Глава 2. Проводник под водой

Глава 2. Проводник под водой
Знакомый ритмичный стук в передней стойке «Тойоты» сегодня казался Оле особенно громким. Этот дефект старой машины тренера она выучила наизусть, но сейчас он бил по нервам, как метроном. В салоне всё так же пахло японским велюром и терпким кофе из термоса. Ирина Николаевна молча вела машину сквозь сухую, морозную темноту владивостокской ночи. Декабрь стоял бесснежный, жёсткий, асфальт под колёсами казался голым и безжалостным.
Оля прижалась лбом к стеклу. Рука в кармане куртки привычно сжала холодный металл — маленький стальной трёхгранник на цепочке, который проводники используют для вагонных дверей. Это был подарок отца. Он работал на железной дороге и притащил его из депо.
Сжав этот ключ, Оля мысленно перенеслась в своё детство. Папа. Он всегда был таким — тихим, прячущим глаза, пахнущим мазутом и дешёвым табаком. В их доме на окраине Хабаровска его голос никогда не звучал громко. Всем заправляла мать. Её тяжёлые шаги по коридору, вечный стук кастрюль и командный тон держали в страхе всю семью. Мать не умела любить — она умела контролировать. Оля росла тихим, замкнутым ребёнком, стараясь лишний раз не привлекать к себе внимания и буквально вжимаясь в стены, когда мать была не в духе.
И когда Оле исполнилось десять, именно мать, заметив её вечную бледность и сутулость, молча собрала пакет с вещами. Никаких сантиментов не было — мать сухо постановила: «Надо поправить здоровье и укрепить позвоночник». Мнения Оли, разумеется, никто не спрашивал. Её просто привели в бассейн «Дельфин» и сдали в секцию, как вещь в камеру хранения.
В тот день Оля впервые увидела Ирину Николаевну. Тренер тогда показалась ей огромной, как скала. Громоподобный голос, эхо которого билось о кафельные стены, резкий запах хлорки и пронзительный, насквозь видящий взгляд. Ирина Николаевна не смотрела на детей — она их оценивала. Скользнула взглядом по робкой, худенькой Оле, которая испуганно втянула голову в плечи, и задержалась на её длинных руках.
— Порода есть, — отрезала она тогда матери. — Работать будет? Или сопли размазывать пришла?
— Будет, — сухо, чеканя слова, ответила мать и толкнула Олю вперёд, к бортику, даже не обернувшись на прощание.
Оля тогда дико испугалась. Вода показалась ей чужой, враждебной стихией, которая забивала рот и нос. Она начала тонуть, судорожно хватая ртом воздух, и умоляюще посмотрела на трибуны, где стоял папа. Он пришёл тайком, прятался за колонной, сжимая в руках засаленную кепку. В его глазах стояли слёзы жалости, он сделал шаг вперёд, готовый броситься на помощь дочери... но мать, сидевшая рядом, резко и больно дёрнула его за рукав назад. Папа послушно сжался, опустил голову и отступил в тень. Он не защитил её. Не смог.
И тогда над водой прогремел голос Ирины Николаевны:
— Кравцова! На меня смотри! Греби, кому говорю! Вода слабаков топит, а сильных носит! Выплывай!
И Оля выплыла. Именно в те десять лет она поняла: если хочешь выжить, нельзя ждать помощи от папы. Нужно слушаться тренера. Для тихой Оли жёсткие, но понятные команды Ирины Николаевны стали спасением. В отличие от домашних придирок матери, здесь всё было честно: выполнила норматив — тебя не трогают. Оля быстро научилась отключать эмоции и превратилась в послушный автомат.
Перед глазами Оли снова встал перрон хабаровского вокзала. Отец тогда тайком от матери прибежал к поезду. Он не был неудачником — просто мягким, любящим человеком, окончательно задавленным властной женой. Он сунул Оле в руку этот ключ и, испуганно оглядываясь на двери вагона, быстро-быстро зашептал:
— Олечка, дочка… Ты только держись там. Этот ключик с моей работы… носи с собой, пусть как талисман будет. Если совсем худо станет — сразу мне звони, я приеду, заберу, плевать на мать! Ирина эта… она ведь шальная на своём спорте. Мне парень один с вашего «Дельфина» рассказывал, у неё в восьмидесятых Андрюшка занимался, пацан талантливый. Так она его заездила, штангой в зале замучила ради рекордов. Сломала парня. У него в спине хрустнуло что-то, позвоночник… Инвалидом остался. Скандал был страшный, по партийной линии её знатно прижали, из сборной попёрли, она в наш Хабаровск от позора сбежала. Дочка, она же из тебя сейчас робота сделать хочет, чтобы перед краем оправдаться! Береги себя, маленькая моя…
Оля тогда сглотнула подступивший ком. Мама дома кричала, что отец ничего не понимает в жизни и хочет лишить дочь великого будущего. В тринадцать лет Олю передали тренеру.
Оля открыла глаза. Владивостокская темнота за стеклом автомобиля послушно качнулась, стирая образ хабаровского перрона.
«Тойота» жёстко затормозила у спорткомплекса «Олимпиец». Пока они ехали, ночь успела налиться предрассветной синевой. Огромное, монументальное здание из тёмно-коричневого кирпича величественно возвышалось на фоне светлеющего неба над Амурским заливом. Заглушив мотор, Ирина Николаевна повернулась к Оле. Её взгляд в полумраке салона снова стал тем самым — скалистым, не терпящим слабости.
— Приехали, Кравцова. Выходи. Сегодня работаем на пределе.
Они вошли внутрь через служебный вход. Сначала была сухая разминка в зале. Оля в плотном спортивном костюме и кроссовках послушно гнулась, растягивала мышцы и крутила тяжёлый медицинский мяч. Ирина Николаевна ходила рядом. Её шаги эхом отдавались от стен, а в руке тускло поблескивал металлический секундомер. Она не кричала — она просто требовала идеального автоматизма.
А потом был выход к воде. И вот здесь весь страх отступал.
Большая пятидесятиметровая чаша бассейна «Олимпийца» была для Оли не врагом, а единственной отдушиной. Огромные витражные окна уже ловили первые лучи зимнего солнца. Вода для тренировок держалась профессиональная — бодрящие, жёсткие двадцать пять градусов, от которых у новичков сводило зубы. Но Оля настолько привыкла к этим дорожкам, что для неё эта гладь казалась ласковой, обволакивающей и тёплой, как Японское море в солнечном августе.
Оля поправила очки, спрятала волосы под резиновую шапочку и поднялась на стартовую тумбочку. Пальцы ног привычно уцепились за шершавый край. Снизу на неё смотрела родная, принимающая стихия, а за спиной раздался резкий, сухой щелчок тренерского свистка.
Оля толкнулась и полетела вниз.
Мир вокруг мгновенно изменился. Как только уши скрылись под водой, все звуки внешнего мира исчезли. Пропал сухой голос Ирины Николаевны, растворился резкий, пронзительный свисток тренера, который на суше бил по барабанным перепонкам. В воде спортсмен не слышит никого. Здесь, в глубине олимпийской дорожки, Оля наконец-то была предоставлена самой себе.
Вода держала её, делая невесомой. Строгие законы тренера тут не работали — здесь Оля снова становилась той самой девочкой, которая тайно мечтала о балете. Её гребки, скольжение тела, повороты у бортика — всё это под водой превращалось в её личный, невидимый никому танец. Вода была её добрым другом, укрытием от жёсткого прессинга старой женщины, стоявшей там, наверху, на суше, со своим вечным секундомером. На глубине Оля была абсолютно свободна. Она плыла свой первый километр, чувствуя, как водная гладь ласкает лицо.
Тяжёлая двухчасовая тренировка пролетела как один миг. Оля тяжело дышала, держась за прорезиненный бортик и поджав под себя ноги в бурлящей воде. Ирина Николаевна ждала её на суше, вытирая секундомер краем махрового полотенца. В её глазах уже не было утренней ярости — только глубокая, въевшаяся усталость.
— Вылезай, Кравцова. Переодевайся и зайди ко мне в тренерскую, — сухо бросила она.
Через двадцать минут Оля, пахнущая хлоркой, с влажными волосами под шерстяной шапкой, робко постучала в крашеную деревянную дверь. Ирина Николаевна сидела за столом, заваленным советскими журналами «Плавание» и пухлыми папками с нормативами. Перед ней дымился стакан чая в подстаканнике.
— Садись, — тренер кивнула на свободный стул. Она дождалась, пока Оля опустится на край, и заговорила тихо, без привычной командной стали в голосе. — Я созвонилась с Москвой. Напрягла всех, кого могла. Профессор Павел Андреевич Вакулеев согласился взять твоего отца. Лично сделает операцию.
У Оли внутри испуганно затрепетала надежда. Она подалась вперёд:
— Ирина Николаевна… Когда? Мне нужно…
— Сиди, — резко оборвала тренер, но тут же смягчилась. — Раньше осени две тысячи первого года не получится. У Вакулеева всё расписано на год вперёд, к нему со всего СНГ очередь стоит. Я это место зубами вырвала, Оля. Буквально втиснула твоего отца между какими-то министерскими чиновниками. До осени он будет под постоянным наблюдением хабаровских врачей, лекарства я ему вышлю через свои каналы. На операцию его доставят спецрейсом. Павел Андреевич пообещал, что сам лично заберет твоих родителей прямо от борта самолёта. Но ты помнишь наше условие?
Оля молча кивнула. Сглотнула сухой ком в горле.
— Твоя задача — пахать, — Ирина Николаевна посмотрела на неё в упор своим скалистым взглядом. — На весеннем чемпионате края ты должна быть первой. Министры должны увидеть твой результат до того, как Вакулеев подпишет окончательные бумаги на госпитализацию. Сделай секунды — и отец будет жить. Свободна.
Оля вылетела из тренерской, даже не взглянув на Ирину Николаевну. Хлопнула дверь, и эхо гулко ударило по пустому коридору. Она бежала. Не шла, не семенила, а именно бежала, срываясь с места, как со стартовой тумбочки. Кроссовки гулко стучали по кафельному полу, дыхание рваными толчками вырывалось из груди.
Она ничего не соображала. Перед глазами стоял только папа — его испуганный взгляд на перроне, трясущиеся руки, когда он вкладывал в её ладонь холодный трёхгранник. И голос матери, отдающий приказ за приказом. В голове гудело: «Осень две тысячи первого», «Операция», «Сделай секунды».
Бежать. Просто бежать.
Она толкнула дверь на улицу, даже не сбавляя скорости. Ударила плечом тяжёлую створку, вылетела под ледяной ветер, и тот сразу обжёг лицо, намотанные под шапку мокрые волосы тут же начали замерзать сосульками. Но Оля не остановилась. Она пробежала ещё несколько шагов по скользкому асфальту, пока не упёрлась руками в капот старой «Тойоты».
 Это часть романа «Две Ольги». Все главы —  http://proza.ru/