Личный Рай 2 О Любви

Действие шестнадцатое: Десятое измерение
Сцена 1: Прометей, Пилот, Галлюциноген, о любви
Место действия: межзвездный крейсер «Бригантина», подпространство, 10-е измерение

Сцена между Пилотом (Виктор Талалихин) и Савьясачи (Прометей), которые вылетели на «Бригантине» в подпространство с Главным Пультом Управления, развернули гигантское звездное многомерное зеркало в десятом измерении, чтобы распространить сигнал максимальной частоты вибрации души Прометея через ментально-квантовое поле посредством квантовой спутанности и квантово-туннельных переходов, чтобы перепрошить все живые души в Галактике Андромеды и вывести человечество на новую ступень развития, где все любят друг друга, а войны и убийства себе подобных прекращены.

Попытка перепрошивки всего человечества не удалась, потому что семь тысяч женщин во Дворце Императора разбежались, не дождавшись кислородных коктейлей, и у Прометея не получилось накопить заряд женской любви для баланса достаточной мощности. А Многомерное Зеркало для распространения сигнала всеобщей любви не сработало, потому что туда попали споры Гриба Оурасфайра Гиральдэ (Галлюциноген), который пророс даже в десятом измерении на поверхности зеркала, и оно оказалось технически неисправным. Гриб философствует о том, что развитие жизни должно быть поступательным и лучше туда никому не вмешиваться с попыткой ускорить процесс. Потому что сначала нужно вырасти духовно и культурно.

«Бригантина» зависла в подпространстве, где время течет как патока — медленно, густо, нехотя. За иллюминаторами клубится квантовая пена, и иногда сквозь нее прорываются обрывки чужих галактик — искаженные, сплюснутые, похожие на отражения в кривом зеркале.

Савьясачи стоит у Главного Пульса Управления, вцепившись в край консоли так, что побелели костяшки. Перед ним, в десятимерной проекции, висит Многомерное Зеркало — детище теоретиков из Созвездия Тельца, инженерный шедевр, который должен был стать утробой новой эры для всей Галактики Андромеды. Вместо этого оно покрылось грибницей.

Споры Гриба Галлюциногена проросли сквозь измерения. Серо-оранжевые нити тянулись по поверхности зеркала, пульсировали, дышали, складывались в причудливые узоры, похожие на нейронные сети какого-то древнего, дочеловеческого разума. Сигнал любви Прометея, усиленный его душой до максимума, не мог пробиться сквозь этот мицелий. Он отражался, искажался, превращался в гулкий стон, который, казалось, издевался над ними из всех десяти измерений сразу.

Позади него Пилот пьет газированный напиток для повышения бодрости и иммунитета «Амрита» из медной кружки, которую взял дома в полет из своей коллекции.

П р о м е т е й. Семь тысяч… Семь тысяч женщин, собранных по указу самого Императора. И они разбежались. Не дождались кислородных коктейлей. Предъявили претензии, что им мало туалетной бумаги…

П и л о т. Обидчивые бабы. Слоган, видите ли, их не устроил (с тоской). «Миру — мир, а каждой бабе — по мужику». Обещали, но не выдали. Вот они и расстроились.

Савьясачи резко оборачивается. В его глазах – та самая скрытая агрессия, которую он так старательно прятал после побега Амриты. Только сейчас она прорвалась наружу — не как взрыв, а как утечка радиоактивного газа, невидимая, смертельная.

П р о м е т е й. Ты смеешься?! Судьба двух галактик на кону. Верховное Божество, если узнает, может стереть Андромеду в квантовую пыль. Или столкнуть с Молочной Рекой. А ты шутишь про мужиков.

Пилот поворачивается к нему. Ему исполнилось сто восемь циклолет, он прошел Шахматную войну, видел, как заболевшие Шлемовирусом солдаты переставали понимать приказы и начинали стрелять в своих. Он хоронил друзей на планетах, названия которых забывал на третий циклодень после похорон. И он знал эту тишину — тишину после провала, когда кажется, что все, абсолютно все было зря.

П и л о т. Я не смеюсь, Прометей. Я смотрю правде в глаза. Не срослось. И знаешь, почему? Потому что любовь не транслируют через зеркала. Ее не перепрошьешь, как старую программу. Ее, блин, пережить надо.

Савьясачи отворачивается. Его отражение в темном экране пульта искажено — амбидекстер, владеющий обеими руками одинаково, сейчас не может совладать ни с одной. Пальцы дрожат.

П р о м е т е й. У меня был контракт с Гордыней. Я подписал его кровью. Отказался искать Амриту, не возвращать. А потом демон сам его разорвал. Уничтожил. Потому что понял, что мы любим друг друга. Понимаешь? Демон из седьмого измерения, сущность Гордыни — и тот понял про любовь больше, чем все эти семь тысяч женщин с их кислородными коктейлями. Он маму любит, оказывается.

П и л о т. Горды-ы-ы-ня. Знаешь, чем гордыня отличается от достоинства, Прометей? Гордыня не терпит отказа. Гордыня хочет управлять, перекраивать, заставлять. А достоинство — оно тихое. Оно умеет ждать. И прощать.

Пилот встает, подходит к пульту, проводит рукой по холодной панели. На его запястье блестит Звезда Героя Светлого Союза — за бои на планете Шахмат, за Белых, за тех, кто не выжил.

П и л о т. Ты из будущего. Из созвездия, где войн нет. И вы решили, что мы тут — дикари, которых надо ускорить и оптимизировать. Перепрошить. Забанить перк каннибализма, как ты выражаешься. А если мы не хотим этого? Если нам нужно самим дойти? Споткнуться, упасть, расшибить коленки, но понять на своей шкуре?

П р о м е т е й. Дойти до чего? (срывается на крик, который тут же гаснет в вакуумных демпферах рубки). До взаимного уничтожения? До того, как Верховное Божество нажмет кнопку? Вы, андромедовцы, воюете на планете Шахмат, пока Шлемовирус выкашивает целые планеты. Черные не разговаривают с Белыми. Офицеры готовы биться до последнего солдата. Какое тут «сами дойдете»? Вы занимаетесь самоуничтожением.

П и л о т. Моя бабка говорила: «Счастье не приходит по приказу. Оно приходит, когда перестаешь его ждать». Ты пришел сюда с приказом. С планом. С семью тысячами женщин, у которых, между прочим, тоже есть своя жизнь, свои драмы, свои несбывшиеся надежды. И ты хотел, чтобы они просто так, по команде, выдали тебе заряд женской любви. А они разбежались. Как думаешь, почему?

Савьясачи не отвечает. Он смотрит на зеркало, на эту чудовищную, прекрасную, бесполезную конструкцию, заросшую грибницей. Споры Галлюциногена, казалось, светятся изнутри — оранжевым, болезненным, живым.

П и л о т. Потому что любовь не выдают по разнарядке. Ее дарят. Или не дарят. Это всегда свобода. А свобода — она страшная. Непредсказуемая. Вот ты и напугал их своей решительностью, Прометей. Ты слишком ярко горел. Они испугались сгореть рядом с тобой.

Савьясачи медленно опускается на кресло второго пилота — тяжело, будто каждое движение дается ему через боль.

П р о м е т е й. Амрита не испугалась, она… (Это прозвучало не как хвастовство, а как крик о помощи).

П и л о т. Амрита — белая ведьма (пожимает плечами). Она привыкла к твоему огню. Но даже она сбежала. Не от тебя, дружище. От себя, наверное. Или к себе.

Тишина зависает между ними, густая, как подпространство за бортом. И в эту тишину врывается голос — нечеловеческий, глубинный, похожий на скрежет горных пород и шелест мицелия одновременно.

Г а л л ю ц и н о г е н. Вы закончили?

Прометей и Пилот одновременно оборачиваются. На главном голографическом экране, там, где должен был быть телеметрический отчет, пульсирует оранжевое пятно. Оно дышит. Оно растет. Из него проступает нечто, напоминающее лицо — если считать лицом бесконечное переплетение нитей, спор и гиф, сложенных в подобие человеческих черт.

П и л о т. Галлюциноген… Самый древний разумный живой организм на планете Сы-Зы-Два…

Г а л л ю ц и н о г е н. Он самый. Извините за вторжение. Но вы слишком громко думаете. А я, знаете ли, чувствительный организм.

Савьясачи вскакивает с кресла, подлетает к экрану, тычет пальцем в пульсирующее пятно.

П р о м е т е й. Ты! Ты испортил зеркало! Твои споры проросли в десятом измерении. Все полетело к черту. Ты хоть понимаешь, что ты наделал?

Гриб молчит. Его лицо-мицелий перетекло, сложилось в выражение, которое на человеческом языке можно было назвать «снисходительная задумчивость».

Г а л л ю ц и н о г е н. Я ничего не наделал, Савьясачи, которого коллеги называют Прометеем. Я просто рос. Я расту уже миллиард циклолет. И за это время я понял одну важную вещь: жизнь не терпит рывков.

П р о м е т е й. Что? Я тебя не понимаю.

Г а л л ю ц и н о г е н. Ты хотел перепрошить человечество. За один миг. Через квантовую спутанность и туннельные переходы (слышен медленный вздох). Но разве можно ускорить гусеницу, чтобы она стала бабочкой? Разве можно заставить цветок распуститься ударом тока?

П р о м е т е й. Сравнения из другой оперы. Мы говорим о спасении целой галактики.

Г а л л ю ц и н о г е н. А я говорю о том, что вам, людям, нужно сначала вырасти (голос становится тверже, в нем прорезаются ноты, похожие на звон колоколов, только очень старых, треснувших). Духовно вырасти. Культурно. Вы не можете любить безусловно, потому что не научились адекватно любить даже условно. Вы не готовы к миру, потому что война — это ваша вторая натура, и вы даже не знаете, чем ее заменить. Вы хотите остановить войны, но не придумали ничего, кроме как залить всех сигналом любви через зеркало. Это же запрещенный препарат, Прометей. Искусственная любовь. Даже если вы подсадите на нее человечество — что будет, когда сигнал погаснет?

Пилот хмыкает, садится в кресло, достает гитару-семиструнку, старенькую, с потертым грифом.

П и л о т.  Он прав (негромко, перебирая струны). Нельзя заставить любить принудительно. Это уже не любовь. Это – рабство.

Савьясачи медленно отступает от экрана, садится на пол, прямо на холодные плиты рубки. Глаза его пусты.

П р о м е т е й. Значит, все зря. Амрита ушла. Женщины агитбригады разбежались. Зеркало вышло из строя. Гордыня… Гордыня, оказался добрее людей. Я провалил операцию. Верховное Божество сотрет Андромеду. Или столкнет с Молочной Рекой. И все умрут…

Гриб шевелится, его мицелий на экране складывается в подобие улыбки — мудрой, древней, усталой.

Г а л л ю ц и н о г е н. Если что, начнем цикл зарождения разума заново. В очередной раз…

Кадр затемняется, фоном звучит песня «Трава у дома» Владимира Мигули на стихи Анатолия Поперечного в исполнении группы «Земляне» (1983).

04.06.2026