Глава 4. Тайны новогоднего бала

Глава 4. Тайны новогоднего бала
Вернувшись из центра, Лёля сразу ушла к себе, а мама в гостиной аккуратно разбирала новогодние покупки. Праздничный вечер прервал резкий телефонный звонок. Павел Андреевич снял трубку, коротко выслушал Дениса — молодого интерна и сына их давних семейных друзей — и тут же потянулся за пальто. В клинику привезли тяжёлого пациента, требовалась срочная операция. Мама закрыла за ним дверь и тихо вздохнула. В их семье врачебная жизнь никогда не считалась с выходными.
Это была настоящая потомственная династия. По материнской линии Лёли все мужчины отдавали себя медицине, а её дед, профессор Вакулеев, и вовсе был легендарным, известным на весь Союз исследователем в мире кардиологии. Именно дед Лёли на закате советской эпохи заложил теоретическую базу и начал первые секретные разработки уникального кардиорегенеративного вещества, способного защитить разрушающийся миокард. Павел Андреевич глубоко уважал медицинские заслуги семьи своей жены, бережно хранил эти архивные черновики в своём кабинете и свято верил, что дочь продолжит этот великий путь, вдохнув новую жизнь в дедовскую формулу КРВ.
Пока отец радовался её отличным оценкам по химии, биологии и остальным предметам, полагая, что дочь готовится к поступлению в медицинский, Лёля вовсю разворачивала свои организаторские таланты в школе. Лёлька была круглой отличницей, шла на золотую медаль, и этот системный ум помогал ей во всём.
Тот самый новогодний вечер был от и до придуман и собран её руками. Пятнадцатилетняя Лёля сама нашла поддержку среди родителей, составила план мероприятий, выбила у завуча разрешение на дискотеку до часу ночи и жёстко координировала одноклассников. Родители лишь добродушно списывали это на обычную школьную активность, не замечая, что за этой деловой хваткой скрывался секрет. Лёля была по-подростковому отчаянно и романтично влюблена в своего одноклассника Глеба — вихрастого гитариста и главного школьного бунтаря. Весь этот грандиозный вечер затевался ради одной цели: станцевать с Глебом под медленную песню в самом конце дискотеки. И именно Глеб провожал её вчера до самого подъезда филёвского дома.
Едва за отцом закрылась входная дверь, в Лёлиной комнате тихо затрещал сотовый. Она мгновенно вытащила его из-под подушки и прижала к уху, сдерживая счастливое дыхание.
— Алло, Глеб? — прошептала она, косясь на дверь.
— Привет, — раздался в трубке хрипловатый, улыбающийся голос. — Твой строгий отец меня не пристрелит за поздний звонок?
— Он только что уехал на срочную операцию, так что мы в безопасности, — Лёля завернулась в одеяло, глупо улыбаясь в темноту. — Спасибо за вчерашнее. Перчатки просто волшебные. Белоснежные, мягкие…
— Тебе идёт белый цвет, — тихо ответил Глеб, и на том конце провода послышался лёгкий перебор гитарных струн. — С наступающим тебя. Скоро миллениум. В новом веке мы обязательно будем вместе, поняла?
— Поняла, — выдохнула она, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.
Мама в это время присела у стола в гостиной и улыбнулась, вспомнив один случай семилетней давности, когда жёсткая целеустремлённость её дочери проявилась впервые. Это было лето на даче в Подмосковье. Восьмилетняя Лёлька тогда спасла соседского Ваньку, который перелетел через руль велосипеда и сильно рассек колено. Лёля не испугалась, тайком утащила перекись и бинт и совершенно спокойным, точным движением заливала рану перекисью.
Отец тогда, узнав об этом, громко хохотал: «Наша порода, готовый хирург растёт». Но эта черта в итоге сыграла против семейной традиции. Лёля наотрез отказалась продолжать династию Вакулеевых. Белые халаты её не привлекали. На пороге нового века она мечтательно заявляла, что хочет стать крутым и преуспевающим менеджером в какой-нибудь крупной компании. И переубедить её было невозможно.
Мама вздохнула и подошла к окну. За стеклом крупными хлопьями падал мягкий филёвский снег, укрывая припаркованные во дворе машины. Из комнаты Лёли доносился тихий шёпот — она всё ещё говорила по телефону. Позади оставались тяжёлые девяностые, а впереди искушающе сверкал огнями таинственный новый век.
Материнское сердце подсказывало, что её девочке ещё придётся столкнуться с миром, который невозможно просчитать в бизнес-планах. С миром, где отцовские возможности окажутся бессильны. Прямо сейчас в Москве царило предновогоднее тепло. Мир застыл на пороге миллениума, отсчитывая последние дни до грандиозного излома времени.
А в это самое время в операционном блоке клиники кардиологии гасли тяжёлые бестеневые лампы.
Павел Андреевич устало стянул с лица медицинскую маску, покрытую каплями пота, и тяжело выдохнул. Операция, длившаяся четыре часа, была окончена. Сердце пациента, за которое они боролись, наконец-то поймало ровный, послушный синусовый ритм.
— Ну что, Дениска, с боевым крещением тебя, — Павел Андреевич ласково, по-отцовски приобнял за плечо молодого интерна, который стоял рядом, бледный от напряжения и переполнявшего его восторга. — Ассистировал сегодня безупречно. Рука твёрдая, глаз зоркий. Весь в отца пошёл. Ладно, идём ко мне в кабинет, попьём чаю. Отдохнуть надо.
В кабинете профессора пахло старыми медицинскими книгами и мебельным лаком. Павел Андреевич опустился в кресло, посмотрел на Дениса, который уже потянулся к чайнику, и вдруг профессор добродушно усмехнулся:
— Да брось ты этот чай, Дениска! За такой день и за такие новости конвейерного Цейлона мало. Тут коньяка не грех выпить. А ну-ка, лезь в шкаф, неси фужеры.
Профессор подошел к тяжелому сейфу в углу. Щёлкнул замок, и на рабочий стол легли объёмные папки с пожелтевшими от времени архивными листами, исписанными мелким, убористым текстом. Денис бережно поставил на стол два хрустальных фужера, и Павел Андреевич щедро плеснул в них янтарную жидкость.
— Смотри, Дениска, — тихо, с благоговением произнёс профессор, погладив ладонью обложку. — Я ведь выполнил то, что обещал. Поднял все архивные наработки своего тестя, великого академика Вакулеева. Те самые первые секретные черновики КРВ-модулятора, которые он не успел дописать перед смертью. И у меня для тебя грандиозная новость.
Денис замер с фужерами в руке, боясь шелохнуться.
— Министерство дало мне официальное разрешение на дальнейшие клинические исследования, — Павел Андреевич победно улыбнулся, и в его глазах загорелся фанатичный огонь истинного учёного. — Мы доведём дело Вакулеева до конца, Дениска. Мы создадим это лекарство.
Денис замер, чувствуя, как внутри всё сжалось от отчаянной, робкой надежды. Он был без ума от этих исследований, но как простой интерн даже не смел надеяться, что профессор Вакулеев позовёт его в проект такого уровня. Парень затаил дыхание, боясь услышать, что для лаборатории наймут именитых столичных доцентов, а его оставят за бортом.
Но следующие слова Павла Андреевича мгновенно развеяли все опасения Дениса.
— И это ещё не всё, — профессор победно улыбнулся, приподняв свой фужер. — Я нашёл спонсоров. Какие-то очень крутые ребята из новых холдингов, денег у них немерено. Они выделяют колоссальные средства и строят под нас идеальную, ультрасовременную лабораторию. Прямо там, где сейчас возводят эти гигантские башни «Москва-Сити». Новейшее немецкое оборудование, полная независимость. И руководить всей исследовательской группой мы будем вместе. Ты — мой главный преемник, Дениска. Я без тебя этот КРВ-модулятор даже запускать не стану.
Он помолчал, и его голос стал тише, серьёзнее:
— И ещё, Дениска. Ты должен знать. Я уже три месяца даю Елене Борисовне микродозы КРВ. Показатели держатся, но это временно. Нам нужно закончить исследования как можно быстрее. Её сердце ждать не может.
Денис сглотнул подступивший к горлу ком, судорожно сжав ножку хрустального фужера.
— Спасибо, Павел Андреевич… Я даже не знаю, как… — искренне пробормотал парень, чувствуя, как от масштаба перспектив кружится голова.
— Мне-то за что? Ты парень толковый, честный, — Вакулеев мягко, по-отцовски приобнял его за плечи и заговорщически подмигнул. — Да и вообще, пора уже привыкать к масштабам. Я ведь, Дениска, не просто в лабораторию тебя беру. Я очень надеюсь, что ты скоро в нашей семье совсем своим человеком станешь. Зятем моим будешь. Лёлька у меня девка золотая, умница, а ты — единственный мужчина, которому я готов её доверить. Давай, за наше будущее лекарство и за нашу семью. До дна.
Хрусталь тихо звякнул в полумраке кабинета. Молодой интерн пил терпкий, обжигающий коньяк, чувствуя, как по телу разливается глухое, оглушительное счастье. Ему казалось, что эта ослепительная московская ночь принадлежит им двоим, а впереди — только победы, признание и большая, чистая любовь, которую профессор так легко и благосклонно ему пообещал.
Денис улыбался, глядя на янтарные капли на дне фужера, и совершенно не замечал, как за тёмным стеклом больничного окна, над строящимися бандажами далёкого Москва-Сити, лениво кружатся первые тяжёлые хлопья мокрого декабрьского снега. Мир застыл на пороге миллениума, ослеплённый праздничными огнями, и послушно отсчитывал последние часы до грандиозного, безжалостного излома времени.
 Это часть романа «Две Ольги». Все главы —  http://proza.ru/