Глава 5. Излом

ТГлава 5. Излом
ТУК… ТУК… ТУК…
В кардиологии этот звук называют синусовым ритмом. Ровные, послушные удары здорового человеческого сердца. Автоматическая система, которая обязана работать без сбоев. Но любая, даже самая надёжная система уязвима, когда в неё вмешивается внешняя, непреодолимая сила.
ТУК… ТУК… ТУК…
Этот звук теперь рождался не в груди, а в недрах электронного монитора отделения реанимации. Зелёная ломаная линия на экране послушно прыгала вверх и вниз, отсчитывая минуты.
В стерильной, пахнущей лекарствами тишине палаты у постели Павла Андреевича застыл Денис Игоревич. Совсем молодой, бледный от напряжения врач-кардиолог не отрывал взгляда от приборов. Его пальцы до боли сжимали планшет с историей болезни.
Денис Игоревич чувствовал себя совершенно беспомощным. Он смотрел на осунувшееся лицо профессора, и его душил глухой, панический страх. Все те годы, что Денис зубрил латынь, сдавал анатомию и сутками пропадал на кафедрах, казались ему сейчас бесполезной бумажной теорией. В учебниках всё было просто. Там были схемы, дозировки и чёткие алгоритмы. А здесь, в стерильной тишине реанимации, перед ним лежал человек, который знал о сердце абсолютно всё. Светило кардиологии, перед которым трепетали доценты. И это светило сейчас уходило, а Денис — мальчишка в накрахмаленном белом халате — ничем не мог ему помочь. Его знаний катастрофически не хватало. Руки мелко дрожали. Денис судорожно перебирал в голове варианты, вспоминал лекции, но приборы бесстрастно фиксировали, что ломаная зелёная линия неумолимо превращается в прямую. Самое страшное было осознавать, что прямо сейчас на его глазах рушится вселенная. Учитель, который казался Денису бессмертным богом медицины, умирал, и вся хвалёная московская профессура вместе с новейшими аппаратами ИВЛ была бессильна против этой искореженной на МКАДе реальности.
Денис Игоревич быстрым шагом вышел в коридор реанимационного отделения, чтобы позвать дежурного реаниматолога, и в этот момент тяжёлые двери с грохотом распахнулись. В коридоре появились Лёля и Глеб — они только что узнали об аварии и мчались сюда со всех ног, задыхаясь от ужаса. Лёля была бледной как мел, её пальцы судорожно вцепились в рукав куртки Глеба, который упрямо вёл её вперёд сквозь пытавшихся их остановить медсестёр.
Денис преградил им путь, жёстко упершись ладонью в грудь Глеба.
— Куда прёшь? Назад! Сюда нельзя, это реанимация! — глухо, но яростно прошипел Денис, сверкнув глазами.
— Руки убрал от меня, доктор хренов! — Глеб дёрнул плечом, наступая на Дениса и закрывая собой Лёлю. — Там её отец лежит, пропусти её, слышишь ты?!
— Ей там делать нечего! Ты соображаешь своей головой, куда ты её притащил? — Денис не отступил ни на сантиметр, его голос дрожал от сдерживаемого напряжения. — Там стерильный бокс, идёт борьба за жизнь! Убери её отсюда, уличный ты придурок!
— Папа! Папочка! — Лёля билась в руках Глеба, пытаясь прорваться к стеклу палаты. — Денис, пусти меня, пожалуйста, пусти!
В этот момент из дверей выбежала Елена Борисовна. Лицо матери было серым, выплаканным, она едва держалась на ногах. Увидев дочь, она вскрикнула и бросилась к ней.
— Лёля! Доченька моя! — Елена Борисовна мёртвой хваткой вцепилась в Лёлю, увлекая её назад, вглубь коридора, подальше от страшных дверей бокса. — Лёлечка, маленькая моя, не надо туда, не смотри… Глеб, держи её, господи, держи…
Два парня так и остались стоять друг против друга. Глеб тяжело дышал, не опуская кулаков, а Денис, тяжело вздохнув, повернулся спиной к коридору и прижался лбом к холодному стеклу бокса.
________________________________________
Гребок, гребок, поворот, тишина и спокойствие воды.
В эти же секунды во Владивостоке пятидесятиметровая дорожка «Олимпийца» обнимала вторую Ольгу своим привычным, обволакивающим теплом. Свисток Ирины Николаевны остался где-то там, на далёкой суше, а здесь, на глубине, Оля наконец-то могла побыть наедине со своими мыслями. Вода дарила ей покой, и каждый размеренный вдох-выдох превращался в безмолвную молитву. Она думала о родителях. Они ведь только вчера улетели в Москву. Прежде чем сесть на самолёт, они специально приехали к ней во Владивосток, чтобы обнять и благословить. Отец выглядел бледным, тяжело дышал, и Оля знала страшный диагноз, который врачи обсуждали шёпотом: синдром прогрессирующей сократительной деструкции миокарда. Сердце отца отказывало, клапан практически не работал, и перелёт в Москву к знаменитому профессору Вакулееву был их последним, отчаянным шансом на спасение.
Оля вспомнила, как перед самым отъездом, прямо у входа в спорткомплекс, она вернула отцу тот самый стальной трёхгранный ключ, который он когда-то подарил ей на хабаровском перроне. «Забери его с собой, пап, — прошептала она тогда, вкладывая холодный металл в его слабую ладонь. — Он помог мне выиграть не одно соревнование, он приносил мне победу на каждой дорожке. Это самый сильный талисман. Он теперь тебе нужнее, он обязательно поможет, и твоё сердце починят». Отец тогда улыбнулся и спрятал ключ в карман куртки. Оля верила, что в эту самую минуту московские светила кардиологии уже творят чудо, и её талисман бережёт отца на операционном столе.
Она сделала очередной мощный гребок, коснулась бортика и вынырнула, тяжело переводя дыхание. Оля поправила очки, и в то же мгновение над её головой раздался резкий, укоризненный голос Ирины Николаевны. Тренер стояла на бортике, скрестив руки на груди, и недовольно щёлкала секундомером.
— Кравцова, ты что, спишь в воде? — сухо отрезала женщина, сверху вниз глядя на девочку. — На три десятых хуже твоего обычного времени. Где концентрация? Опять в облаках витаешь?
— Ирина Николаевна, я просто… я про родителей думаю, — тихо ответила Оля, держась за разделительную дорожку. — Они ведь сейчас в Москве, у папы операция…
— Твои родители взрослые люди, без тебя разберутся, — равнодушно оборвала её тренер, даже не изменившись в лице. — Их отъезд — не повод срывать тренировочный план. Твоё дело — резать воду и давать результат, а не размазывать сопли по бассейну. У них своя жизнь, у тебя — своя. Если Павла Андреевича Вакулеева называют лучшим, значит, починит он твоего отца. А вот тебя никто не починит, если ты форму растеряешь. А ну-ка, марш на исходную. Ещё два километра вольным стилем. Живее!
Оля сглотнула обиду, натянула очки и уже приготовилась уйти под воду, как вдруг тишину огромного зала «Олимпийца» прервал пронзительный, громкий телефонный звонок. Стационарный аппарат на столе дежурного у бортика разрывался отчаянными, частыми гудками. Ирина Николаевна раздражённо нахмурилась и пошла к столу.
Оля осталась у бортика, лениво подрабатывая ногами и глядя на тренера. Ирина Николаевна сняла тяжёлую чёрную трубку.
— Да. Бассейн «Олимпиец», слушают вас, — резко бросила она.
В следующую секунду её прямая, стальная спина будто слегка просела. Оля никогда не видела, чтобы Ирина Николаевна менялась в лице, но сейчас тренер медленно опустила руку с секундомером. Металлический прибор глухо стукнул о деревянную столешницу. Женщина молчала почти минуту, только её бледные губы сжались в тонкую нитку, а пальцы мёртвой хваткой вцепились в телефонный провод.
— Поняла… — её голос вдруг стал непривычно тихим, осипшим. — Опознание?.. Да. Я привезу девочку. Спасибо.
Она медленно положила трубку на рычаг и несколько секунд стояла спиной к бассейну, глядя в огромный витраж, за которым расстилался в ярких красках Амурский залив. Оля почувствовала, как внутри всё сжалось от нехорошего, липкого предчувствия.
Ирина Николаевна повернулась. Её лицо снова было каменным, но взгляд… взгляд изменился. Она подошла к самому краю бортика, опустилась на одно колено перед Олей и протянула руку. Её сухие, жёсткие пальцы коснулись мокрого плеча девочки. Это было первое ласковое движение за все годы их тренировок — непривычное, неуклюжее, но от этого ещё более страшное.
— Вылезай, Оля, — негромко, без тени привычной стальной резкости произнесла она. — На сегодня тренировка окончена. Иди в душ, одевайся теплее… Нам нужно ехать.
Оля смотрела на неё снизу вверх, боясь задать главный вопрос. Ей не нужны были слова. По этому первому, скупому и неловкому проявлению чужого сочувствия шестнадцатилетняя спортсменка Кравцова поняла, что её счастливое детство только что утонуло на дне этой пятидесятиметровой дорожки.
Она ещё не знала, что тяжёлый внедорожник Павла Андреевича превратился в груду металла на МКАДе. Она не знала, что её родители погибли мгновенно, а стальной трёхгранник сейчас лежит в пакете с вещами покойных в подвале московского морга. И что прямо сейчас за стеклом столичной реанимации ТУК… ТУК…
________________________________________
Линия на мониторе внезапно дрогнула. Денис Игоревич резко развернулся к приборам, чувствуя, как внутри всё леденеет. Зелёный зигзаг стал ленивым, растянутым, словно уставшая пружина. Лёля в коридоре закричала и рванулась к двери бокса, но Глеб удержал её, прижимая к себе и понимая, что происходит самое страшное.
— Павел Андреевич… — тихо, одними губами позвал молодой врач, зная, что учитель его не слышит.
В этот дождливый осенний вечер 2001 года две шестнадцатилетние девочки в одну секунду лишились всего. Для московской Лёли этот предсмертный писк монитора в отцовской реанимации навсегда похоронил даже мысль о том, чтобы связать свою жизнь с медициной.
Звук прибора стал ровным и невыносимо долгим.
Пи-и-и-и…
Это часть романа «Две Ольги». Все главы —  http://proza.ru/