Смертный грех

Рассказ из будущего сборника "Чудесные зимние истории после ДТП"



 Никто не знал - как Дмитрий Павлович оказался под колесами. Никто не ведал - почему, из-за чего и ради чего это так всё случилось. По правде говоря - не знал и сам Дмитрий Павлович, хотя вот уж ему куда лучше всех остальных была, вроде бы, настоящая причина всего произошедшего известна. Он знал, один только в мире людей, о том что решение принял такое он самостоятельно. Даже камеры наблюдения - какими бы зоркими их теперь ни разрабатывали - не смогли распознать той причины, что спровоцировала ДТП. Даже женщина, что была за рулем - сорока шестилетняя воспитательница младшей группы детсада Ксения Васильевна - хотя и была ближе всех в  момент аварии к её главному виновнику и жертве одновременно - понять, что он выскочил сам на дорогу - нет, не смогла. И сказать он теперь никому это не мог. После аварии лежал Дмитрий Павлович без движения в палате и мог только думать, смотреть, слышать, ну и дышать через всякие трубочки. Говорить не мог вовсе. Ни с кем. Кроме себя самого. До седьмого до самого февраля, когда впервые смог произнести свои первые в новой жизни невнятные звуки, которые положили начало и многим последующим, что он стал понемногу, все лучше, после того извлекать. Но за эти пол месяца, которые он молчал, успело случиться столь многое, что хотелось до ужаса Дмитрию Павловичу вновь возможность иметь говорить - ту, что он не ценил в своей жизни до этого, как и многие вещи другие, которые он имел - чудные - как и саму даже жизнь. Ведь решил он (дурак! Сам теперь это знает...) проститься сам с жизнью, всей красоты, смысла, счастья которой по глупости не заметил. Да - жить теперь, после страшной для Дмитрия Павловича и Ксении Васильевны одновременно аварии было куда тяжелей, чем до этого чисто физически - трудно было ходить, говорить, глотать, двигаться (настолько, что до поры невозможно совсем), трудно было дышать, трудно было осознавать всю ситуацию, в которой он оказался виновнику её непосредственному, но теперь он почувствовал наконец-то что понял - зачем она, для чего, почему, о чем, и в чем та её суть, что оправдывает само существование этой жизни.
 Он жил легко до ДТП. Легко очень. Как многим не снится и не мечтается даже. Богатый сын богатых же родителей, всегда и во всем, что касается бизнеса, сбережений, недвижимого и движимого имущества и других дел финансовых максимально успешный и состоятельный, ни в чем никогда не нуждавшийся и ни в чем никогда не знавший отказа, печали и горя. Не отягощенный ничем до той степени, что буквально пустой. Никто никогда не нагружал Димку знаниями о другой стороне жизни - чувственной, религиозной, духовной - не материальной, одним словом. Никто никогда не учил его важным вещам, без которых теряет весь смысл свой жизнь - а учили лишь тем, что могли пригодиться на практике в области жизни, где человек опускается до состояния животного или ещё даже хуже, в условиях беспринципной жестокой борьбы за ресурсы. Нет, в эволюцию, коей нам представляют её противники Бога - той, что подразумевает превращение постепенное человека в себя из животного - я не верю и никогда не поверю. Но вот в том что может он сам себя превратить в зверя из человека - не сомневаюсь, ведь происходит на наших глазах это, знаете ли, повсеместно (благо  ещё - это, в общем-то, обратимый процесс). И вот в том обществе, что такую деэволюцию и поддерживает и культивирует, жил наш герой до момента аварии. Он был сыт, но голоден был, ведь для духа, души не имел никогда нужной пищи. Он был зрячим, но слеп был, ведь не умел видеть правды и счастья реальности, частью которой являлся. Он был глух, хотя слышать так же умел абсолютно прекрасно ушами и был нем, хотя и умел говорить - ведь он никогда не брал в рот слов, понятий и мыслей действительно важных. Он был, словом, мертв, хоть живое дыхание в груди и имел. И от этого было, конечно же, худо. Невыносимо. Невыносимо ведь жить, когда вовсе не видишь ни света, ни смысла, ни счастья, ни цели. Одна пустота. Пустоту его в жизни никто ещё не заполнял. Нет, пытались конечно же многие, ведь в пути человеку всегда кто-то, что-то - хоть что-нибудь из явлений вокруг или кто-нибудь из живых существ, что встречаются - обязательно скажет о смысле, о Боге, о свете, о счастье, о жизни, что всё - есть Одно. Только может случиться так, что не хочет сам человек слушать это и слышать, взирать на все это и видеть, понимать это все и, в конце концов, принимать. Дмитрий Павлович был из таких. Он отбрасывал в сторону всё, что ему говорило о жизни - как думал он "за ненадобностью" - а от этого оставался внутри пуст и мертв. Столько смерти внутри накопилось к его сорока восьми, что жить с нею внутри стало невыносимо. И он принял страшное это решение, после которого, если уж ты поступил так, да и добился желаемого - ты, конечно же, никогда не вернешься в жизнь - ни в земную, ни в вечную. Ведь ты сам выбрал смерть, небытие - сам же это ты и получаешь.
 Но Дмитрию Павловичу - может быть за его вопиющую глупость и непонимание полное того, что и вообще он теперь делает, а быть может за то что не самым пропащим он был человеком, помимо того что имел дефицит чувств и мудрости, или за что-то другое ещё из "заслуг" его своеобразных (может быть за то даже, что, пусть и малюсенькая, но имелась надежда ещё на его возвращение к жизни духовное) - но ему дан был шанс. Ещё шанс пожить и подумать. Этот шанс дал возможность ему прожить больше на свете, чем сам он решил, и подумать немножко подольше: а хочет ли он сам, и правда, ужасных последствий, что повлекли за собой бы его импульсивные действия, или решит что они не нужны ему, осознав наконец всю их величину?
 Дмитрий Павлович, через пару часов после страшного, необдуманного абсолютно решения своего - необдуманного и спонтанного - вот, очнулся в больнице, да только и мог теперь, что раздумывать надо всем хорошенько: а больше и ничего. Даже слова сказать пока вовсе не мог. Только видеть и слышать и думать. А думать теперь ему было над чем. Правда было. Не думал тогда, когда принимал лишь решение - когда все возможности были для жизни - так вот хоть теперь пусть подумает, когда их не осталось почти и совсем. Жизнь казалась тогда, до решения, слишком уж неприятной, тяжелой, бессмысленной - только лишь потому что сам он - Дмитрий Павлович - не осознал и не стал думать даже над тем, как бы так осознать - как ее облегчать, делать стоящей, наполнять важным смыслом. Теперь же - она была, правда, тяжелой. Действительно сложной, по-настоящему действия всякого абсолютно лишенной полезного: но уже не по воле владельца безмозглого своего, человека. Тогда, когда шел он к дороге, оглядываясь по сторонам, чтобы кто не увидел, в сугробе большом увязая, который и то не пускал его дальше как будто бы - то пустой жизнь была потому лишь, что сам он не думал и не хотел даже думать о том: как наполнить её попытаться. А все ведь возможности наполнять тогда были. Теперь же - возможностей никаких почти. На зато уж возможность подумать - осталась. А как жизнь его показала: без этого никакие другие возможности не использует человек по-нормальному. Мысль, намерение - корень всех действий. И если без корня решил пожить человек и почувствовал что его просто носит бесцельно по жизни, как комочек сухого перекати-поле ветром - то стоит ему наедине остаться с одним только корнем однажды. Иначе он, может быть, никогда до него сам так и не дойдет.
 Дело странное: первой из всех людей в своей новой жизни после ДТП, увидел он именно Ксению Васильевну - в палате, ужасно испуганную. И последней ведь видел он тоже ее - в своей жизни той, прежней. Не только в момент, когда выскочил на дорогу - точнее как раз в этот самый момент он её и не видел-то вовсе. Это просто случайность - невероятная, удивительная - что попал под колеса он именно к ней. Нет - он видел последней её из людей в своем банке (а ведь да - у него даже был свой банк в жизни, представьте себе! Не совсем свой - отцовский, пока что, формально, но в управлении Дмитрия Павловича - главного наследника дела - полнейшем уже находящийся. И того даже было ему, всё же, мало для счастья, что и не удивительно: даже сто банков в личном владении - счастья, увы, не способны дарить). Так в последний раз до пробуждения видел он Ксению Васильевну именно что в своем банке. Сначала смотрел как она обсуждает с одним из мальчишек-сотрудников что-то по поводу, видимо, старых и новых кредитов, и объясняется - почему сейчас выплатить пени не может, а новый кредит очень просит одобрить: ребенок больной, нужно на операцию срочно, ведь не хватило заема ей прошлого, за который, конечно, проценты сейчас она тоже не может отдать. Молодой человек же пытался ей объяснить по уставу, что это сейчас невозможно - оформить ей новый кредит при наличии первого, за который просрочены все платежи. Даже если она, как сама предлагает, оформит машину свою, старой очень модели, как залог. Дмитрий Павлович наблюдал апатично за этим общением, свидетелем стал которого абсолютно случайно - заехав в свое головное отделение просто так - потому что не знал: куда же ему себя деть - и всё думал о том, ну насколько же сам он несчастен. Наверное для него никогда и никто не отдал бы машину в залог, случись что, не стал бы брать никаких-таких крупных кредитов, которые точно не сможет отдать, не стал бы бороться, как эта вот женщина за ребенка - даже, вот, и его мать, что всегда ощущалась как айсберг, записанный мамой в свидетельстве о рождении его почему-то, и никогда ни малейшей даже капли простого человеческого тепла в пространство не выделявшая, тоже не стала бы. Разве бы стала она для чего-то вытаскивать из больницы сыночка, коль вдруг он бы там оказался?.. Конечно же нет. Дмитрий Павлович чувствовал, что всегда нужен был своим близким как неживой механизм, что отменно лишь должен был выполнять свои функции - как то: достойным быть представителем рода и не позорить фамилию - на отлично учиться, работать, вести себя в обществе - понимать что-то в бизнесе, разбираться в финансах, чтобы продолжить семейное дело - даже любить своих родичей только для вида: чтоб не подумали внешние что в семье что-то нехорошо. Это всё ощущал он, и было досадно. Обидно - сам не понимал отчего. Каприз, может быть, да и только, богатого наследничка, которому всё на свете дано, но он чувствует что чего-то огромного, главного ему недодали. Может - каприз. Хоть и верный отчасти. Но погряз в этом самом капризе наш Дмитрий Павлович по уши или... пожалуй что глубже ещё. Ощущение это - что он нелюбим - так смешалось в последнее время активной ещё его жизни до ДТП с ощущением пустоты этой жизни, бесцельности существования - что возможно оно подтолкнуло его тоже, в чем-то, тогда, когда он, решив совсем бросить думать и размышлять, взвешивать все за и против, и этим себя останавливать, прыгнул с заснеженной дикой обочины за городом на шоссе перед первой попавшейся машиной. Было жутко обидно. И не в чем, в то же время, вроде бы, никого было обвинить. Жгучая боль разъедала теперь-то особенно Дмитрия Павловича изнутри - когда он смотрел на ему постороннюю сцену и слушал как женщина умоляет помочь ей из-за того, что ребенка желает спасти. Положение женщины, коей была, как мы знаем, как раз-таки Ксения Васильевна - было прискорбным, что очевидно, в финансовом плане. Помочь ей - не стоило ничего почти Дмитрию Павловичу, да и чувствовал он почему-то симпатию глубочайшую к незнакомой просительнице, что и внешне ему ну... понравилась, хоть ничего примечательного вовсе в ней не было, да и вообще - ощущение было тепла от нее, ощущение чего-то, ему незнакомого, но так сильно нужного, необходимого, недостающего в жизни. Казалось бы - это отличный был шанс для него: увидев впервые почти в человеке то, что так хотел найти в ком-то, сам не осознав ещё этого - познакомиться ближе, помочь может быть (вот уж, правда, отличный как раз, даже, повод), возможно начать жизнь другую, общаясь хотя бы по-дружески просто с таким человеком, в котором нуждался. Всё это - без всяческих драм и трагедий. Шанс был.
 Но эгоизм, что имелся у Дмитрия Павловича в качестве единственного наполнения души - вещь такая, что обделяет не только лишь тех, кто вокруг, но и самого его обладателя. Чувство то, что проснулось в душе его при созерцании сцены за банковским маленьким столиком - чувство подобное ощущению путника, потерявшего всякую надежду на то чтобы встретить оазис в безводной пустыне, где он заплутал, и вдруг разглядевшего в пыльной дали очертания дивного водоема - растрактовано было, увы, эгоизмом не как свет столь нужного маяка, на который идти скорей нужно - а как свет, слепящий глаза, столь привыкшие к темноте, а от того - и досадный. Всё что подумал о чувстве своем этом Дмитрий Павлович - не то, что меняться пора и менять свою жизнь, раз увидел теперь жизнь другую и лучшую, и, возможно, хорошее что-нибудь делать - а то, что его жизнь уже неизменна - в ней невозможно исправить то, что не так, и никого не найдется, кто станет добро ему делать - по любви, искренне. Не подумалось Дмитрию нашему Павловичу, что он сам может стать для кого-то тем, кого самому ему не хватает. Подумалось только: какой же несчастный он, раз к нему не относится так никто, как хотелось бы. Появилась, или вернее усилилась только обида на мать и отца, на всех тетушек, и на младшего брата немножечко даже... хотя он уж тут, вот, при чем?.. На всех родичей и знакомых, что только встречались до этого - на всех, кто в его жизни был, но не был никогда-никогда этой женщиной для него - таким, как она человеком. Обида и горечь за самое себя - вот, что наполнило душу пустевшую Дмитрия Павловича. И... быть может подумал он так проучить своих близких?.. Быть может подумал им отомстить за всё их невнимание - неосязаемое и недоказуемое? Может быть почему-то решил что им станет тогда хоть не всё равно, когда вовсе не станет не интересного им и при жизни своей объекта?.. Похоже что да. Хоть и глупо.
 Да, глупо прошли, очень глупо последние дни и минуты его прошлой жизни - активной и одновременно бездеятельной. Много зла в мире делает глупость. Она в очень многом виновна. Ведь без нее - человек бы умел понимать или чувствовать хоть те последствия, что влечет за собой его грех. А не видит - и совершает грехи: то один, то другой. Мудрость уберегла бы от многих бед землю, когда бы к ней люди почаще, охотнее обращались за помощью. Но Дмитрий Павлович, вот, например обращаться не стал. А пошел прочь из банка, и брел вдоль дороги большой по пустынной обочине - сам пустой, с одной своей глупостью только и болью в душе. Смесь гремучая. И пришла к нему глупая мысль. И пустая конечно же. Неожиданно. Резко. И конечно он стал сомневаться - включилось хоть аварийное уж в нем мышление, для выживания необходимое. Но и его отключил он, все проводки перерезав - махнул рукой и сорвался с места...
 А когда открыл глаза - снова, вот, незнакомая всё ещё Ксения Васильевна перед ним - все та же самая женщина: женщина-оазис, женщина-маяк, женщина яркий, слепящий аж до досадного свет. Все с той же мягкой, живительной теплотой в глазах и во всех чертах, все с тем же тихим, дрожащим опять от волнения голосом - мягким, застенчивым. И теперь говорила она вновь не с ним. И смотрела не на него. Вновь он просто свидетелем стал чужой сцены, в которой одну из ведущих ролей исполняла опять-таки Ксения Васильевна. Но и ещё, кажется, несколько других людей, которых пока Дмитрий Павлович лишь только слышал. Двух из участников сцены ему и не надо было вовсе видеть, чтоб понимать - кто они и откуда здесь. Это были его папа с мамой. Их голоса он знал с детства, и, хоть они не казались живительными, как едва лишь знакомый ему голос женщины-маяка - но все же они-то и были его прежней жизнью, с которой теперь воспитательница пререкалась неловко, растерянно, виновато... да и не пререкалась почти - соглашалась скорей, чуть начав только протестовать. Соглашалась она с тем, с чем даже виновник сам происшествия согласиться не смог бы. Например с тем, что, правда, наверное она виновата в произошедшем и не смотрела сама на дорогу, хотя и пыталась до этого объяснить маме с папой, её обвинявшим, обратное. Да - наверное, правда, она отвлеклась, и на время дорогу из виду, задумавшись, потеряла... Ведь у нее ребенок при смерти, она одна с ним - приемный он - вот и рассредоточилась, уж наверное от всех этих мыслей... конечно же это её не извиняет... И, да - она точно должна будет за это ответить по всей строгости закона. Хотя пол минуты назад и пыталась ещё настоять на том что расследование нужно бы провести сперва, выяснить - как все случилось, и ей нельзя в тюрьму - у нее ведь ребенок... Разговор на повышенных шел тонах и такие в нем темы, увы, поднимались. Слышно было, как в доли секунды решительность Ксении Васильевны любая бороться за свои права, подавлялась без всяких усилий - простейшими обвинениями в том, что теперь нужно будет всю жизнь за парализованным сыном ухаживать (возмущало особенно это маму, которая явно такой себе участи не хотела), и дело фамильное брату другому теперь отдавать-перепоручать, несмышленышу, в то время как все надежды на этого именно сына семьей возлагались, и все старания прилагались к тому, чтобы он принял после наследственную эстафету (а это уж, в свою очередь, особенно из себя выводило папу пострадавшего). О жизни же самого Дмитрия Павловича, вот уж странно - лишь, кажется, Ксения Васильевна эта - "виновная" в нынешнем его состоянии - только и беспокоилась. Все время о том только и причитала - и пытаясь оправдываться, и уже признавая вину сокрушенно - что, вот: человек ведь останется инвалидом теперь... по её-то вине... а такой молодой... как же так-то... да что же она, грешная, постоянно... вот так вот... все портит... как жалко... что сына любимого им теперь видеть только в таком состоянии и... она понимает - как это родителям тяжело... у нее у самой ведь ребенок...
 В конце концов, кроме этого только больного ребёнка её, у Ксении Васильевны, окончательно погруженной за пару минут оживленного разговора в и так ей не чуждое чувство вины, не осталось, по видимому никаких оправданий, которые бы хоть как-то давали ей право на дальнейшее существование. И уже она предлагала сама отсидеть сколько надо за все, что случилось, да и найти как-нибудь где-то деньги и оплатить все лечение семье пострадавшего. Даже следователь - паренек ещё совсем зеленый, который здесь тоже был, как и хирург, что отчитывался о состоянии больного (по пробуждении ведь - по-киношному неправдоподобно, но факт - Дмитрий Павлович то и услышал сначала: вердикт от врача - тоже очень молоденького - что звучал в тишине, под вздохи ужасающейся Ксении Васильевны, после коего и развернулась активная жаркая дискуссия) - даже он, будучи здесь единственным представителем закона, пытался вмешаться не раз и остановить как-то разбушевавшихся Дмитрия Павловича сердитых родителей, в их смелых высказываниях о сроках тюремных и компенсациях, что они назначать не имели, вообще-то, совсем никакого, малейшего, права без проведения расследования, и пытался чуть-чуть успокоить растерянную до растворения полного в окружающем пространстве Ксению Васильевну - объяснить что попробуют установить сперва: как все произошло - проверить машину и тормоза, посмотреть ещё лучше по камерам, да дождаться анализов крови больного: вдруг сам он под чем-то был нехорошим, а потому и попал под колеса?.. Потом ещё есть экспертиза, которая показать может: был ли шанс затормозить у водительницы в этих условиях или нет. Да и в любом случае - переходил ли он просто дорогу, или ещё чего - но в неположенном месте ведь сам Дмитрий Павлович это делал. А значит...
 Не знал мальчик следователь - честь ему и хвала что не стал он пытаться подлизываться к состоятельным людям, в ущерб человеку без средств и без прав - что не только лишь Ксению Васильевну теперь успокаивал, но и Дмитрия Павловича самого, что успел испугаться до жути за пару минут разговора услышанного - испугаться по-новому для него: за кого-то другого. Впервые. А испугался он сильно. Знал ведь Дмитрий Павлович то, сколь большие и деньги и связи у этой семьи, чьим является он тоже членом, и сколь серьёзно звучали угрозы отца в отношениях незнакомой гражданки (уж если он говорит таким голосом - так это правда: ничуть не лукавит и не припугивает), и сколь ничтожна вина этой женщины в той, сложившейся ныне, ситуации, и сколь ужасен диагноз, который услышал он только что от врача - что не сможет он, Дмитрий Павлович, больше ни двигаться, ни говорить.  Если больше не сможет он говорить - как же сможет сказать он кому-нибудь что вины нет совсем этой женщины в произошедшем? Как он сможет избавить её от тюрьмы, если сам никогда не сумеет дать показания, не сумеет ей даже - убитой виной уж и так, без суда безо всякого - рассказать что она невиновна? Знает он, что в крови не найдут ничего нехорошего: ведь на глупость анализ не делают. А раз нынче по камерам ничего не понятно... то папе не будет совсем ничего теперь стоить, и правда, упечь эту женщину, у которой своих проблем вдоволь, подальше куда и надолго. Стало страшно впервые не за себя - а за то что из-за него кто-то будет страдать и несправедливо терпеть наказание. Это было страшнее, чем просто уйти... Да и как, вот, он думал что сможет так, просто уйти - без последствий для мира?.. Как мог он считать, что последствия не наступят? Каким глупым надо быть, чтоб забыть, что на свете, где ты не один жил - умрешь тоже ты не отдельно от всех: твоя смерть повлияет на жизни других. Непременно. Его эгоизм не оставил ни шанса подумать. Задумайся он о последствиях для других - может быть бы додумался и до последствий, которые для души его наступили бы, доведи до конца он, что начал. Может быть - теперь время пришло наконец-то задуматься. Второй шанс, что был Дмитрию Палычу дан, дал и шанс ему думать начать хоть с такой стороны: хоть уж ткнуться своим глупым носом в последствия ужасающие, что касались других, хоть и были они не столь даже серьезными, как последствия, что наступили бы для души его после такой, страшной смерти. Теперь шанс у Дмитрия Палыча был посмотреть на все то, что случилось бы в этой ситуации и после смерти его на земле - ведь он так же не смог бы сказать ничего. Точно так же оставил бы всех здесь решать как-нибудь все вопросы оставшиеся между собой - без вмешательства своего. Только это - лишь меньшее даже из зол. Все последствия, что промелькнули за пару минут в голове пациента безмолвного - и в сравнение не шли с тем, жутчайшим, что мог натворить он, в действительности, против себя самого. Любое страдание на земле - не бесконечно. Любая несправедливость здесь - поправима и обязательно будет разрушена высшим судом. Когда же ты выбрал себе сам страдание вечное, в несправедливость себя погрузил сам, по собственной воле - в жутчайшую и бесконечную - то уже это точно навечно. И отсиди даже всю свою оставшуюся жизнь из-за него в застенках, и не увидь никогда даже больше на свете ребенка своего обожаемого - Ксения Васильевна всё равно была бы в сто тысяч раз более человеком счастливым, чем сам Дмитрий Павлович, если б попала в конце концов в Рай, а он так и остался бы, после решения страшного своего, в Аду до скончания бесконечности. Об этом задуматься предстояло ещё только Дмитрию Павловичу. А теперь хоть с того начать стоило, чтобы думать попробовать о других - это тоже ведь важная часть ключа от двери Райской. Ведь можно и собственной смертью однажды на этой земле умереть, а Рая так и не успеть заслужить всё равно. А поэтому - раз уж дан шанс был вернуться, подумать ещё чуть-чуть Дмитрию Павловичу - то он должен был бы и этим заняться пренепременно.
 А Ксения Васильевна, между тем, тоже как раз о других теперь думала - о семье пострадавшего в первую очередь, и о нем самом. И уже, к удивлению Дмитрия Павловича, предложила она, в этих мыслях копаясь: если не сядет в тюрьму за всё это конечно, или пока что не сядет - пока ещё разбирательство будет длиться - так ухаживать за больным как сиделка, раз уж такое сама натворила. Ведь папа и мама наймут же для сына сиделку?.. Но так зачем им на то тратить деньги, когда и так как-то вину свою искупить предстоит ещё Ксении? Нет, конечно она не искупит вины совершенно, ведь если их сын никогда уже больше не встанет - то это ущерб семье невосполнимый. Но хоть... Но хоть как-то.
 И Димкина мама, вы не поверите, согласилась. Не сразу. А через пару минут, за которые кое что ещё произойти успело. Зазвонил телефон у Ксении Васильевны, она коротко с кем-то поговорила, и перестала на время совсем отвечать на какие бы то ни было вопросы и как-то участвовать в разговоре - словно из этой реальности выпала совершенно. Не скоро ещё удалось от нее хоть какой-то добиться реакции. А когда наконец-то добились - так только узнали что умер ребенок. Ожидаемо, но... всё равно неожиданно. Чуть ожив наконец-таки, Ксения Васильевна тихо заметила, что теперь она точно не будет протестовать, что бы ни было - пусть суд решает: ответит по всей строгости. Она больше никому и нигде ничего не должна более, чем семье пострадавшего. А пока суд ещё не прошел - просит ещё раз хоть как-то помочь, и с больным посидеть. Ей самой так хоть чуть будет легче.
 Мама согласилась. Только Ксения Васильевна сперва к дочке съездит туда ненадолго - в другую больницу - и сразу приедет к...
 Глаза этой женщины-маяка засверкали немыслимой радостью и немыслимым ужасом одновременно, упав на лицо "пострадавшего". Она первой заметила, что больной уже жив своей новою жизнью, и наверное это вселило надежду, хотя и страх новый - теперь объясниться во всем с самим человеком, которому нанесла она, по мнению собственному, непоправимый вред.

- Простите... Здравствуйте... Я... - начала подбирать слова Ксения Васильевна, - Я... Извините пожалуйста... - и заплакала, - Я Вас сбила... Случайно. Я Вас не видела... Вы... как-то вышли, вот, на дорогу и... Прос-ти-те пожалуйста... Я не знаю - как...

 Ксения Васильевна ещё что-то подобное говорила невнятно, на фоне полу живых декораций из двух так хорошо знакомых ему родных лиц, и плакала тяжелыми, многотонными слезами.
 Впервые почувствовал Дмитрий Павлович чьи-то слезы внутри себя. Чье-то горе почувствовал как свое. Это странно и дивно было. И тяжело до ужаса. Жутчайшую тяжесть ощутил Дмитрий Павлович от всего, что почувствовал в этих слезах - от ребенка ушедшего, от неопределенного будущего, от себя самого, за жизнь испорченную которого ответственность в этих слезах была тоже. Насколько же было пустым его горе собственное, что подтолкнуло на страшный шаг, в сравнении с этим - в котором столько и сразу... Ни грамма от страшного этого веса в его горе не было. И вот - она с этим грузом ещё собирается помогать ему жить. Он же с грузом своим невесомым - не думал кому-либо помогать. Не думал себе помочь даже: настолько эгоцентричным и глупым его оказалось ничтожное горе. Оно сконцентрировалось на себе самом и коллапсировало в образцовую черную дыру, что чуть было уж не втянула владельца своего, её образование допустившего, в безвоздушное, безжизненное, лишенное света, не допускающее возможности покинуть себя ничему, никогда пространство. Внутри Дмитрия Павловича образовывался до аварии свой, личный самодельный карманный ад, что определил бы вот-вот его вечную геолокацию. И насколько же это пустейшее место!.. Насколько же глупое и безумно бессмысленное! До невозможного, нереального просто бессмысленное. Теперь Дмитрий Павлович начинал понемножечку понимать это. Чувствовать. Даже в горе ему незнакомой, случайно столкнувшейся с ним в жизни женщины, было больше чего-то реального - жизни - чем в счастье его былом абсолютном, чем и в проблемах его былых, полу надуманных. Вся его жизнь казалась сплошной большой смертью, наполненной пустотой и небытием, тьмой, молчанием и отсутствием всякого веса, в сравнении с жизнью, что ощутил он в совсем незнакомой ему этой женщине.
 Эта жизнь захотеть и бороться за жизнь подтолкнула. Было жизни своей у него раньше просто навалом - но вот желания жить ею не было. Теперь - жизни осталось одно только слабое, тонкое - с волосок может просто - дыхание. Но желание жить появилось. А это сильнее, чем сильная жизнь, что владельцем своим попирается. И из слабого семечка можно вырастить дерево, если очень хотеть, поливать каждый день осторожно, подвязывать и удобрять, ожидать и любить эту жизнь, о которой заботишься. Можно дерево вырастить и дать жизнь ему долгую. Можно же и сильнейшее дерево, что без всякого твоего в том участия выросло - взять, срубить на корню, и лишить всякой жизни. Бог нам дал это право: распоряжаться самим своей жизнью. Он подарил её нам - а подарок бы не был для нас полноценным, если бы мы не имели возможность всецело владеть им и распоряжаться. Земная жизнь, в понимании привычном, нам не подвластна всегда - человек её сам здесь не может продлить, когда только ему это вздумается, да и, вот, сократить не всегда тоже может - как и Дмитрию Павловичу это не удалось. Но ведь жизнь здесь - не жизнь вообще. Жизнь здесь - лишь краткий отрезок для выбора: а вся жизнь человечьей души - бесконечна. Ей-то именно Бог и дает право нам так распорядиться, как сами решим мы: мы имеем здесь право решать - быть ли вечно живыми нам или мертвыми?.. В реальности быть или в небытие?..
 И у Дмитрия Павловича появилось теперь хоть желание к жизни стремиться - а ведь оно и есть самое главное. Из зернышка искреннего такого желания Бог силен вырастить и в мгновение целый огромный лес, а не то что одно только дерево. Желание же обратное - вправе, по Божьему позволению, погубить всё, что выращено было в жизни владельца такого желания.
 У оступившегося, и чуть было не рухнувшего уже в бездну небытия, героя нашего, появился теперь ещё шанс захотеть. Появился и стимул - мощнейший: желание восстановить справедливость. И этому благому желанию, что родилось в его сердце, конечно нельзя не порадоваться нам с вами. Ради него уже только и стоило возвратиться душе этой к жизни и поразмыслить ещё. Небесам лишь известно - какая из душ, даже самых заблудших и самых глупейших - имеет ещё шанс одуматься и найти путь, призвать к себе мудрость и научиться добру, свету, правде. И такой шанс - малейший, ничтожнейший даже, совсем никому на земле не заметный быть может - на выживание гибнущей души, потерян не может быть никогда. Лучше этой душе пройти чрез испытания сложные здесь, на земле, чтобы прийти, преодолев вновь долгие километры к пути своему, от которого далеко отклонился на столь же далекое расстояние - чем беспечно прожить краткий этот отрезок земной своей жизни, а после - всю вечность терпеть несравнимое с этим страдание.
 И для Дмитрия Павловича стали следующие пол месяца, до его первого нового слова - действительно сложным, большим испытанием. Чуть ни каждая жизни минута наполнена нынче была осознанием вины, осознанием невозможности как-то исправить всё, что натворил (а не то же ли было бы с этой душой и в Аду - только в худшей ещё тогда степени, и уж точно без всякой возможности это исправить?..), осознанием многих ужасных вещей о себе и прекрасных о жизни, что теперь одинаково ранили сердце, учившееся признавать свою неправоту. А учителем добрым земным была ему та же всё женщина, что смотрела немыслимо добрым и мягким неведомо взглядом, и говорила о тех с ним вещах, чуть ни сутки просиживая здесь, в палате, что он никогда и не думал обдумывать раньше. О вере, о смыслах, которыми полнится жизнь, о любви, о добре и о свете. Она говорила не обвиняя ни чуть, ведь считала себя виноватой сама перед ним - просто, видимо, потому что ей нужно теперь было думать о лучшем, чтоб не увязнуть в ужасном совсем. Но от этого было ещё только больше и стыдно и больно.
 Немыслимое на первый взгляд это стечение обстоятельств, когда виновный в аварии (как считали все, кроме виновного настоящего), сидит с пострадавшим как мамочка - было обязано существованием своим двум совсем юным людям, которые это дозволили - врачу и следователю, что ещё начинали свой путь и в карьере и в жизни, и не глубоко окунулись в служебные воды настолько, чтоб перестать различать сквозь них все человеческое. Ещё в завершении сцены той первой, которой свидетелем стал Дмитрий Павлович - главврач, в палату вошедший, юнца-врача, своего подчиненного, отчитал за то, что устроил тут проходной двор - в палате больного - и конечно же прав был он с точки зрения медицинской. Но с точки зрения чуточку более всеобъемлющей - проходной этот двор и пошел ведь больному на пользу куда больше, чем покой просто пошел бы и тишина, что предписаны для пребывания в больничной палате. А другого юнца отчитали быть может и так же - но где-нибудь в управлении, чему Дмитрий Павлович не был свидетелем. А может быть и не заметили того, что нарушил он протокол - я не в курсе, как и больной. Всё что знаем мы с Дмитрием Павловичем - так это то, что, оставшись наедине в конце концов с Ксенией Васильевной у постели больного, ещё после первого разговора - он потихонечку обнадежил убитую произошедшим бывшую воспитательницу (уволиться из детсада она решила тотчас же, чтоб проводить до суда с больным все свое время):

- Я не буду Вас брать под арест, не волнуйтесь. Пока. До суда как-нибудь разберемся - запишем... ну, как-нибудь. Только не уезжайте пожалуйста никуда из города.

- Нет-нет, я ни в коем случае... - начала было уверять Ксения Васильевна.

- Да я знаю что Вы не уедете. Но на всякий случай... Вы на мою маму очень похожи. Во всем. Она так же, вот... говорила, смотрела как Вы, когда... жива была. Она тоже бы не уехала никуда если пообещала. Так что я верю. И верю что Вы не специально. Вы не могли специально. Я надеюсь что экспертиза покажет тоже, что всё... что Вы невиновны. И... ничего... в... всего доброго.

 Молодой человек покраснел и смешался, поправил фуражку туда-сюда несколько раз и поспешнейше вышел, кивнув только невнятно на Ксении Васильевны искреннее "Спасибо большое".
 Двое юных участников всей этой странной истории, может быть по своей нежной, детской почти что, природе - позволили стать положению только ещё куда более странным. Конечно - о том чтоб виновница ДТП проводила в палате с пострадавшим практически всё своё время - и речи идти без того не могло бы. Да и вообще - с ним сидеть пока вовсе не требовалось: Дмитрий Палыч ещё был в больнице, ведь о выписке его сразу после аварии даже и речи идти не могло, да и здесь под присмотром медперсонала пока что ещё он всегда находился. Скорее не потому разрешил его лечащий врач здесь присутствовать Ксении Васильевне, что это нужно, и правда, теперь было пациенту или что было бы лучше ему от того - а потому что ей было так нужно и лучше. Так было сильно и так очевидно внезапно обрушившееся на женщину эту несчастье, со многих сторон сразу, резко пришедшее - что его понимали все кажется, кто присутствовал при той сцене, которой свидетелем стал и сам Дмитрий Павлович. Даже папа и мама его, видимо уж, не смотря на свой обыкновенный стиль жизни, который внимания к людям в себя не включал - тоже как-то прониклись к несчастной жертве сложившихся страшно нелепо всех обстоятельств, и разрешили такое, имевшее место теперь, положение дел. Тоже вряд ли уж ради сыночка - скорее для Ксении Васильевны, которой, понятное дело, отдушиной стала бы эта возможность хоть как-то загладить вину и отвлечься от личного горя.
 И она сама в этом призналась однажды виновнику ДТП настоящему - попросила прощения за то что не только лишь ради него здесь сидит, но и ради себя. Хотя эгоизм это страшный, конечно... Но лучше уж хоть она пусть хорошее что-то, себя ради, сделает, чем и пользы совсем никакой никому не принесет, и с ума сойдет наедине с собой, с маленькой детской могилкой, с материалами  дела и тяжкими мыслями. Но и ради него - ради Дмитрия Павловича - она тоже здесь - поспешила тотчас оправдаться немножечко Ксения в том разговоре, который с безмолвным вела пациентом. Он сам знает, как она хочет исправить хоть как-то ситуацию, хоть и не знает совсем теперь - как... и сам знает: она здесь хотя б чтоб молиться почаще о выздоровлении его (это всё, что она может сделать теперь - да и, может быть, самое лучшее), и ему самому рассказать как о жизни его вечной будущей, что перед ним ещё, и прекрасною может быть, даже если он на земле никогда уже вовсе не встанет - так и о том, что и в этой ещё своей жизни он может надеяться на чудеса, что для Бога возможны, в отличие от врачей, и просить о своем исцелении и, возможно, ещё излечиться. Он ведь знает всё это - и, правда, она очень хочет чтоб снова он был ещё счастлив: и здесь, и потом - в Раю Божьем.
 Да, Дмитрий Павлович знал - невозможно не знать было после уж стольких бесед, что вела с ним сиделка его добровольная, после стольких рассказов о Боге и чтения мест из Писания ею, после стольких совместных молитв за его исцеление, что, не знала однако сама вдохновительница их - одна ли она совершает, или действительно вместе с безмолвным своим собеседником. Знал он, как она хочет, чтоб он снова встал. И хотел вместе с нею. Теперь - понимал он - и жизнь этой женщины будет поставлена тоже на стоп, с его жизнью собственной вместе. А значит - хоть ради того чтоб она ожила и позволила снова себе дальше жить полноценно - он тоже, сам, должен ожить. Неизвестно ещё, что решит суд, и что дальше станется - и чтобы точно несправедливости не случилось ещё даже большей - ему точно нужно вставать как-нибудь, или хоть говорить научиться. Да и просто... Всё больше хотелось в ответ говорить с этой женщиной - хоть спасибо сказать за тепло и заботу, которые он ощутил от нее в первый раз в своей жизни настолько большие и искренние, что от них становилось не по себе. Иногда даже Дмитрию Павловичу так казалось, что здесь заботы, тепла и любви - в этой крошке-палате - больше, чем может быть, вообще даже, в принципе для одного человека. Может быть - здесь тепло и любовь ещё были, принадлежавшие человечку другому, ушедшему в лучшую жизнь, и оставившему эти чувства бесхозными в сердце родительницы приемной своей - Ксении Васильевны. Дмитрий Павлович понимал, что имеет он право совсем не на всё это чудо, его окружившее - что его для него слишком много и слишком... и слишком уж он незаслуженно пользуется добротой человека, которому сам он, во многом, испортил обычную и спокойную жизнь.
 И Дмитрий Павлович, да, молился - и с Ксенией вместе Васильевной, и сам даже порой - хотя никогда раньше в жизни такого не делал: сейчас это было единственным шансом исправить то положение, в котором он сам и все люди вокруг оказались. Возможно он и не поверил бы вовсе в другой ситуации в этот шанс - но теперь других шансов ему просто не оставалось. Возможно он не по вере ещё в Бога вовсе молиться - хоть пробовать - начал, а просто - на всякий случай, чтоб не упустить ни малейшего, даже и самого невозможного, как казалось неверующей душе его, шанса. Но воспользовавшись шансом этим - почувствовал Дмитрий Павлович невероятное: ещё большее, чем от Ксении Васильевны - человека земного - тепло и любовь. Всеобъемлющее, невозможной величины, силы чувство, которое сердце больного объяло так необъяснимо внимательно, нежно - с заботой и теплотой незаслуженно, как казалось, безмерной. От этого, необъяснимой же силы желание снова жить родилось в душе Дмитрия Павловича - то ли как благодарность за эту любовь и прощение, авансом ещё ему данное, то ли как крик невозможно растроганый, удивленный, непонимающий этой души к Силе Высшей, что так его опекала теперь, не смотря ни на что - крик, в попытке сказать: "Я ещё не достоин! Постой... Я ещё только стану!.."
 Дмитрий Павлович шел на поправку. Совсем незаметно пока что, но скоро. Он выздоравливал поначалу душой лишь, лишь духом - а после уже только телом. Больная душа, управляющая абсолютно здоровым и крепким телом - опаснее много, чем дух здоровый, ведущий больной организм на поправку. Починка его жизни, чуть не погибшей уж было, с важнейшего началась механизма, долезть до которого не удавалось никак ему при вращении всех остальных шестеренок, что внешними были, и первыми попадались под руку. Никак не мог раньше добраться до самой души своей наш Дмитрий Палыч, а от того потихоньку и все остальные колесики-винтики, вслед за центральнейшим механизмом, свое прекратили движение.
 Когда же исправлен был механизм основной - так задвигались вновь и другие детали. К седьмому числу их движение, все нарастая и ускоряясь, дало наконец-то возможность сказать ему первые, очень невнятные, но решительные слова следователю-мальчонке, который, расстроенный очень, испуганный сам, появился поведать известия неутешительные для виновницы ДТП. Экспертиза не выявила ничего, что бы как-либо оправдать могло Ксению Васильевну, а ведь суд уже завтра. Мальчонка растерянно извинялся и разводил руками зачем-то все время в воздухе, словно могло это как-то помочь - но понятно уж было, что сделать он сам ничего теперь больше не в силах. Спасибо ему, что он хоть попытался. "Спасибо" ему это Ксения Васильевна подарила, конечно же, утешающим тоном, как будто бы это сам следователь оказался в безвыходном положении. Но не утешило вовсе оно никого из присутствовавших: ни саму ее, ни мальчонку, ни лежачего больного, в котором от осознания всей серьезности положения завертелись ещё в сотню раз быстрей все шестеренки, теперь напряженные до предела, и дали старт первым словам.

- Я... с...с...са...ааа-м... пры... - Дмитрий Павлович долго ещё с этой фразою силился справиться, но молодой человек, просиявший на этих, ещё не досказанных толком словах, словно сам от тюремного срока избавился, поскорее прервал гражданина, опять говорить научившегося, и сказал что уж лучше ему это выговорить будет под протокол. Что, конечно же, после больной через силу и сделал.
 Пока он не мог себе много позволить слов - даже и эти три стоили многого. О других и мечтать было нечего. И пока молодой страж порядка скорей убежал за свидетелями - оставалось смотреть только Дмитрию Павловичу на шокированную услышанным не до конца воспитательницу, и хоть только взглядом пытаться прощения попросить. Стало страшно. Действительно страшно - что вот теперь она все ведь поймет и уйдет. Не захочет здесь больше быть - где и так уже пробыла слишком долго лишь по его вине, и где слишком уж много и незаслуженно подарила тепла и заботы их недостойному человеку. С минуту смотрел Дмитрий Павлович на знакомую новую, не пытаясь сказать даже что-то - энергию для протокола пока экономя - но и пытаясь сказать всей душой: и "Прости", и "Спасибо", и "Не уходи", и "Ты очень нужна", и ещё сотню всяких огромных вещей, что в простые слова бы не уместились. А Ксения Васильевна на него в ответ долго смотрела - растерянно, внутри самой себя кажется отыскать пытаясь: что хочет, и правда, теперь она на все это сказать. И нашла. Или это само её даже нашло?.. Да - скорее нашло - потому что не в силах она оказалась с нашедшим её просто справиться и сказать без эмоций. Заплакала сильно, порывисто Ксения Васильевна, глаза её сделались даже круглее от ужаса, чем когда узнавала она до того неприятные ей и пугающие известия - что об этой слепой экспертизе, что о кончине ребенка любимого даже... Дмитрий Павлович думал - что это она о себе. Что теперь осознала она: сколько времени, сил и эмоций потратила зря на него и на чувство вины, что не стоили вовсе внимания. Он подумал что правильно это - так быть и должно. Сейчас она просто уйдет в этом ужасе от осознания реальности, и останется снова он в жизни один. Поделом. Так должно быть... Хотя очень горько что так оно будет. Ужасно. Хотелось бы очень чтоб женщина эта осталось. Хотелось бы очень исправить всё то, что он сам натворил, и так сделать, чтоб никому от того плохо не было. Хотелось бы, но...
 Дмитрий Палыч зажмурился, чтобы не видеть того, как уйдет она навсегда... И почувствовал что его обнимают. Впервые почувствовал что-то на коже с момента аварии - впервые действительно ощутил чье-то прикосновение отключенными до сих пор нервными рецепторами. Это, само по себе, было чудом. Но ещё большим чудом то было, что, вот - она не ушла. Что она обнимает его крепко-крепко, хотя осторожно, ведь все-таки он человек ещё хрупкий, лишь начинающий вновь образовываться. Что плачет над ним горячо и ещё говорит что-то доброе, убеждает... Да-да. Дмитрий Павлович вслушался: убеждала его эта женщина-свет в том что делать такого нельзя было, что его жизнь - она драгоценна, что душа его - вечно жива будет если он не совершит ничего вновь такого, а с Богом останется и прощения попросит за прошлое - а от действий таких, как уже совершенные, можно в Ад загреметь на пожизненное - на пожизненное для бессмертной души. Эта женщина объясняла и объясняла то, почему же нельзя поступать так, и почему это был смертный грех, и почему... почему она тоже не хочет, чтоб он поступил так ещё раз. Она так хотела бы чтобы никто в жуткий Ад не попал - а тем более он: такой человек... такой... очень хороший, ей кажется, очень... приятный... очень... имеющий все же надежду на жизнь. Дмитрий Павлович понял - что ужас и слезы о нем. И от этого стало так хорошо и так плохо одновременно, как никогда ещё. Больше даже сказали ему эти слезы о том - почему нельзя делать такого ему было вовсе, и почему никогда больше снова не стоит пробовать - чем её объяснения. Хоть и они тоже были понятны. Просто он наконец-то почувствовал - для чего нужен он в этой жизни, и для чего жизнь нужна ему в нем. Просто понял и все.
 И опять начал жить. Жить все лучше и лучше - в физическом плане, в духовном. Жить и знать, что он нужен, и что нужны теперь, тоже, ему. Нужен он такой даже - практически немощный, грешный и... гиблый совсем человек - нужен ей, нужен Богу... А значит - для них должен он стать и лучше: действительно ценным душой - больной раньше - и телом - больным ныне - он должен стать человеком. Ведь и они ему тоже нужны. Эти две прочных связи - связали его с жизнью прочно как никогда: связи "нужен" и "мне нужны" - да, такие нехитрые, но вмещающие в себя бесконечно, немыслимо много...

***

 Порой испытание человеку дается в виде слишком большого количества горя, а порой - в виде слишком большого количества счастья. Для человека, что крепко стоит на пути своем к Раю - пожалуй лишь горе является мощной той силой, что шансы имеет столкнуть его всё же с дороги. Для человека же, что и не думает вовсе держаться пути своего - избыток счастья является более даже мощным, чем горе для праведника, искушением. Ведь он сам побежит за любыми благами охотно, как ослик за вкусной морковкой, и в счастье своем, не имея в душе света праведности, нагрешит куда больше, чем праведник, под давлением самых жестоких к нему обстоятельств. Если часто и мощным торнадо не сдвинуть с пути человека, опору свою находящего в Боге - то человека, корней не имеющего, можно сдуть чуть заметным, мягчайшим пьяняще-дурманящим бризом - по-летнему теплым и сладким.
 Для Дмитрия Павловича постепенно к концу подошли два периода испытаний - период проваленный абсолютного счастья, достатка и благоденствия, в котором он, не умея воспользоваться им по назначению, утонул, как в лечебной микстуре, куда по глупости просто нырнул с головой. И период полнейшего ужаса - тот, в котором лишен он был просто всего, но зато научился ценить понемножечку жизнь - начиная практиковаться на малом, едва ли заметном не знающему недостатка ни в чем человеку, но только и остававшемся теперь ему для утешения - и постепенно, через умение ценить это малое - научившись ценить и большое.
 Для Ксении Васильевны тоже к концу подошел её личный период, в котором испытана много раз она жизнью была, и сумела с таким испытанием справиться.
 Зима подошла к концу тоже, и вот уже в мире опять расцветает весна. Они, двое, уже в старом сквере, что возле больницы, гуляют, и говорят теперь полноценно - не в одностороннем порядке. Ведь Дмитрию Павловичу говорить теперь можно - теперь он не полнится больше одной только глупостью, кроме которой и выразить раньше не смог бы совсем ничего. Теперь его речь уже стоит чего-то, как и душа, из которой слова его проистекают. Теперь он, ещё и, умеет сидеть. Сидеть пока в кресле-коляске - ещё не умеет ходить он сам, но и это для всех врачей - чудо. А то ли ещё дальше будет...
 Двое новых друзей говорят, дышат воздухом, свежим по-зимнему все ещё, но весенне-душистым, и улыбаются первому, платиново-холодному солнцу.
 И это не значит - что больше не встретят они на пути земном тех испытаний, что снова докажут и подтвердят, или вновь опровергнут (надеюсь что этого не случится) их право на лучшую жизнь в вечном мире. Ещё не раз в мир придет за весною и летом зима и прохладная осень, ещё не раз жизнь земли будет временно останавливаться, чтобы люди, живущие здесь, понимали, ценили и берегли свою жизнь и те жизни вокруг, что настолько хрупки и настолько бесценны. И делали выводы - что им ценнее: жизнь?.. Смерть?.. Мудрость?.. Глупость?.. Наполненность?.. Пустота?..
 Много будет ещё на пути испытаний. Но это не значит, что будут они этим людям во вред. Мудрым людям, или стремящимся к мудрости - испытания и самим помогают понять и принять жизнь ещё лучше в душу, а не только лишь жизни доказывают что достойны они, чтоб она приняла их в себя.
 А поэтому - главное только лишь то, какой встретит земля и душа свою новую, светлую и теплую весну.

 ***
 
И ещё раз спасибо отдельное мальчику следователю, что смог по просьбе - большой и горячей, неоднократно повторенной - просьбе Ксении Васильевны, подлатать документы так, что и Дмитрия Павловича, хоть из снисхождения к состоянию здоровья его нынешнему непростому, не стали пока что пролечивать там, где обычно пролечивают в таких случаях. Он лечение лучшее для души получал уж и так - здесь. А значит - ему это только во благо.