Воспоминания Майкла Шина

Итальянское кино: сценарий, которого не было
Вольтерра, 2009 год. «Сумерки. Новолуние». Крис Вайц кричит «мотто!» чаще, чем «мотор», а воздух пахнет эспрессо, старой пылью и чем-то неизбежным. Мы прилетели ближе к шести вечера — я, Джейми и Христофер Хейердал втроем в одном номере. Обычная экономия бюджета, ничего личного. Или всё личное, просто я еще этого не знал.
В гостинице начался бардак, который мы обожаем: парики Аро и Кая разложены на трюмо как убитые зверьки, реквизит — кубки и свитки — громоздится на подоконнике. Христофер сразу оккупировал душ, а мы с Джейми остались разбирать сумки. Он тогда еще не носил тот свой странный, отстраненный взгляд, который позже станет его визиткой. Он просто был красивым до жути парнем с острыми скулами, который пытался аккуратно повесить свой дурацкий парик на вешалку от торшера.
Я не выдержал первым. Сказал: «Джейми, идем. Здесь кофе варят так, что боги Олимпа обзавидуются. А боги Вольтерры, думаю, были бы не против эспрессо».
Он удивился, но кивнул.
В маленькой кафешке на виа Сан-Джиминьяно я заказал два доппио. Джейми долго крутил чашку в пальцах, а потом вдруг спросил: «Ты не боишься, что мы переиграем? Что Вольтури получатся слишком... театральными?». Я рассмеялся — этот парень только что прочитал мои мысли. Мы проговорили час. О ролях: как его Кай должен быть холодным, но сломленным, а мой Аро — сладким ядом. О том, что Вольтерра — идеальная тюрьма для вампиров: узкие улочки, никакого солнца. О страхе, об одиночестве на съемочной площадке, когда вокруг сотни людей, а ты один.
Он слушал так, будто я рассказывал самую важную историю в мире.
Когда мы вышли, улицы уже зажгли свет. Джейми неожиданно взял меня под локоть — просто так, чтобы не споткнуться о брусчатку. Или не просто так. Я почувствовал, как сердце сделало сальто. В сорок лет, Майкл? Серьезно? Но оно сделало.
У входа в гостиницу мы наткнулись на Криса Вайца. Он курил, щурился на навигатор телефона и бросил: «Рад, что вы сдружились. Завтра в семь утра репетиция сцены трона. Будем делать проходку поклонов. Опоздаете — заставлю петь серенады Вольтури». Он хохотнул и ушел в темноту.
А мы с Джейми застыли под желтым светом фонарей. Он посмотрел на меня так, что у меня внутри все перевернулось. Не как актер на актера. Как человек, который только что понял, что ближайшие дни в этом средневековом городе станут или лучшими в его жизни, или самыми мучительными.
Оказалось — лучшими.
В номере Христофер уже храпел, раскинувшись поперек кровати. Джейми тихо стянул с меня пиджак — помог, будто это было само собой разумеющимся. А потом шепнул: «Майкл, спасибо за кофе. Я никогда не любил Италию, пока ты не показал мне, где настоящий вкус».
Я тогда не ответил. Только накрыл его ладонь своей.
Наутро в семь утра в замке Вольтерры на репетиции он смотрел на меня уже иначе. Через весь тронный зал. Через Криса, через Кристофера, через Роберта и Дакоту. Как будто в сценарии появилась новая строчка — та, которую мы дописывали сами.
В фильме этого нет. Но в нашей жизни — есть. И я, кажется, начал влюбляться в ту самую минуту, когда он согласился выпить тот дурацкий кофе. А закончил — когда Вайц рявкнул: «Всем спать, завтра снова в семь!», а Джейми под столом нашел мою руку и сжал её.
В Вольтерре, знаете ли, даже камни хранят тайны. Но эта — моя любимая.