О процессе и результате творчества

Они встречались примерно раз в месяц — если не случалось экспедиции у одного или вернисажа у другого. Местом неизменно служила кухня Григория: большая, немного захламлённая, пропитанная скипидаром и кофе. Борис появлялся обычно без звонка, потому что звонить Гришке было бессмысленно — тот всё равно не слышал телефона, когда писал.

На этот раз Борис пришёл в половине восьмого вечера с бутылкой «воды» и пакетом пельменей. Бутылка была странная — без этикетки, заклеенная бумажным скотчем, с надписью от руки: «р. Оять, июнь» и цифры координат. Борис привозил «воду» отовсюду, куда ездил, — из экспедиций, командировок, случайных остановок у придорожных родников. Он считал это исследованием. Григорий считал это причудой. Оба были правы.

Григорий стоял у мольберта в трусах и в старом свитере с дыркой на локте. На холсте было что-то красное, кипящее, явно незаконченное.
— Ты опять не одет, — сказал Борис, снимая куртку.
— Я одет. Это называется «рабочий костюм», — не оборачиваясь, ответил Григорий. — Пельмени вари сам. Я занят.
— Чем? — Борис поставил «воду» на стол и внимательно посмотрел на холст. — Пожаром?
— Это закат над Ладогой.
— Понятно. У тебя Ладога горит. Значит, ты в ударе.
 
Через двадцать минут они сидели за кухонным столом. Пельмени дымились. Борис открыл свою «минералку», Григорий — бутылку красного, купленного ещё на прошлой неделе и забытого за холстом.

— Слушай, — сказал Григорий, накручивая пельмень на вилку с некоторым остервенением, — я тут думал об одной штуке. Ты как учёный должен мне это объяснить.
— Попробую. Но если ты опять про астрологию, то нет.
— Не про астрологию. Про дельфинов.
Борис поднял взгляд.

— Дельфины занимаются сексом ради удовольствия, — сказал Григорий. — Я читал. Ты же этим занимаешься. Это правда?
— В некотором смысле — да, — осторожно ответил Борис. — Они вступают в контакты вне периода размножения, включая гомосексуальные. Молодые особи — особенно. Это зафиксировано. Биологи тридцать лет это исследуют.
— И что? Им хорошо?
— Нейрофизиологически — очевидно, да. У них есть центры удовольствия, похожие на наши. Им — хорошо. — Борис помолчал. — Хотя, строго говоря, они сами не сообщали. Методология страдает.
— То есть дельфин — гедонист.
— Дельфин — животное с достаточно сложной социальной жизнью, у которого сексуальное поведение выполняет несколько функций сразу. Называть его гедонистом — это...
— Это красиво, — перебил Григорий. — Гедонист с плавниками. Слушай, а чем человек в этом смысле отличается от дельфина?
Борис отложил вилку.
— Контрацепцией, — сказал он после паузы. — Дельфин не предохраняется сознательно. Он просто занимается сексом тогда, когда хочет, и иногда это приводит к потомству, а иногда нет. Человек — единственный вид, который целенаправленно отделяет удовольствие от последствий.
— Вот! — Григорий ткнул вилкой в воздух. — Вот именно. Он не хочет результата. Ему важен процесс.
— Грубо говоря.
— А тонко как?
Борис подумал.
— Тонко — он хочет результата без последствий. Что несколько другое.
— Нет, — Григорий покачал головой. — Это не так. Если бы он хотел результата — ребёнка, потомка, продолжения рода, — он бы не предохранялся. Предохраняясь, он говорит природе прямым текстом: твой результат мне не нужен. Мне нужен мой процесс. Понимаешь разницу?
Борис понял разницу. Он медленно кивнул и налил себе минеральной воды.
— Хорошо, — сказал он. — И к чему ты клонишь?
 
Григорий встал, прошёлся по кухне — привычка, выработанная годами. Он думал ногами.
— Я клоню вот к чему. Есть сублимация. Фрейд, все дела — сексуальная энергия переходит в творчество. Ты не споришь с Фрейдом?
— С Фрейдом я всегда спорю. Но в данном случае — продолжай.
— Когда художник пишет картину — или поэт пишет стихи, или изобретатель изобретает машину — им важен процесс или результат?
— Смотря какой художник, — ответил Борис.
— Нет, ты не уходи в «смотря». Ответь принципиально.
— Принципиально — оба важны. Процесс даёт удовольствие, результат даёт смысл.
Григорий остановился.
— А если результат не нужен обществу? Если картину не покупают, стихи не читают, машину не используют?
— Тогда художник страдает.
— Или не страдает, — сказал Григорий тихо. — Вот в чём вопрос.
Борис посмотрел на него внимательно.
— Ты сейчас говоришь о себе?
— Я говорю абстрактно.
— Абстрактно — это значит о себе, но неловко признаться.
Григорий засмеялся, немного криво.
— Ладно. Отчасти о себе. Последний мой цикл — «Петербург в дожде» — на выставке висел три недели. Продали одну работу. Одну, Боря. Из двенадцати.
— И?
— И мне было абсолютно хорошо всё три недели, пока я его писал. А потом, когда выставка закрылась, я думал: может, я занимаюсь какой-то ерундой? Может, надо было писать котиков?
— Котики продаются лучше, — согласился Борис. — Это статистически доказуемо.
— Вот именно! — Григорий снова сел. — Но я не хочу писать котиков. Я хочу писать Ладогу, которая горит. Мне от этого хорошо. Мне от процесса хорошо. А котики — это...
— Это результат с гарантированным сбытом.
— Это контрацепция наоборот! — Григорий стукнул ладонью по столу. — Ты понимаешь? Котик — это когда ты занимаешься сексом исключительно ради ребёнка. Без удовольствия. Строго по расписанию.
Борис помолчал секунду. Потом засмеялся — по-настоящему, откинувшись назад.
— Это... это сильный образ, — признал он. — Хотя метафора немного страдает.
— Все метафоры страдают. На то они и метафоры.
 
Пельмени кончились. Борис пересел на табурет у окна — привычка, которую Григорий про себя называл «Борис думает вслух, глядя на Смоленку».
— Слушай, — сказал Борис, — я понимаю, к чему ты идёшь. Ты хочешь сказать, что для подлинного творца важен процесс, и признание общества — это необязательное приложение. Верно?
— Верно.
— Но тогда у тебя есть проблема. — Борис повернулся. — Если процесс — это всё, а результат не важен, то зачем ты вообще выставляешь работы? Зачем ты хочешь, чтобы их видели?
Григорий открыл рот. Закрыл.
— Это другое, — сказал он наконец.
— Это не другое. Ты хочешь, чтобы результат был увиден. Значит, результат тебе важен. Просто ты отрицаешь это, потому что он не продаётся.
— Я хочу, чтобы это было пережито, — сказал Григорий медленно, подбирая слова. — Мне не нужно, чтобы купили. Мне нужно, чтобы человек остановился перед картиной и почувствовал что-то. Это не то же самое, что продать.
— Согласен. Но это всё равно внешний результат.
— Нет. Это... — Григорий помолчал. — Это как если бы секс был важен не потому, что хочешь ребёнка, и не потому, что тебе лично хорошо, а потому, что ты хочешь, чтобы хорошо было двоим. Это третья опция, которую ты забыл.
Борис медленно кивнул. Это было честно. Это было точно.
— Хорошо, — сказал он. — Принимаю поправку. Процесс для себя, результат как контакт с другим. Не продажа — а передача.
— Именно.
— Тогда художник, который не выставляется и держит всё в мастерской, — это кто? Онанист?
Долгая пауза.
— Боря, — сказал Григорий, — ты иногда невыносим.
— Я учёный. Я довожу метафоры до конца.
 
За окном темнело. Борис заварил кофе — у Григория была старая турка с отбитой ручкой, которую тот не менял принципиально.
— Слушай, а вот неудачники, — сказал Григорий, грея руки о чашку. — Люди, которые всю жизнь что-то начинают и не заканчивают. Или заканчивают, но ничего не выходит. Вечные неудачники. Это кто?
— В каком смысле?
— Я думаю: может, они не жертвы? Может, они просто нашли свой способ получать кайф от процесса, а результат их пугает? Или они сознательно его избегают?
Борис задумался серьёзно.
— Есть два разных типа, — сказал он наконец. — Первый — это люди, которые боятся завершения. Потому что завершённый продукт можно оценить, осудить, отвергнуть. Пока работа не закончена — она защищена. Это не гедонизм процесса, это страх оценки. Тревога.
— А второй тип?
— Второй... — Борис помолчал. — Второй — это люди, которым процесс действительно важнее. Они начинают, получают своё, и им следующее уже интереснее, чем доведение старого до конца. Это не трусость — это другая архитектура удовольствия. Леонардо да Винчи не закончил несколько десятков работ.
— Леонардо — неудачник?
— Леонардо — человек, который, кажется, действительно получал максимум от начала и середины. Ему было скучно заканчивать. — Борис поднял чашку. — Хотя, если честно, он всё-таки кое-что заканчивал. Когда платили. Внешняя мотивация работает.
Григорий фыркнул.
— Всё у тебя сводится к деньгам.
— Нет. К последствиям. Деньги — это частный случай. Последствие может быть любым: слава, любовь, признание, ребёнок. Главное — когда последствие реально, человек иначе относится к процессу. Он его направляет.
— А если последствие не нужно?
— Тогда он свободен, — сказал Борис просто. — Абсолютно свободен. И абсолютно одинок.
Тишина.
— Это грустно, — сказал Григорий.
— Это честно.
 
В половине одиннадцатого Борис встал, надел куртку и взял бутылки. Пустые бутылки он всегда забирал с собой — привычка биолога: любой образец, даже использованный, требует утилизации по протоколу.
— Слушай, — сказал он в прихожей, — а этот цикл. «Петербург в дожде». Ты его закончил?
— Одиннадцать из двенадцати.
— А двенадцатая?
Григорий помолчал.
— Стоит.
— Почему?
— Не знаю. Не идёт.
Борис посмотрел на него.
— Или идёт — но ты не хочешь заканчивать цикл?
— Иди уже, — сказал Григорий.
— Хорошо. — Борис открыл дверь. — Но ты подумай: контрацепция — это осознанный выбор. А незаконченная картина — это чаще всего не выбор. Это когда что-то мешает. Разберись, что мешает.
— Иди, тебе говорю.
— Уже иду. — Борис улыбнулся. — И выстави двенадцатую. Пусть не купят. Пусть просто постоит.
Дверь закрылась.
Григорий постоял в прихожей минуту. Потом прошёл на кухню, вылил остатки кофе, вернулся в мастерскую.
Холст с красной Ладогой смотрел на него из темноты.
Он включил свет. Взял кисть.
 
Двенадцатую работу он закончил через три дня. На выставку её не взяли — не вписывалась в концепцию. Он повесил её у себя в коридоре, прямо напротив вешалки с куртками. Каждое утро, уходя, он видел её. Ему было хорошо.
Борис, когда пришёл в следующий раз, долго стоял перед ней молча. Потом сказал: «Это лучшее, что ты написал.»
«Знаю», — ответил Григорий.
«Тогда почему здесь, а не на выставке?»
«Потому что это моё».
Борис кивнул. Это был ответ, который он понял.