, все еще обнимая металлический корпус.
Тонто не двигался до утра.


4. Тот, у кого нет имени


Безымянный шёл по городу и люди, давно разучившиеся воспринимать что-то кроме электронных гаджетов и девайсов, испуганно шарахались от него.
Мощный двухметровый мужчина с лицом, словно высеченным из гранита, имплантом в черепе и ледяными глазами убийцы будил в них древний первобытный страх.
Безымянный не обращал на них никакого внимания.
Ему было плевать на этот город, и на эту серую биомассу, по ошибке именуемую людьми.
Этот мир почти ничем не отличался от его. Был таким же бездушным, холодным. Как очередное порождение Техносов. Даже хуже. Сталь и бетон, холодные вспышки неона, пустые лица, экраны, заменяющие небо.
Он был последним метабароном, воином из клана Кастака, и жил по кодексу Бушитака, кодексу стали, крови, чести и боли.
А здесь не было даже боли — была только оптимизированная пустота.

Но его привела сюда нить. След, который он почувствовал через способность, доставшуюся ему от предков, позволявшую видеть сквозь ткани реальности.
Он искал Тонто. Своего робота. Своего слугу. Своего… друга? Он не позволял себе думать о Тонто как о друге. Друзья были слабостью. Кодекс учил: есть только долг. Долг превыше любви.

Но Тонто был с ним всегда. С момента его рождения. Тонто кормил его, пеленал. Вытирал первые слезы и кровь из первых ран. Тонто видел, как он убил в поединке Агхору, своего отца-мать.
И как рыдал потом на могиле, крича, что сразил его не его клинок, а традиция. Проклятый Кодекс Бушитака, по которому, чтобы получить титул метабарона, сын в ритуальном поединке должен убить отца. И что его, последнего метабарона, никто не победит, ибо у него никогда не будет сына...

Тонто знал все его слабости, все его страхи, все моменты, когда он, последний метабарон, проклинал свой клан, свою судьбу, и пил до умопомрачения, пытаясь забыться... Тонто был его единственным близким существом. И вот он пропал. Кто-то посмел украсть его!

Ярость, дремавшая в нем с того момента, как он вернулся в метабункер и обнаружил пропажу, теперь росла в нём с каждым шагом.Он представлял, как найдёт вора — какого-нибудь техно-папу, коллекционера, врага — и покарает его. Распылит на атомы. Он уничтожит всё, что связано с этой кражей.

Но след привел его не ко дворцу техно-магната. Не к военной крепости. А к островку живой природы. К запаху полыни и теплой земли. К яблоням. К старому дому. И к музыке.

5. Скрипка


Это был случайный ожог
И земля ушла из-под ног
Ты — пепел, я — пепел....

Flёur "Пепел"


Он услышал её еще на выходе из города. Нежную, печальную мелодию, которая поднималась над бетоном и серостью, и казалось, что она держится в воздухе дольше, чем это возможно физически. Он невольно замедлил шаг, ошеломленный. Совершенно не ожидавший услышать в этом техно-склепе живую музыку. Не синтезатор, не электронные басы.
Скрипка пела, звала, плакала... Звуки, то яростные и неистовые, то нежные и чарующие пробуждали в нем что-то неведомое, что-то не поддающееся анализу. Странное томление, чувство, будто чему-то живому стало тесно в совершенном усиленном имплантатами теле. Что-то шевелилось, трепетало там, под слоем мышц и брони, хрупкое, теплое, ломко-колючее, совершенно ненужное, но неожиданно упорное.
И это рождало в нем неведомое доселе беспокойство.

Он двинулся на звук.
За тяжелые стальные ворота, через заросшие пустыри, где мелодия словно вплеталась в дурманные заросли полыни. Сливаясь с ароматом травы, кружила голову, горчила на губах, становясь все громче.
Бионическое ухо метабарона, способное фильтровать любые звуки, здесь было бессильно — он слышал эту мелодию всей кожей, всем естеством.

Разозленный, взволнованный, яростный, он наконец продрался сквозь бурьян, и нашёл их. Скрипачку. И рядом с ней — свою пропажу.

Тонто сидел на крыльце старого деревянного дома. Его оптика была направлена на темноволосую девушку со скрипкой, корпус слегка наклонён — поза, которую Безымянный знал. Это была поза, которую Тонто принимал, когда смотрел на него самого, когда они были одни. Это была поза уважения, привязанности.
Хотя... нет. Что здесь было иное, не похожее... Не просто прописанная в протоколах машины покорность хозяину. Чертов робот слушал. Слушал музыку.

Девушка была слепа. Это он понял сразу — по тому, как она повернула голову на звук его шагов, как опустила смычок, как ее пальцы замерли на струнах. Она не испугалась. Просто слушала. Вслушивалась в его шаги. Спокойно.

Пушистый, шоколадного цвета пес, лежащий у ног скрипачки,
увидев незнакомца ощетинился и глухо зарычал. Но девушка положила руку ему на загривок.

— Успокойся, Жак. — голос ее прозвучал, как хрустальный колокольчик. — В нем нет зла.

И это привело величайшего воина в замешательство. Он ожидал увидеть врага. Но врага не было. Последний из клана Кастака вдруг понял, что не может назвать врагом слепую скрипачку.

Тонто подлетел к нему. В его механическом теле чувствовалось несвойственное роботу напряжение. И … он встал между ним и девушкой.

— Хозяин. Не трогайте ее, прошу. В произошедшем только моя вина.

— Тонто, — голос Безымянного был холоден, как лед. — Отойди.

— Нет, — ответил Тонто.

Это слово ударило сильнее, чем любое оружие. Тонто никогда не говорил "нет". Тонто был верным слугой. "Нет" было вне его протоколов.

— Что ты сказал? — метабарон сделал шаг вперёд, слишком удивленный для того, чтобы на месте дезинтегрировать наглого робота.

— Он сказал "нет", — спокойно произнесла молчавшая до этого момента девушка.

Она отложила скрипку. Поднялась. Её синие, как ночь, незрячие глаза были устремлены в его сторону, и в этом взгляде не было ни страха, ни трепета. Только… понимание.

— Ты пришёл за ним, — сказала она.

— Он мой, а не твой. — резко произнес метабарон.

— Он ничей, — она покачала головой. — Он друг, а не вещь. Я не держу друзей на цепи.

Безымянный почувствовал, как ярость, которую он нёс через весь город, начала сменяться чем-то другим. Чем-то, чего он еще не понимал.

— Он был создан кланом Кастака, — ответил он. — Создан, чтобы служить метабаронам. И ты не имеешь права держать его у себя.Какого палеочерта он вообще спорит с ней?! Вместо того, чтобы прикончить и ее, и пса, и этого железного предателя?

— Я имею право его любить, — перебила она. - И я его не держу. Он остался сам.

Тишина. Ветер затих, как испуганный зверек. Вода в пруду словно застыла.

Глаза Безымянного расширились.
Что она сказала?! Имеет право его... ЛЮБИТЬ? Робота? Безмозглую железяку?
— Что? — выдохнул он, изумленный настолько, что забыл разозлиться.

— Он попал ко мне случайно, — продолжила Гайя. — Он упал с неба, и он был один. Он был растерян. Не знал, как вернуться. Я предложила ему приют. И привела его к себе. Негоже бросать живое существо в беде, пусть это существо и робот.
Я не выспрашивала его тайн. Он говорил только то, что сам считал нужным рассказать.
А еще он умеет слушать. По-настоящему.
Он сидел со мной ночами, когда я просыпалась от кошмаров.
Он держал мою руку, когда мне было страшно. Он стал моим другом. Он машина, но... у него есть душа.

Она помолчала, потом добавила тихо:

— Он говорил и о тебе. Он скучал. Но не мог вернуться. Не знал координат.
Он не предавал тебя, просто... потерялся. Он тебя любит. А ты? Ты его друг или хозяин?

Метабарон не ответил.

— Я вижу, — прошептала она. — Я давно не вижу глазами, но я вижу сердцем. Ты пришёл не за вещью. Ты пришёл за другом, которого потерял. Но ты не знаешь, как сказать об этом. Как попросить его вернуться, а не приказать. Потому что тебя не учили. Потому что тебе запретили любить.

— Замолчи, — прохрипел Безымянный, чувствуя, как вся память клана Кастака давит ему на плечи.

И шагнул к ней, неумолимый, безжалостный. Полный решимости прервать этот бессмысленный спор раз и навсегда.

Но Тонто, его верный Тонто метнулся вперед, готовый защищать ее.
Ее, чужую слепую девчонку, от него, от своего хозяина. Маленький робот против величайшего воина Галактики, способного разнести его в пыль одним щелчком...
Как это вообще возможно?!
Безымянный почувствовал, как ярость снова всколыхнулась в нем. Нет... не ярость... а обида?
Презрительный смех застыл на губах — на смену презрению и гневу пришло внезапное горькое осознание,  что за него никто никогда не встанет вот так, грудью...

— Хозяин... умоляю, — голос Тонто вернул его к реальности, — не причиняйте ей вреда. Уничтожьте меня, если хотите. Но ее не трогайте.

Гайя мягко коснулась корпуса робота, успокаивая.

— Не надо, Тонто, — сказала она. — Пусть он подойдёт. Он не ударит. Правда?

Вопрос... или утверждение?

Слепые глаза были устремлены прямо на него. Темные, как ночное небо, глубокие, как море.
Он и не знал, что бывает на свете такая невероятная синева — морской ультрамарин и лиловая кипень грозового неба...
Эти глаза не видели, но в них светилась жизнь. Ум. Чистая незапятнанная душа.

Она стояла перед ним, величайшим убийцей, истребившим в себе все человеческое, безоружная и беззащитная, и не боялась. Потому что была глупа? Нет. Просто чувствовала в нем то, что уже постепенно осознавал, но еще принял он сам...

А он... он вдруг почувствовал, что тонет в сапфировой глубине ее глаз, как в бушующем, но теплом океане.

Тонкая как волос, но неумолимо расширяющаяся трещина пошла по закаленной стали, в которую он давно заковал свое сердце...

Усилием воли метабарон стряхнул наваждение. Подошёл. Остановился в шаге от скрипачки. Окинул взглядом ее тоненькую, как молодой побег, фигурку.
Он мог бы убить ее одним пальцем. Мог...

Она протянула руку — не прося, предлагая. Он смотрел на её руку, на её лицо, на слепые глаза, которые видели его насквозь.
И отчаянно боялся того, что эти глаза уже стали для него... всем.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— У меня нет имени.

Ресницы ее чуть дрогнули.

— А, да. Тонто говорил. Но это неправильно. Несправедливо.
У всех есть имя. Мое — Гайя.

Безымянный расправил плечи.

— Отец-мать не дал мне имени, — холодно бросил он, —  Я — абсолютное оружие. Я— последний метабарон. Мне не нужно имя.

Она покачала головой. Понимающе и грустно.

— Ты — человек, — мягко возразила она, — а имя... оно есть у всех. И у тебя есть - но несказанное, неназванное.Её рука коснулась его груди — там, где сердце. Он чувствовал тепло её пальцев сквозь ткань. Скользнула выше, дотронулась до лица. Метабарон отшатнулся, едва сдержавшись, чтобы не перехватить и не сломать хрупкое запястье.

— Ты зол, — сказала она. — И растерян. Ты пришёл наказать вора, врага. Но ты нашёл не врага, а меня. Слепую скрипачку, которая приютила и полюбила твоего друга. Это не то, что ты ожидал.
— Ты не знаешь, чего я ожидал, — его голос был надломленным и хриплым, будто терлись друг о друга куски битого стекла.

— Я знаю, что ты ожидал битвы, — она покачала головой. — Крови. Смерти. А нашёл меня. И это тебя смутило. Ты не можешь назвать беззащитную незрячую девушку врагом. Потому что ты воин. А не просто убийца. Иначе бы тебя не остановила моя слепота.

— Твоя слепота ни при чем, —грубо ответил он, — я наемник, и я пролил столько крови, что ее хватило бы затопить этот сад.

— Наемник? — она усмехнулась — И кто же нанял тебя на этот раз?

Она опустила руку. Отступила на шаг.

— Никто, — ответила она сама, — ведь ты пришел за другом.
А за другом идут по зову сердца, а не по наемничьему контракту. Ты ведь шел не просто вернуть. Ты шел спасать. Ты думал, что он украден, в плену или в беде.
А еще ты устал. От смертей, от крови, от битв. От памяти предков, которые научили тебя сражаться, но не дали смысла... Превратили тебя в совершенное оружие, но отняли то, что делает тебя человеком... но не до конца. Что-то всегда остается, верно?

Он вскинулся, сжимая кулаки. Когда-то давно он слышал, что словом можно ранить или убить. Она же била ими наотмашь.

— Не... не смей, - выкрикнул метабарон, — замолчи! Это Тонто... Тонто тебе разболтал?!

— Нет. Я сама это чувствую. Слышу твоем голосе, в биении твоего сердца.
И вижу. Вот здесь. Внутри. —она прижала тонкую ладонь к груди.

Безымянный молча смотрел на нее, тяжело дыша, как после затяжного боя. Он хотел ей ответить, сказать, закричать... но о чем? О смерти Агхоры? О кодексе Бушитака? О сожженных мирах? Об отнятых им жизнях?
И он молчал, впервые не находя слов.

А она и грустно и нежно улыбалась, и вновь ему показалось, что он тонет в ее бездонных глазах.

— Бедный мальчик, — тихо сказала она, и не жалость, но сострадание в ее голосе заставило его вздрогнуть, — ведь можно жить и по-другому.

— Не для меня, —прошептал он, чувствуя странную пустоту. Во рту внезапно пересохло, и слова, казалось, раздирали горло, как наждачная бумага.

— Отчего же?

Вопрос прозвенел в тишине как упавшая серебряная монета. Простой вопрос. Нелепый. Наивный.

Метабарон смотрел на неё — стройную, черноволосую, большеглазую, с нежным и одухотворенным лицом. Ни капли косметики, ни дорогих украшений. Простое светлое платье, голубой пояс на тонкой талии...
Но ей и не нужны были роскошные ткани, блеск золота, камней и серебра. Она и так была прекрасна. Ни одна из гордых воительниц, распущенных куртизанок и избалованных роскошью знатных дам с Золотой планеты не годилась бы ей в подметки.
Потому что она обладала тем, что делало ее стократ краше всех этих аристократок —красотой души.
В ней не было страха. Не было притворства. Не было пустоты и мертвого холода, которыми были полны люди этого мира.
Да и его мира тоже. Ведь не может называться живым мир, где молятся технике, заменяют живое тело железом. Где последний поэт умер 5000 лет назад, а старинные книги рассыпались в пыль на Терра-Приме, забытые и брошенные...

А в ней была жизнь. Чистота. И свет. Ясный, наивный, почти нелепый в своей искренности. И согревающий. Ласковый.

...Что-то пронзило грудь, как раскаленный клинок, как луч плазмы ...
Что может чувствовать чёрная пустота космоса, когда в ней вспыхивает сверхновая, или рождается молодая звезда?
Она не может ощущать боль или испытывать радость, как человек. Но неумолимо меняется под колоссальным выбросом энергии...
... А он чувствовал все... плотный, пылающий сгусток внутри. Как протозвезда в звездной колыбели, но пульсирующий не энергией - живой, горячей кровью. Жгучий, нестерпимый, болезненный.И белая печать, знак клана Кастака на его груди — вдруг обожгла. Опалила огнем, пронзительной жгучей болью, пробившей все его сенсорные блокировки, и в мгновение ставшей просто живым дышащим теплом. Такого не случалось никогда. Она словно наливалась светом изнутри, расползалась по рёбрам, и ему казалось, что ещё мгновение — и сквозь кожу прорастут не стальные шипы, а серебряные перья...
Безымянный охнул, дернулся, едва сдержав изумленный крик. И с трудом подавляя порыв схватиться за грудь, зажимая ожившее, как кровоточащую рану.

Кровь набатом стучала в висках — вдруг он понял. Он не может её убить. И не может просто уйти. Потому что это она, она, та самая. Женщина, которую он ждал. И искал, несмотря на данный на могиле Агхоры обет. Искал, ждал, звал тогда — в ледяной ли бездне космоса, в пьяном ли угаре, в кровавом ли бреду. Потому что знал, что она есть где-то. И она его ждет. Она. Его любовь. Его жизнь. Его смысл.
Его потерянная душа...

Горло его перехватило болезненным спазмом, не давая ни вздохнуть, ни закричать, но он кричал беззвучно, не голосом — внутри.

... Нет. Нет! Не может быть.
Агхора… клятва… могила… почему сейчас, почему?!

...Призрачные лики предков заплясали перед ним. Глядя из небытия на своего потомка горько и понимающе...

Метабароны. Величайшие воины, которые терпели поражение только перед одной силой — силой любви.

Отон, потерявший голову от чар Онораты... Агнар, влюбившийся без памяти, едва увидев голограмму Оды...
Стальная Голова, могучий и несокрушимый, но и его сердце навеки разбил взгляд доньи Висенты Габриэлы де Рока...

И теперь он... вершина эволюции касты, последний из клана, поклявшийся не продолжать их путь... И готовый предать и забыть свои клятвы ради слепой скрипачки...

...Что со мной?! Почему я чувствую так остро, будто с меня содрали кожу?
Мне... впервые... страшно? Палеохристос!  Мне страшно! Я боюсь... чего? Ее? Себя?
Но я не могу ударить... и не могу уйти...
Я — последний метабарон! Непобедимый воин! И я поклялся! Я должен… но я... Я безумно ее... люблю?!

Он смотрел на неё, слепую, хрупкую, невозможную.
И сейчас он понимал, он, величайший воин, не знавший жалости и поражений, что эту битву, битву с самим собой, он проиграл.

Но почему-то эта мысль его совершенно не тревожит.
Что это — фатум, рок, судьба?
Но одно он знал — теперь он не уйдет от нее никуда. Не потому, что она была красива.
А потому, что в ней было то, чего ему не хватало всю жизнь. Не долг. Не честь.
Не каменная стойкость, не сила воина. А сила иная — не та, яростная и жестокая, способная уничтожать жизнь и разрушать миры. А та, тихая и упрямая, что заставляет побеги травы прорастать сквозь бетонные плиты.

Милосердие. Мудрость. Доброта.
Способность увидеть в другом то, о чем он сам не подозревал. Способность понять и принять, просто так, без условий, без протоколов...
Даже его, метабарона, величайшего воина. А на деле — глупого, до сего момента не знавшего любви мальчишку, с телом, усовершенствованным имплантами и встроенным оружием, и искалеченной, кровоточащей душой.

Он думал, что такая любовь — миф. Оказалось — судьба.


6. Альтаир

Танцуют капли на стеклах
Дробятся на сотни молекул
Не бойся, это так просто -
Дышать под водою...

Елена Войнаровская "Дышать под водой"

Хлынули звуки и краски
Неудержимым потоком
И разрушен крайний предел
Натяжения нервных волокон
Вихри неведомой силы
Не дают удержаться
Отрывают меня от земли,
Нарушая закон гравитаций

Flёur "Мост над туманным заливом"


— Ты не видишь, — сказал он.
— Нет, — она улыбнулась. — Мои глаза давно слепы. Но сердце — видит.
Я чувствую. И слышу. Я слышу твоё дыхание. Я слышу, как мечется твой пульс.
И знаю, что ты не злой. Ты просто сломанный... и очень одинокий. И ты измучен своим одиночеством, измучен так, что даже воздух вокруг тебя кричит от боли...

Она помолчала, потом спросила:

— Можно... я дотронусь до твоего лица? Хочу... увидеть тебя, хотя бы так...

Безымянный не ожидал этого вопроса.

— Хорошо... — с запинкой произнес он.Она протянула руку. На этот раз он не отстранился. Она осторожно коснулась его щеки, линии челюсти, уголка губ. Её чуткие пальцы скользнули по шраму на его брови, отчего он с трудом подавил дрожь, остановились у его глаз.

— У тебя красивые глаза, — прошептала она. — Серые, верно? Порой глубокие, как океан, тревожные, как штормовое небо. А порой — ясные, как зимние звёзды..., и ты весь словно из стали... но эта сталь может плакать... Я угадала?
Он не мог говорить. Горло снова сжалось. Она назвала цвет его глаз. Она, которая никогда их не видела.
Она разглядела его душу там, где зрячие видели только выродка и убийцу.

— Да, — выдохнул он.

Она улыбнулась — той же светлой, тёплой улыбкой.

— Останься, — сказала она. —  Не забирай Тонто. Останься с нами сам. 
А мирно жить можно научиться. Это не сложно. И совсем не страшно. Наоборот.
Ты скажешь, что ты воин. И несешь лишь разрушение и смерть. Это правда, тебе дана величайшая сила, и не дано дара созидать. Но ведь ты можешь защищать и хранить то, что уже есть.  Оставайся. Здесь. С Тонто. Со мной.

Она взяла его за руку.

— Ты мне нужен.

Ему показалось, что он ослышался.

— Я же метабарон, — хрипло напомнил он. — совершенный убийца.

— Ты - это ты. Остальное шелуха, оболочка, —возразила Гайя.

Он смотрел на неё, и впервые за всю свою жизнь не видел перед собой ни врага, ни заказчика, ни цели, ни долга.
Он видел человека, который просто хотел, чтобы он был рядом. Глаза внезапно защипало, и мир на мгновение стал расплывчатым и мутным. И снова нестерпимо резко кольнуло в груди. Словно встрепенулся в ней птенец, пробивая клювом вдруг ставшую хрупкой стальную скорлупу...

Безымянный медленно опустился на одно колено, словно давая присягу. Не перед императором, не перед техно-жрецом.
Перед ней, той, которая никогда этого не увидит. И прижался щекою к её руке.

— Я останусь, — произнес он, словно давая новую клятву.

Ветер снова тронул листву, а вода в пруду пошла рябью. Гайя улыбалась, ласково, как мать, гладя воина по голове.

— Если хочешь, я дам тебе имя, — сказала она. — То, которое тебе должны были дать. Оно такое же звёздное, как твои глаза…
Я слышу, как оно звучит в моей душе. Оно будет твоим. Но только если ты сам этого захочешь.

Он поднял голову, глядя ей в глаза, незрячие, но живые, видящие всё. Имя. Она хотела дать ему имя. Которое так и не дал отец-мать.

"У него нет имени... этот ребенок — абсолютное оружие. Поэтому он останется Безымянным. Призвание выше личности"*

Он думал, что принял это как должное... смирился... привык. Да, еще минуту назад он думал, что смирился.

Но сейчас словно горячая волна поднялась в нем. Волна гнева, ярости, отрицания. Как тогда, когда он смотрел на голограммы предков и посылал им проклятия за свою судьбу, впервые осознав всю бессмысленность кровавого пути клана Кастака.

"Нет. Я больше не хочу так... быть таким..."

— Назови меня, — сказал он, — назови меня!
Не просил — выкрикнул. Яростно, отчаянно, горячо...

Она склонила голову, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Её пальцы всё ещё касались его лица.

— Альтаир, — произнесла она. — Я дам тебе имя — Альтаир. Имя той звезды, чей свет горит в глубине твоих глаз...

Слово упало в тишину. И в этой тишине он почувствовал, как что-то внутри него — то, что было пустым, мертвым всю его жизнь, — наполняется. Не болью. Не гневом. Не долгом. Светом. Теплом. ЖИЗНЬЮ.
Альтаир. Летящий орёл. Самая яркая звезда в созвездии Орла.

... Лопнула, окончательно разлетелась стальная скорлупа... Серебряный свет ударил в глаза и тягучей болью отозвалась на груди белая печать клана Кастака.
Вихрем взметнулись белые крылья.
"Вот ты и ожил... Здравствуй, сын души моей..."*

И ему показалось, что целый мир обрушился на него водопадом красок и ощущений. Но нет, это всего лишь он, лишенный всего человеческого, впервые начал чувствовать.
Летний ветер, тепло солнца, запах травы, сухого дерева, аромат спеющих яблок...
Ласку нежной девичьей руки на своей щеке...

Потрясенный, задыхающийся, он широко раскрыл глаза.
Грудь его бурно вздымалась.Он стоял на коленях, беспомощный, как младенец, ошеломленный, как прозревший слепец, впервые увидевший свет.
И этот свет ему подарила она. Та, чьи глаза давно потеряли способность смотреть.

Горячие слезы потекли по его смуглым щекам.

— Альтаир, — повторил он, пробуя имя на вкус, как терпкое вино. — Альтаир... принимаю его. Принимаю тебя. Принимаю всё, что будет. С этого дня я — Альтаир.

Она улыбнулась. Он видел её улыбку — нежность, тепло, свет, жизнь.
И улыбалась она только ему.

— Тогда оставайся, Альтаир, — сказала она. — Оставайся. Я слишком долго тебя ждала... только тебя...


7. Новая жизнь

После дождя в траве прорастают цветы
Безжизненный пепел останется после пожара
Гроза отшумит и станет легче дышать
Но это завтра. Пока в моих лёгких дым...

Flёur "Это будет моим ответом"


Он остался.

Первые дни были трудными. Ночами он просыпался в поту, не слыша привычного гудения систем метабункера. Его рука тянулась к оружию, которого он больше не носил.

Но Гайя оказывалась рядом.
Клала прохладную ладонь на его воспаленный лоб.
— Успокойся, — говорила она. — Все хорошо. Слышишь? Это всего лишь шумит ветер в яблонях. Листья будто шепчутся.
Послушай, и ты поймешь, о чем они говорят...
Засыпай под их шелест...

Тонто неслышно проскальзывал в дверь, держа в манипуляторах чашку ароматного чая.

— Чай с мелиссой и медом, хозяин. Выпейте, это поможет уснуть.

Он брал теплую, исходящую паром чашку, и пил, силясь проглотить внезапный комок в горле.
Уже не от тревоги, нет. А от осознания того, что Гайя была права насчет маленького верного робота.
В железном теле была душа. Была любовь, привязанность.

А что Тонто получал взамен за свою преданность? Пинки?

Краска запоздалого стыда залила его щеки.

— Прости меня, Тонто. —прошептал он, — прости. Я был слеп.
И спасибо тебе. Спасибо за все...

Однажды он проснулся с криком — его мозг терзал кошмар, а бионика сходила с ума.
За окном полыхнуло — мертвенно-белый свет на мгновение превратил уютную комнату в отсек боевого крейсера.
Альтаир вздрогнул, его пальцы судорожно впились в край кровати, с треском кроша дерево.
В ушах нарастал гул — не гром, а эхо взрывов, рев двигателей перед прыжком в небытие.

— Аль, что с тобой? — Гайя шагнула в комнату, кутаясь в вязаную шаль поверх сорочки. — Скверный сон?

Он помотал головой, тяжело дыша.

— Сон? Это не сон, Гайя. Слышишь? — его голос звучал как скрежет металла. — Они кричат...  Призраки тех, чьи миры я выжег. Воздух пахнет озоном и паленой плотью... Гайя, я не могу... я не могу это забыть! Это в моей крови!

— Тише, мой родной. Это просто идет гроза.
Всего лишь гроза, Альтаир. Ветер пронесет тучи и песок, а ливень смоет все. И пыль с листьев, и грязь с души.

Она присела на краешек кровати.

— Здесь нет призраков, Альтаир. Нет битвы. Только дождь. А дождь - это жизнь.
Он питает корни деревьев, травы. Утром цветы поднимут головки, а яблоки начнут наливаться соком...
После грозы еще сильнее пробуждается жизнь.

— Гроза, — прошептал он, глядя, как за окном вспыхивают электрические разряды, а ветер клонит деревья к земле. — Ах, Гайя, ты чиста душой, и для тебя это всего лишь стихия. А я...
Чужая кровь горит на моих руках. Молнии... они похожи на разряды плазмы...  Побудь со мной, Гайя. Просто побудь... не уходи. Если... если я такой тебе не противен...

— Нет, не противен. Я не уйду, Альтаир. Я с тобой. И не думай о крови, что ты пролил. Это прошлое. А главное — сейчас. Главное, что ты понял, что так больше нельзя. Ты сильнее своих предков.
— Я предал кодекс.
— Нет. Ты его перерос. Бушитака — путь в никуда. Ты понял это. И ты захотел и смог измениться.
Спи, мой Альтаир. Гроза скоро стихнет. Слышишь? Гром грохочет уже где-то вдали.
Только дождь шуршит по листьям и крыше.
Спи, мой милый.
Я не уйду.
И могу тебе спеть. Чтобы ты мог отвлечься и уснуть. Хочешь?

Спеть. Она хотела спеть для него...

Черные ресницы его дрогнули, а в глазах закипел штормовой океан, проливаясь на смуглые щеки каплями слез....

Агхора в детстве не пел ему песен... ему никто никогда не пел песен...
Губы еле слышно шевельнулись — да...

— Тогда слушай. И засыпай. Эту песню часто пела моя мама....

Она запела, вроде бы тихонько.
Но ее голос перекрыл для него и гул ветра и шум дождя.

Замер в дверях Тонто, затих на полу Жак, смешно приподняв одно ухо...

Он осторожно держал ее теплую ладонь в своей руке, слушая глубокое бархатное контральто. Позволяя себе плыть в волнах ее голоса, и открывая сознание неведомым мирам и образам...

...Солнце, мне кажется ты устало светить,
Солнце, мне кажется, ты просто устало.
Ляг скорей в облака, отдохни,
Я поправлю тебе одеяло.
Солнце, забудь обо всем,
Я отменю все метеосводки.
Хочешь, я буду беречь твой сон,
Самый сладкий и самый короткий...

Гроза еще бушевала, но ветер относил ее все дальше.
Молнии вспыхивали вдали, полосуя небо, словно огненная плеть. Дождь лил стеной, стучал в окна, бил по крыше...
А он слушал ее пение.  И как тот дождь, оно омывало его измученное сердце...

... Дышит покоем ночной простор,
Залиты лунным светом равнины.
Спят зеркальные глади озер,
В мягком тумане исчезли вершины
Там, где горы сомкнулись в кольцо
Месяц качает в серебряной лодке
Ту любовь, что похожа на сон,
Самый сладкий, самый короткий...*

Альтаир едва дыша, прижался губами к ее тонким пальцам, не в силах сейчас что-то говорить.
Сильный, жестокий мужчина... Нет. Мальчик.
Тот самый мальчик, которого заставляли убивать своих питомцев, а с 9 лет обязали служить палачом... И который оказывается еще жил где-то там, глубоко в душе, под слоем имплантов и брони, слушал свою первую в жизни колыбельную...

Бионика в его теле, возбужденная электрическими разрядами атмосферы, вдруг затихла. Он закрыл глаза, и вместо горящих обломков кораблей увидел серебряный месяц. Звезды. Море. Бесконечное, синее, как ее глаза море, в котором тонули его гнев и его страх.

— Еще... — выдохнул он, — Спой еще, Гайя. Удержи меня, молю. Не давай мне вернуться туда...

... Утро ворвалось в окна прохладной свежестью и звонким щебетом птиц.
Альтаир смотрел, как горит роса под лучами восходящего солнца.
И ловил себя на странной нелепой мысли — пройтись по мокрой траве босиком...

Гайя позвала его пить чай.

На кухне вкусно пахло свежим печеньем.
Гайя ловко, будто зрячая, раскладывала по тарелкам омлет, Тонто заваривал чай.

— Доброе утро, — сказала девушка, услышав, как он вошел. — Вот и дождь кончился. Послушай, как радуются солнцу птицы после грозы.
Как распелся тот черный дрозд, что живет на старой яблоне.
Ты раньше слышал, как он поет?

— Нет.

— Тогда слушай. Правда, красиво?

Альтаир прислушался к завораживающей журчащей трели.
— Да, красиво, - согласился он. — Почти как твоя скрипка.

В сердце остро кольнуло —маленькая черная птичка радовалась солнцу и жизни. Щедро делясь своей радостью с миром, даря ему прекрасную песню...
А что мог дать миру он, наделенный нелепой силой и умением разрушать?

Гайя накрыла его руку своей ладонью. Синие глаза ее загадочно улыбались. Словно она понимала, что он сейчас чувствует...

— Не грусти, — шепнула она, словно прочитав его мысли, — ты еще в начале пути. Но ты научишься. И еще удивишь этот мир. Я в это верю.

И он учился.
Учился просыпаться по утрам от ласкового солнца. Не срываться с постели, а какое-то время лежать в полудреме, слушая пение птиц.
Умываться холодной водой, не синтезированной, стерильной, а ключевой, из родника.

А завтрак и чай ему, как и прежде, готовил Тонто. Ему и ей.
Настоящий чай, терпкий, ароматный. Настоящее масло, молоко. Сладкий золотистый мед и хрустящий свежий хлеб. Теперь он чувствовал вкус.

Он читал старинные книги, чувствуя под пальцами хрупкость желтых страниц, ощущая запах бумаги и пыли.
Сервантес, Шекспир, Диккенс, Джек Лондон, Брэдбери, Хемингуэй, Ремарк, Гюго. Редьярд Киплинг, Генри Лонгфелло....

Он жадно вбирал в себя чужие мысли, чувства, слова. И открывал для себя мир заново. Мир, о котором не рассказывал кодекс Бушитака.

Но удивительнее всего было обсуждать прочитанное, с ней. Говорить, слушать.
И узнавать друг друга, удивляясь, как оказывается, порой созвучны их мысли.Она играла для него. Скрипка пела, и он закрывал глаза и впервые в жизни позволял себе просто чувствовать. Не анализировать, не искать угрозу, не готовиться к бою. Просто слушать. Вслушиваться. Различать полутона и оттенки, ощущая, как музыка задевает неведомые ему ранее струны его души...

Тонто в эти моменты смотрел на них. Его оптика мягко светилась. Если бы робот мог улыбаться, он бы улыбался.

Как-то ночью над садом пронесся настоящий ураган.
Сорвал несколько досок с крыши, повалил забор, помял цветы, и надломил толстый сук на яблоне.

Гайя ощупывала место слома своими тонкими, чуткими пальцами. Древесина плакала соком, а в глазах девушки застыла печаль.

— Как жаль... деревья... они живые. И им тоже больно.
Папа говорил, что в таких случаях нужен садовый вар. Замазать трещину и подвязать ветку. Только у меня его нет.
Но, может, вар найдется у пасечника, что живет неподалеку? Того, что приносит мед? Тонто...

Альтаир осторожно коснулся ее плеча.

— Подожди... можно... это сделаю я?

Тонто осекся на полуслове.
А Гайя кивнула. В синих глазах светились одобрение, радость, гордость. И совсем чуть-чуть — лукавство. Которое делало ее еще милее.

...Вар действительно нашелся у соседа - пасечника.
Своего имени не помнил он сам, и все звали его просто Старик.
У него не было яблонь, но возле дома росли черемуха и липы. И в старых ульях жили чудом уцелевшие пчелы, дававшие душистый мед.

Гайя меняла его на яблоки. А порой просто играла Старику на скрипке.

А он звал ее "внучка", и приносил ей кроме меда ягоды черемухи. И сушеный липовый цвет — добавлять в чай холодной зимой.

Теперь он пришел к ним вместе с Альтаиром, отправившимся к нему за варом.
И учил величайшего убийцу галактики, как правильно лечить и подвязывать раненое дерево.

... Ветка прижилась.
И вскоре зазеленела пуще прежнего.

...По вечерам они сидели на крыльце. Гайя держала его за руку, её пальцы ласково гладили его ладонь, запоминая каждую линию.

— Ты думаешь, что недостоин, — сказала она. — Недостоин меня, и всего этого.
Я знаю. Я чувствую.

— Я убил того, кто породил меня, потому что так требовал Кодекс Бушитака, — ответил он. — Я разрушал миры. Я не знаю, как это — просто жить... И любить... по-настоящему, а не так, как мои предки — яростно, неистово, захватнически. Разрушая и любимую, и себя... Но их кровь течет и в моих жилах. Их проклятие и безумие. А ты достойна другого... Я боюсь тебя погубить. Я не хочу тебе судьбы Оды или Висенты.

— Боишься? Значит, уже любишь. По-настоящему, — сказала она.

И, помолчав, добавила:
— А я — тебя.

Он вздрогнул, не веря своим ушам. И снова что-то заворочалось в груди, что-то теплое, живое, хрупкое... как окрепший, расправляющий крылья птенец...

Она вздохнула, и прижалась к его плечу. Альтаир обнял её — робко, неуклюже, неловко. И замер, словно боясь сломать. Но она не отстранилась. Наоборот, прильнула еще крепче, гибкая, теплая, живая.

— Я тебя люблю, Альтаир.


8. Пробуждение

Моя колючая кожа — это печальная память:
Я знаю о смерти больше, чем можно себе представить.
В железобетонных склепах, на стенах замшелых слизни,
Но я хочу видеть небо, я пробуждаюсь к жизни.

Flёur "Шиповник"

Они жили тихо. Размеренно. Тонто привычно занимался домашними делами.
Гайя разучивала новые мелодии. Сочиняла музыку сама. Плела из бисера. Ухаживала за цветами.
Так же играла вечерами для себя, для Альтаира, для Тонто. Для Рея и Бернардетты с детьми — они по-прежнему навещали ее. К ее новому другу поначалу отнеслись слегка настороженно. Но без враждебности. Скорее, это была естественная неловкость перед незнакомцем.

Альтаир же привыкал просто жить.
Учился работать по дому и в саду.

И замечать то, чего совершенно не видел раньше — как зреют, наливаясь соком плоды на ветках, как дрозд учит подросших птенцов летать. Как искрится роса на листьях шиповника, как раскрывают тугие бутоны розы, как журчит по камням ручей. Как пахнет воздух после дождя...Иногда он думал, а что бы сказали его дед, Стальная Голова и его отец-мать Агхора, увидев, как их потомок, последний метабарон копает землю в саду, подвязывает молоденькие саженцы или чинит крышу?

— Они бы прокляли меня, — как-то раз задумчиво произнес он, ставя на стол корзину с только что собранными яблоками. — Мои предки бы меня прокляли.

— Может быть, — ответила Гайя, беря румяный розовый налив, и поднося к лицу. — Мм, как пахнет... Может, и прокляли бы. А может быть, позавидовали?

И с хрустом укусила яблоко, щурясь, как довольный ребенок.

— Может быть, — ответил он, не сводя с нее глаз.
И чувствуя, что ему безумно хочется поцеловать ее прямо в испачканные яблочным соком губы.

И он тут же одернул себя.
За все время, что он жил здесь, он еще ни разу не коснулся ее, как мужчина. Боялся оскорбить или напугать неумением, невольной грубостью, силой...

Она же прислонилась к его плечу, вдыхая терпкий аромат нагретой солнцем мужской кожи. Ничуть не смущаясь и не боясь. И еле слышно вздохнула, почувствовав, как он напрягся.

— Попробуй яблоки, - сказала она. — в этом году они удивительно сладкие.

Он взял предложенный фрукт, случайно коснувшись при этом ее пальцев. И невольно вздрогнул, как от удара током.
Кровь в жилах пела от ее близости, а разум кричал: "Не смей! Ранишь! Погубишь!"

Он стиснул яблоко так, что брызнул сок.
Глубоко вздохнул, пытаясь унять бешено бьющееся сердце.

Гайя, словно почувствовав его внутреннюю бурю, отстранилась сама. Легко, почти незаметно отошла на пару дюймов.
Она улыбалась, но в синих глазах мелькнула грусть.
Альтаир мысленно проклял себя за эту скованность, робость.
Но как он мог дать волю желаниям, прикоснуться к ней, такой светлой и чистой? Он, потомок клана убийц со сталью в костях. Его учили убивать, но никто не научил его целовать женщину. Его руки могли крошить металл, но не умели ласкать любимую...

Он посмотрел на свою ладонь, на ни в чем не повинный плод, который невольно превратил в кашу...

На его счастье, появился Тонто. Деловито подлетел к столу.

— Первый урожай, хозяин?
Прекрасно. — Тонкие манипуляторы перебирали спелые фрукты. -
Кстати, рекомендую на ужин пирог со свежими яблоками. Вы не против?

— Нет, Тонто, - через силу улыбнулся он.

— Думаю, мы с радостью воспользуемся твоей рекомендацией, - согласно отозвалась Гайя.

— Отлично, хозяйка. Тогда я поставлю тесто.

.... Ароматный пирог с золотистой корочкой таял во рту.
Тонто разливал чай, привычно пересказывая городские новости.
Очередная оптимизация, новшества. Искусственный интеллект во всех областях, роботизация труда...
Все это было знакомо Альтаиру. Этот мир, как и его, прогрессировал технологически, но умирал душой...

Однако, его радовало одно — никому в городе не было особого дела ни до яблоневого сада, ни до пасеки Старика.
Ни до других "дикарей", не пожелавших менять природу на бетонные стены.

Даже тот скупщик-коллекционер теперь практически не появлялся. Впрочем, неудивительно — в последний раз он пытался забрать старинную картину, висевшую в комнате у Старика. Тот отказывался, и от уговоров мерзавец перешел к угрозам. И как раз в этот момент к пасечнику заглянул Альтаир.
Метабарон мрачно усмехнулся — ему хватило одного взгляда, чтобы горе-бизнесмен моментально вспомнил про срочные дела и убрался прочь едва ли не бегом...

Воспоминания об этом случае натолкнули его на неожиданную мысль.

— Знаешь, на днях я видел Старика... он неважно выглядит.
Боюсь, осенью и зимой ему будет совсем плохо. Может быть, пригласим его пожить у нас? Если ты не против.

Сказал, и даже немного испугался. И сам удивился своим словам...

Гайя кивнула.

— Конечно, я не против. Я сама подумывала об этом. Он ведь старый и совсем один. Что случись — и помочь некому.
А здесь он будет под присмотром. Да и в компании все лучше, чем одному.
Можно будет обустроить для него бывшую папину комнату.
Он бы был рад, если бы в ней снова стал кто-то жить...
Только, боюсь, что Старик не захочет оставлять пасеку и дом.— Ничего, мы его уговорим.
Пойдем к нему вместе.
Тем более, это только на зиму. Летом он вернется к своим пчелам.
А за домом и ульями мы с Тонто приглядим, и сохраним все в целости. Верно, Тонто?

— Конечно, хозяин. Это правильное решение. Если желаете, я помогу вам с подготовкой комнаты. Так же мне не составит труда следить за здоровьем вашего пожилого друга.

— Знаешь, Тонто, — серьезно сказал Альтаир, — хорошо, что у нас есть ты. Плохо бы нам пришлось без тебя.

Тонто промолчал. Только чайник, зажатый в его стальном манипуляторе чуть дрогнул, и несколько капель кипятка пролилось на скатерть...

...Старик долго отнекивался и ворчал в ответ на их приглашение.
Но и Альтаир и Гайя понимали — в душе он этому рад. И к осени, к первым холодам сдастся...

Дни текли чередой.
Душное лето подошло к концу, сменилось осенью. 
Пожухла трава, листву в саду тронуло первым золотом.
Изумрудный ковер дикого винограда, плетущегося по стене, налился густым багряным цветом.
Сладко пахли поздние розы, и раскрывали игольчатые лепестки астры, стремясь поймать остатки уходящего тепла.
Вода в пруду стала чистой и прозрачной как хрусталь, и холодной, словно туда уронили льдинку. Ивы купали в ней длинные ветви-косы, роняя тонкие желтеющие листья, а солнце играло на слюдяных крылышках порхающих вокруг стрекоз...

В доме пахло сушеными травами, медом и яблочным джемом, который варил Тонто.

Вечерами Гайя все чаще просила разжечь камин, и накидывала шаль на плечи.

Альтаир укрепил оконные рамы, утеплил стены к зиме.
Комнату отца Гайи они привели в порядок вместе, как и собирались. Он, Гайя, Тонто.
Вымели пыль, вымыли окна. Подновили обшивку на стенах, повесили на окно нарядные голубые шторы...

...Приглашенный на ужин Старик осматривался уже по-хозяйски.

— Стесню ведь вас, — ворчал он в усы.

Однако, вскоре попросил Альтаира помочь перенести его вещи. И первым делом торжественно повесил над кроватью ту самую картину.

Альтаир долго смотрел на изображенную на ней золотоволосую девочку в пышном платье и с недетским взглядом, и осторожно спросил его:
— Почему это тебе так дорого? Эта девочка, кто она? Твоя дочь? И почему тот тип так жаждал отобрать ее?

Пасечник тихо рассмеялся.— Нет, друг, это не моя дочь. Принцесс в моем роду не было.
Это работа Диего Веласкеса. Портрет инфанты Маргариты в голубом платье. Картина написана аж в 1659 году, парень.
Когда-то это считалось мировым шедевром, а потом пошло на помойку. Когда художников заменил ИИ.
Эту картину спас от уничтожения еще мой прадед. Один из последних искусствоведов эпохи... Сумел уберечь. А вот "Венере с зеркалом" не повезло... М-да... а теперь эти идиоты очнулись. Начали собирать то, что сами же объявили анахронизмами и уничтожали...  Хорошо, что ты прогнал того шакала.
Ведь ему важно не искусство. А за сколько это можно продать очередному клоуну с толстым кошельком и пустой головой. Который по сути, и понятия не имеет, что попало ему в руки. Он не захочет знать, кто такая инфанта Маргарита, и что портрет писал живописец, живший сотни лет назад. Не увидит техники художника, его свободного мазка... не оценит игры света и тени, дающей живость лица...  Для него это будет лишь престижная картинка, которую он повесит в гостиной, чтобы хвалиться пред такими же как он. И выбросит сразу же, как она ему надоест, а на ее место прикрепит очередную фальшивую девицу с разинутым ртом и пустым взглядом, коих пачками генерирует ИИ... Эх, что и говорить...

Старик разволновался, щеки его раскраснелись.

— Никто теперь не видит красоты, парень. Не оценит нежности детского лица, или женственности и совершенства "Венеры перед зеркалом" Веласкеса, или утонченности "Венеры" Боттичелли.
Им важны "сиськи". Фу, мерзкое слово. Раздутые силиконом тела, губы. Эта "индустрия красоты", превращающая женщин в однотипный товар.
Они жаждут обладать телом, приравняв к любви животную похоть, но не видят в женщине души.
Вот представь, если бы кто-нибудь так отнесся к твоей Гайе...

В глазах Альтаира вспыхнуло темное пламя. Он поднял голову.

— Если бы кто-то посмел так отнестись к Гайе, — сказал он, и голос его был похож на отдаленный рокот грома, — он больше бы не жил на земле.

Пасечник окинул его цепким, задумчивым взглядом.

— Если бы это сказал кто-то другой, я бы назвал это пустой угрозой. А вот тебе я верю.
Что, доводилось держать оружие в руках, верно?

Альтаир криво усмехнулся. Он сам был оружием, способным уничтожать миры. Однако он не стал вдаваться в подробности, просто кивнул.

— Это не то, чем стоит гордиться, — ответил он.
И после небольшой паузы попросил:

— Расскажи мне еще об этом художнике. И о других. Если тебе не трудно.

— Не трудно, — улыбнулся Старик.— Знаешь, у меня в доме хранятся еще прадедовские книги. История искусств, альбомы известных живописцев. Я принесу их сюда. Думаю, твоей девочке тоже будет интересно...

Книги он принес на следующий же день. Теперь Альтаир вечерами рассматривал мировые шедевры, а Старик рассказывал ему историю той или иной картины.
Частенько к ним присоединялись Гайя и Тонто.

Если бы темным осенним вечером кто-то заглянул к ним в окно, то увидел бы невероятную картину:
За круглым кухонным столом, покрытым простенькой скатертью, сидела странная компания — слепая девушка, забавный маленький робот, высокий атлетичный мужчина с киберимплантом вместо уха. Они с увлечением слушали старого седого мужчину с неожиданно яркими, молодыми глазами, с воодушевлением о чем-то рассказывающего.Тем временем осень все увереннее вступала в свои права.
Листва горела охрой, кармином и золотом, осыпалась под ноги хрупким ажурным ковром.
Небо стало таким пронзительно синим, что при взгляде на него кружилась голова.
А ночами на нем высыпали звезды, яркие, крупные, сияющие, словно умытые.

Работы в саду было не меньше чем весной — убрать засохшую траву и палые листья, перекопать землю, обрезать сухие ветки, укрыть розы и виноград. А еще помочь Старику подготовить к зиме ульи, и навести порядок на его участке.
Альтаир пропадал на улице целыми днями, возвращаясь домой только к ужину. Теперь он уже сам видел, где нужно убрать больные ветви, где разрыхлить и обновить почву, где побелить стволы.

Однажды Старик принес саженцы вишен.
— Раздобыл в соседнем хуторе, — похвастался он, — Хотел посадить у себя. Но одному мне хватит и пары кустов. Еще парочку отдал Бернардетте. Ей они кстати — Симпсон посватался к Изабель, и перебрался к ним...   А вот эти вам.
Неси-ка лопату, парень. Вон там у вас как раз пустое место. Посадим их туда, для твоей девочки...

... Альтаир копал ямки под саженцы, под внимательным взглядом Старика.
И не мог отделаться от мысли, что так мог бы смотреть на него ... отец... Если бы он был у него, отец. Не метабарон, не бессердечный воин, не духовный калека.
А такой, что учил слепую дочку играть на скрипке и хранить внутри свет, пускай снаружи все и заполонила тьма...

Старик же хитро улыбался, и подтрунивал над Тонто, который крутился рядом, и зудел насчет правильного состава почвы и оптимального заглубления куста.

А потом вдруг замолк. Светло-голубые глаза, глядящие все еще по-молодому, окинули взором и дом, и сад, и сидящую на крыльце в кресле-качалке Гайю... спящего у ее ног Жака...  И забавного робота, и высокого молчаливого мужчину в потертых джинсах и со шрамом на брови и странным имплантом у виска. И он сказал Альтаиру:

— Знаешь, я не расспросил тебя тогда. Видел, что ты не слишком был готов откровенничать.
Но ты явно нездешний, откуда-то
издалека. И точно не из Города.
Не мое дело, но все же, кто ты? Что ты здесь делаешь? Ты не похож на нас. Слишком... живой для этого мира.

Альтаир улыбнулся. Неловко. Краешком губ.

— Да, верно. Я издалека... Не из этого мира. И только учусь жить, — ответил он.
— А раньше что делал? В своем мире?
— Воевал. Наш клан... нас называли метабаронами. Каждый метабарон был непобедимым воином. Но терял все человеческое. Я — последний из этой касты. И ее тупиковая ветвь...

Старик помолчал, потом кивнул:

— Что ж … понятно. Тупиковая ветвь, говоришь? Ну-ну. А может, наоборот? А, сынок?
И зачем тебе учиться тому, что ты умеешь и так?

Лопата выпала из рук мужчины.
Ошеломленный, он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.

А Старик уже ушел в дом, чему-то улыбаясь.

Альтаир растерянно посмотрел на Гайю.
Она почувствовала его взгляд и улыбнулась. Поднялась с кресла.

— Видишь? — сказала она, подходя к нему, — Старик прав. Тебе не надо учиться. Ты и так жив.

Он долго вглядывался в её лицо. В синие, как ночь, глаза, которые ничего не видели и в то же время видели всё.
А потом наклонился и впервые поцеловал её. Бережно. Нежно. Оказывается, он так умел.


Эпилог. Звезда

Прошел еще год.

Яблони снова укутались волшебными бело-розовыми облаками цветов. Расцвели и подросшие вишни.
Напоенный ароматом воздух был тягучим и сладким, как мед.

Гайя сидела на крыльце, читая книгу на алфавите Брайля, а Альтаир просто устроился рядом и смотрел, как ветер гонит белые лепестки. И как Жак бегает за ними и пытается поймать, смешно щелкая зубами.

Тонто привычно суетился на кухне, готовя чай. И даже насвистывал какую-то мелодию.

Кровавая летопись клана Кастака все еще хранилась в самых дальних ячейках его модулей памяти. Как история. Как память. Всего лишь память.

— Ты когда-нибудь жалеешь? — спросила Гайя, откладывая книгу.

— О чём?
— Что остался.

Он повернулся к ней. Серые глаза, глубокие, как штормовое небо, смотрели на неё с бесконечной нежностью.

— Нет, — сказал он. — Я никогда об этом не жалею.

Она привычно положила голову ему на плечо. Он наклонился и бережно поцеловал её в лоб.

— Ты дала мне имя, — сказал он. — Ты дала мне дом. Ты дала мне жизнь. Смысл. О чем я могу жалеть?

Она ласково коснулась его лица кончиками пальцев, нашла его глаза.

— Альтаир, — сказала она. — любимый мой. Моя звезда.

— Гайя, — в тон ей ответил он, — моя душа... моя жизнь... моя Земля...*

Он обнял её еще крепче. Поцеловал в доверчиво раскрывшиеся ему навстречу губы.

Лепестки яблонь кружили в воздухе, падали им на плечи. На темные волосы Гайи, покрывая их свадебной фатой... 
На старый дом, на этот мир, несовершенный, но живой и дышащий. Принадлежащий сейчас только им двоим...

А на вечернем небе, за лиловыми облаками, горела звезда по имени Альтаир. И она была самой яркой. Затмевающей даже неистовый рубиновый Марс.



Примечания:

*Слова Агхоры,  "Метабароны", том 7, А. Ходоровски, Х. Хименес.

*В каноне ("Метабароны", 8 том) Безымянный чувствует внезапную жалость к пчеле, которую хотел прихлопнуть, и отпускает ее. Сказав: "Лети себе, малышка. Я больше никогда не отниму жизнь".
И это служит толчком к пробуждению духа легендарной белой птицы Ганхес, с которой некогда слилась душа барона Даяла де Кастаки. Ее изображение, белую печать все метабароны носили на груди. Ганхес выпархивает из груди потрясенного метабарона.
И говорит, что долго ждал момента, когда кто-то из метабаронов познает милосердие и называет Безымянного "сын души моей".

*"Колыбельная для Солнца", группа Flёur. Автор и исполнитель Елена Войнаровская.

*Значение имени Гайя — от греческого Гея, богиня земли.