Глава 11

       Глухо клацнули запоры камеры, принесли завтрак, что означало наступление утра ещё одного дня комфортабельной неволи. На этот раз завтрак был попроще   –  всё тот же чёрный чай, овсяная каша и кусок хлеба. Есть Вилору не хотелось, он выпил лишь чай и лёг на свою кровать с тяжёлой головой от очередной безсонной ночи.

  Все мысли его вновь были об Элине, и он вновь и вновь укорял себя, что не смог ей успеть помочь тогда, когда ещё был на свободе. Он укорял себя за то, что сразу не смог распознать её состояние, а был точно слепой. Если вспомнить все его действия в Карелии, то он в действительности и был таковым: слепым и глухим в полном смысле этого слова, отнюдь не фигурально выражаясь. Чего стоит одно это мяречение..!

  Так продолжалось довольно долго, на допрос всё не вызывали и он просто изморил себя всеми этими мыслями, хотя хорошо понимал своим разумом, да и всей своей душой, что теперь уже поздно и ничего исправить нельзя.

  Тут Вилор почему то вдруг вспомнил своего фронтового начальника Ясенского, с его наивной,  как ему тогда казалось, верой в Бога, о коротких, но душевных разговорах с ним, в которых тот не раз говорил молодому врачу, что есть вещи, над которыми человек не властен, и бывает так, что ничего нельзя исправить, чтобы этот человек не предпринимал своими собственными силами. И только когда ты сам позволяешь происходить тому что происходит, вдруг вмешиваются иные чудесные силы, которые всё расстанавливают по своим местам вне зависимости от твоих надежд и желаний. И этот вариант развития событий, как ни странно на первый взгляд, является самым верным и правильным.

  Тогда, в полевом госпитале, среди смерти, страданий и  боли, Ясенский казался ему чудаковатым стариком, закрывшимся от внешнего мира своей непонятной верой и в той вере находивший для самого себя  какое то утешение. Однако в своём теперешнем состоянии Зимин уже более так не считал. Да и разве в утешении весь смысл среди смертей?

  Ему пришла вновь мысль, что всё дело заключено в том, что находится внутри самого  человека, а уже исходя из этого, но никак не от внешней обстановки, он и получает либо утешение и спокойствие, либо боль и раздражение. В конце то концов, он не улитка, и, тем более не одна из собак великого Павлова!
  И тут вдруг Зимину   стало легче, как будто в своих воспоминаниях он побеседовал со старым другом.
Вилор успокоился, собрался, и, не зря, –   вновь клацнули замки бронированной двери и его вновь повели на допрос в уже знакомый кабинет. Не успел Зимин туда войти, как дверь захлопнулась за ним, майор жестом указал ему на табурет, залитый электрическим светом от ярко горящей настольной лампы.

–  Что ж гражданин Зимин, продолжим наш диалог. Вы так и будете упорствовать в своём, или мы сразу приступим с вами к сотрудничеству?
Зимин был спокоен, и ответил тому сразу:

  –  В чём именно упорствовать, майор? Я в прошлый раз вам сказал всё, что знал о Белой тетради. И я не совершал тех выдуманных преступлений, в которых меня обвиняют. Когда я вернулся из командировки из Карелии, всё руководство Конторы уже было арестовано. Вы сами это прекрасно знаете.

  –  Всё руководство? А откуда Вы знаете, что ВСЁ? К сожалению, пока не всё, враги тоже не дремлют. Но Вы, видимо, до сих пор ещё плохо поняли, в каком паршивом положении находитесь, гражданин Зимин. Вот Вы не работали на прошлой неделе два дня, отпрашивались у доктора Николаевского, брали маленький мини-отпуск, так сказать. Для чего? Где вы были все три дня, включая воскресенье?

  –  Да, я отпрашивался с работы, так как у меня тяжело больна жена, мне хотелось побыть с ней и поддержать её. И проследить, как принимаются ей нужные препараты.
  –  Препараты, вновь изготовленные в лаборатории Николаевского? Эта версия слабо Вам поможет, Зимин. Ваша мать, конечно же будет на вашей стороне, но у нас есть факты, что вы все три дня отсутствовали в Москве.

  Вилор пока не понимал, случилось ли что с Громовым, или Седоус просто берёт его на  "пушку". Поэтому продолжал стоять на своём. Да и не было у него выбора. И он твёрдо отвечал прожжённому чекисту:
  –  Это не так. И я не отходил от жены все эти трое суток, включая и воскресенье, гражданин майор.

  Седоус покачал своей головой:
  –  Упорствуете, Зимин, упорствуете. И не понимаете сами, что зря вы так упорствуете. Но я всё ещё надеюсь, что мы будем сотрудничать с вами. Живёте вы у нас тут, как в санатории. Вы не задавали себе вопрос в эти дни, почему вас поместили в такой камере?

–  Задавал. Думаю, что это провокация.
–  Ну и зря, Зимин, зря! Вы очень плохого мнения о наших органах! Пытки, убийства и приговоры без суда и следствия, провокации следствия, что за бред!
Мы действуем согласно советскому закону и подлинным врагам, конечно достаётся, им нет пощады. А как же иначе, молодой человек? Ведь враги народа плодятся, как мыши в стогу вкусной соломы.
  А наша советская солома весьма вкусна для паразитарных грызунов. И задача наших органов заключается в обеспечении безопасности вождей партии, правительства и всего трудового народа от этих паразитов. Вот цель существования нашей структуры, уважаемый профессор.
    Майор стал говорить пафосно, видимо он сам искренне верил в свои слова, и повторил ещё раз:

  –  Мы есть орден защиты партии и народа от врагов народа. Видите, получилось почти в рифму. Я люблю поэзию, а вы?
–  Я тоже очень люблю, но иного рода,  –  Зимин уже начал подумывать, не накурился ли чего либо этот самовлюблённый слуга безопасности. Седоус, как бы улавливая его мысли, вдруг немедленно помрачнел и сказал ему:

  –  Иного рода... Так, так... Возможно, вы и есть враг народа, а Зимин?!
И раскатисто захохотал, добавив ещё:
–  Ну вот, опять в рифму. Жаль уважаемый, но приказано обращаться с вами бережно, а то бы я давно вывел тебя на чистую воду,  –  тут Седоус внезапно перешёл с Вилором на ты:

   –  Сидит в тебе "контрик", сидит, меня не проведёшь. Подожди, рано или поздно я обломаю тебе спесь.
Видно было, что Седоус взволнован, он встал и начал ходить взад вперёд по своему кабинету, словно заключённый по камере.

  Что ж, майор также был заключённым своего маленького кабинета.
  –  Ладно, пока временно закроем эту тему,  –  Седоус сделал акцент на слове временно, –   ну а теперь,  –  к делу.

   Я получил распоряжение руководства открыть сверхсекретную лабораторию в стенах нашего учреждения, поэтому, собственно говоря, вы здесь и находитесь, в результате чего у вас и не камера в общепринятом смысле, а такие роскошные апартаменты.
Майор прищурился, одновременно еле заметно легко ухмыляясь так, как это мог делать только он. 

–  Вы нам нужны и эти условия жизни надо отрабатывать, гражданин Зимин. Следствие по вашему делу будет идти ещё долго, в отличии от следствия по делу отравителей-медиков.  Доказательств у следствия уже предостаточно, впрочем, и не в них дело.
Наверху решили, что партии и государству нужны ваши разработки. Однако в самой вашей бывшей Конторе засели вредители, саботажники и враги народа. Почти все они арестованы и обезврежены. Так что если хотите жить, то вы будете работать на благо народа. Вам всё ясно?

–   Да, мне всё ясно. А разве у меня сейчас есть выбор?
–  Ну вот и славненько. Вот вам ручка, тетрадь, идите сейчас к себе в вашу камеру и напишите, кто из прежних сотрудников вам более всего будет полезен. И пусть вас не мучают муки совести, они все уже арестованы. Также составьте перечень необходимого вам оборудования для лаборатории...
Конвой, –   крикнул майор, и в кабинет тотчас же влетел прежний долговязый, и слегка ошалелый конвоир, – 
 уведите.