Рукопись о жизни и любви

Продолжение повести "Рукопись о смерти и любви". Ссылка: http://proza.ru/2026/01/13/851

Глава 1

Я медленно брела по оживлённой улице, наполненной спешащими во все стороны прохожими. Ну вот и всё. Длительное лечение теперь позади, и я, наконец, вышла на свободу. С удовольствием вдыхая вольный воздух, пусть и с примесью привычного автомобильного газа, я жадно глядела по сторонам, стремясь восполнить недостаток впечатлений за эти недели нудной больничной жизни. Больше всего меня убивало то, что из-за этой досадной аварии я не смогла вместе со всеми сдать ЕГЭ. Теперь придётся переносить, да и подготовка за время лечения успела нарушиться. Осталось ли у меня ещё хоть что-нибудь в голове? Надеюсь, что да. Всё-таки училась я хорошо и к экзаменам готовилась усердно, пусть и без репетиторов и онлайн-школ, а своими силами. Как бы то ни было, я должна сдать хорошо.
Однако было ещё кое-что, что не давало мне покоя с самого момента аварии. В первое время я была безумно рада, что все мои дворцовые злоключения оказались лишь больным бредом, но уже вскоре мою душу начала смущать затаённая, глубокая грусть. Как наяву мне чудилось красивое лицо Ибрагима, его глаза, скулы, аккуратные тёмные усы, переходящие в бороду... Мне снился его точёный, стройный силуэт в длинном кафтане и тюрбаном на голове, и сердце моё наливалось глухой неизбывной тоской, безжалостно пожиравшей всё моё существо. Этот человек, являвшийся лишь плодом моего воображения, так плотно засел в моей душе, что никакими силами вытащить его оттуда было невозможно. Как это могло произойти? Ведь не могла же я сама выдумать себе любовь? Или, может, я видела его когда-то, а потом забыла, и теперь этот образ вышел у меня из подсознания и облёкся в живого героя?
Как бы то ни было, я была в отчаянии и не знала, что делать. Влюбиться в несуществующего человека — это ли не страшнейшее наказание для любого из нас? Мне уже доводилось влюбляться в литературных и киенематографических героев, но это было совсем другое. Ибрагима я помнила как реального человека — того, с кем я регулярно виделась в течение нескольких дней, пусть эти дни и были всего лишь обыкновенным сном. Я не могла забыть его голоса, его привычки слегка покачивать головой и вдыхать воздух приоткрытым ртом перед тем, как начать говорить, его внимательного взгляда, его сложенных сзади рук, его специфической летящей походки, ощутимо отдававшей властью... Мне казалось, я выучила этого человека как себя, и с этих пор он полноправно поселился в моей душе, как самый дорогой гость, выселить которого было не в моих силах.
Впереди замаячила дорога. Та самая, на которой когда-то всё и произошло. Ах, вернуть бы время назад, я пошла бы домой другим путём и избежала бы стольких проблем! Но это было невозможно. Подойдя к проезжей части, я привычно огляделась по сторонам. Передо мной проехало несколько машин, но одна всё же остановилась, вынудив сделать то же самое всю колонну. Я ступила на проезжую часть и пошла по асфальту. Пройдя первую полосу, я перешла на вторую, и вдруг в меня иглой вонзился острый страх. Мне внезапно показалось, что вот прямо сейчас какая-нибудь из этих машин понесётся и снова опрокинет меня на землю, теперь уже навсегда. Я в панике остановилась, как вкопанная, сердце бешено забилось. И в тот же миг передняя машина, не ожидавшая моей остановки, вырвалась вперёд и хищной птицей бросилась на меня. Тело пронзила уже знакомая, но от этого не менее жгучая боль, и сознание моё отлетело.
Пришла в себя я довольно быстро, но надо мной было не облачное небо, а высокий белый потолок.
— Позовите лекаря! — услышала я над собой отдалённо знакомый голос, и сердце моё ёкнуло. Это был Ибрагим.
Меня взяли на руки и аккуратно переложили на диван. Вскоре надо мной склонилась уже известная мне лекарша. Какое-то время она сосредоточенно щупала пульс, измеряла температуру, после чего на лице её отразилось недоумение.
— Не вижу причин для обморока, — удивлённо проговорила она. — Девушка совершенно здорова.
— Не могла же она просто так потерять сознание? — раздражённо ответил паша. — Посмотри вот это.
Он что-то протянул докторше, и я, слегка приподнявшись, разглядела, что это был тот самый злополучный свёрток, который несколько недель назад в моём бредовом сне передал мне Гюль-ага. Или это был не сон? Я уже совсем запуталась.
— Что же тут смотреть? — недоумённо молвила врач. — Это обычный пустой комок бумаги.
Ибрагим раздражённо выдохнул.
— Можешь идти, — бросил он, и лекарь с поклоном удалилась.
Я медленно поднялась с дивана и встала, не без волнения глядя на пашу. Тот какое-то время смотрел в сторону, после чего резко обернулся ко мне. Глаза его пылали гневом.
— Что это было? — раздельно процедил он, не отрывая от меня пристального взгляда.
Я молчала, пригвождённая к месту липким страхом, закопошившимся внутри. Ибрагим подошёл ко мне и внезапно схватил меня за горло, после чего потащил к ближайшей стене.
— Говори! — яростно прохрипел он мне в лицо, стискивая мою шею своими сильными пальцами. — Что это был за свёрток? Кто тебе его передал?
Я чувствовала, что ещё немного, и я задохнусь.
— Я... всё расскажу! — с трудом пролепетала я, бесцельно хватаясь собственными ладонями за чужие руки.
С секунду паша продолжал буравить меня помутневшими от злобы глазами, но затем всё же отпустил. Шумно дыша, я схватилась руками за освобождённую шею. Сердце моё бешено стучало.
— Этот свёрток передал мне Гюль-ага, — с трудом проговорила я, восстанавливая дыхание. — Мы договорились с Хюррем, что я передам его вам, а взамен она должна была помочь мне бежать.
— Что это был за свёрток? — резко спросил Ибрагим.
— Он был про;клятый. Хюррем сказала, что когда вы его откроете, вас сразит молния.
Мой правдивый язык как всегда сыграл со мной злую шутку. Глаза паши налились яростью. Размахнувшись, он с силой ударил меня по лицу, точно так же как тогда, после неудачного побега, только теперь падать мне было некуда: я стояла вплотную к стене.
— Стража! — крикнул паша.
В дверном проёме появились два охранника в длинных красных одеждах.
— Отвести её в темницу!
Меня грубо схватили и поволокли прочь из комнаты. Я не сопротивлялась. На душе было гадко. Впервые за несколько недель я наконец увидела человека, о котором думала всё это время, и вот чем закончилась эта встреча. Конечно, нельзя было рассказывать ему всего. Прикинуться, что я ничего не знала, я не могла — с чего я тогда бросилась вырывать у него свёрток? Но можно было, по крайней мере, сказать, что мне не было известно всей правды о вреде этого предмета. Вроде того, что я понимала, что он должен принести что-то плохое, но не знала, что именно. Вот только лгать я никогда не умела. А наврать в лицо любимому человеку и вовсе бы никогда не смогла. Подумать только — я уже называю Ибрагима "любимым человеком"! Вот до чего довела меня эта разлука. Право слово, если бы я дала себе волю, я бросилась бы ему на шею и зарылась бы лицом в его плечо. Только вот вряд ли он отнёсся бы к этому положительно. Он ведь теперь знает, что я собиралась покончить с ним. Что он со мной сделает? Я очень надеялась, что дело обойдётся без казни. Я ведь ещё так молода, чтобы умирать! Бог милостив, когда-нибудь я полюблю и хорошего, доброго человека, который ответит мне взаимностью, и вся эта история с Ибрагимом будет казаться мне старым, давно забытым кошмаром. И неважно, где это всё будет — здесь ли, в моём ли времени. Жизнь везде одинакова и везде мы достойны счастья.
Дотащив меня до камеры, стражники ушли, и я осталась в одиночестве. Я стала медленно бродить из угла в угол. Даже в этой ситуации, когда лицо всё ещё горело от сильной оплеухи, я не могла заглушить своей любви к этому человеку. Я сама не знала, радоваться мне или горевать, что мечта, о которой я боялась признаться даже самой себе, всё же осуществилась. Я теперь была в одном времени с Ибрагимом и сравнительно недалеко от него. Вот только что это мне дало? Даже если я останусь жива, и (что было совсем маловероятно) меня не выгонят из дворца, то что меня ожидает? Да, я получу возможность время от времени видеться с пашой, исполнять какие-то его поручения, вот только каково мне будет всё это? Скорее всего, эта мнимая близость принесёт мне только лишние страдания. Если вдали от Ибрагима мне было бы ещё хоть как-то возможно забыть о нём, то здесь, рядом с ним, это становилось совсем нереально. Ах, боже мой! Когда-то перед дверьми в покои Хюррем мне казалось, что из-за этой машины я попала в такую ситуацию, что хуже уже не придумаешь. Как же я ошибалась! Самое большое горе, как и самую большую радость, может принести человеку лишь его собственное сердце. Как же хорошо я жила, не зная любви. Как всё было просто, легко и понятно. И как теперь всё стало сложно и запутанно.
В таких мыслях протекали часы. Я не знала, сколько прошло времени, прежде чем вдали послышались шаги. Я этому даже обрадовалась: одиночество и томительное ожидание сделались мне невыносимы. Пусть уж произойдёт хоть что-нибудь. Не без волнения глядя сквозь решётку, я ждала, что будет. Вскоре вдали показался силуэт. Тусклые свечи отбрасывали от него быструю чёрную тень. Напрягая глаза, я усиленно вглядывалась в подходившего человека и в скором времени смогла его опознать. Это был Ибрагим.
Паша казался спокоен. На лице его виднелось обычное холодное выражение, глаза больше не горели бешенством. Подойдя к моей камере, он отодвинул засов, зашёл внутрь и остановил на мне свой взгляд. Я с тревогой поглядела на него. Зачем он пришёл? Что собирается делать?
— Диана-хатун, — проговорил Ибрагим с нечитаемым выражением, — скажи мне честно, это ты украла у меня тетрадь с заклятиями?
Я снова опустила взор на каменные плиты. Отпираться было бессмысленно.
— Да, паша, — ответила я тихо.
Как ни странно, он не разозлился и не набросился на меня с упрёками. Казалось, мой ответ был для него ожидаем.
— Зачем? — спросил он наконец.
— Это была часть нашего уговора с Хюррем, — монотонно промолвила я, всё ещё не решаясь поднять взор. — Я достала ей тетрадь, она остановила приворот, изготовила против вас заклятие, а затем отдала её мне. А я её уничтожила.
Ибрагим в своей манере слегка покивал головой.
— Хорошо, — с тем же странным выражением проговорил он. — А теперь ответь, зачем ты мне всё это рассказала?
Я смешалась. Зачем рассказала? Я и сама не знаю. А как можно не сказать?
— Я привыкла так, — пожала плечами я. — Я всегда говорю правду.
Он подошёл ещё ближе и встал прямо напротив меня.
— Тогда скажи мне ещё одну вещь, — снова заговорил он. — Зачем ты нарушила весь ваш план и решила погибнуть вместо того, чтобы оказаться на свободе?
Я подняла глаза и с волнением посмотрела на Ибрагима. Тот стоял, сложив сзади руки, и пристально глядел на меня.
— Я... не смогла вас убить, — честно ответила я, не отводя испуганного взгляда.
Наверное, в моих глазах всё же полыхнуло что-то из того, чем горела моя душа, потому что в лице паши что-то изменилось. Какое-то время он молча смотрел на меня, и его живые тёмные глаза казались мне чёрными дырами, в которых таились неизвестные мне чувства и эмоции. Наконец, он отвёл взор, поглядел какое-то время на голую каменную стену, а затем вновь повернулся ко мне, но его лицо уже обрело привычную холодность.
— Давай перейдём к делу, до которого у меня всё никак не доходили руки все эти дни, — проговорил Ибрагим.
Я недоумённо поглядела на него. К какому ещё делу?
— Во время нашей первой встречи ты отказалась объяснить, как ты попала в нашу страну. Я думаю, теперь настало время раз и навсегда разобраться с этим вопросом.
Сердце у меня упало. Блин! Ну зачем он только про это вспомнил? Я уже и думать забыла про тот разговор... Что мне теперь делать?
— Итак, — паша сцепил сзади руки и склонил голову набок, — я слушаю.
Я плотно сжала губы и принялась усиленно думать, что ответить. В экстренных ситуациях мой мозг всегда проявлял чудеса сообразительности, но на этот раз все мысли разбежались, как тараканы, и собрать их воедино не было никакой возможности.
— Диана-хатун, — холодно произнёс Ибрагим. В голосе его явно прозвучала угроза. — Не зли меня. Я ведь не могу ждать тебя до утра.
Сердце моё сжалось в объятиях страха. Что же делать? Что делать? Я с тревогой глянула на пашу, который всё ещё стоял практически вплотную ко мне.
— Паша, — тихо молвила я, едва не всхлипывая, — прошу вас...
Не меняясь в лице, Ибрагим поднял руку и вновь ударил меня по лицу.
Я со стоном полетела на пол, тихо вскрикнув при падении. Падать на голый камень было совсем не то же, что на мягкий ковёр. Я ударилась головой об стену, потом всем телом крепко приложилась об пол. Слава Богу, мне посчастливолось упасть на бок, а не на спину, а то бы я точно проломила себе позвоночник. Тело пронзила тупая боль. Вставать не хотелось, и я замерла на полу, но уже в следующее мгновение паша резко схватил меня за руку и одним движением вздёрнул наверх и бросил об стену, крепко прижав к ней моё тело. От удара головой о камень я поморщилась и едва смогла сфокусировать взгляд на лице моего мучителя. Оно было холодно, но спокойно: я не заметила никаких признаков бешенства. От этого открытия к боли и острому страху добавилось ещё и горькое чувство обиды. Одно дело ударить человека в гневе и совсем другое — сделать это намеренно, хладнокровно. Но ещё больнее становилось мне от того, что даже сейчас, вопреки всему, я всё ещё продолжала любить этого человека. Невыразимо горько мне было видеть, как его прекрасные тёмные глаза были скованы холодной ледяной коркой, как его руки, так филигранно владевшие скрипкой, теперь стали орудием причинения боли живому существу. Я всё ещё любила его, но не того, каким смотрел он на меня сейчас, а того, каким я видела его в первые дни, когда он ещё не успел показать мне свою нечеловеческую сущность...
— Ну, так что же? — холодно проговорил Ибрагим.
В тот момент он казался мне вулканом, в глубине которого уже начинает клокотать лава. И мне было страшно от мысли, что момент его извержения неумолимо приближается. Неожиданно от всех этих мыслей мне стало так плохо, что я совсем потеряла контроль над собой. Страх, боль и горечь прорвали плотину моей сдержанности, к горлу подступил ком, губы задрожали, и я вдруг расплакалась, как ребёнок. Слёзы полились ручьём, застилая глаза, грудь сотрясали рыдания, и у меня уже не было никаких сил это остановить. Мне кажется, я не плакала так уже много лет. Все страдания, томившиеся в груди, словно вырвались на свободу, и теперь бежали и бежали из меня нескончаемым потоком, но мне казалось, что с каждой секундой их становится лишь больше. Начисто покорённая безумным плачем, я и думать забыла об Ибрагиме. Мне было уже всё равно, что он увидит и что подумает.
Неожиданно я почувствовала, как мне на плечо легла рука. Занятая рыданиями, я почти не обратила на это внимания, но затем я ощутила, что другая ладонь опустилась мне на голову и нежно провела по волосам. Я с изумлением вскинула красные глаза на человека, стоявшего передо мной, и увиденное повергло меня в ещё больший шок. Я никогда не видела такого выражения на лице Ибрагима. Его тёмные глаза уже не казались мне чёрными дырами. Они были как туннели, в глубине которых сквозил затаённый свет. Его рот слегка приоткрылся, выдавая не то удивление, не то неловкость, а взгляд выдавал настолько явное волнение, что я на секунду опешила. Но уже в следующий миг мне внезапно стало так хорошо, что слёзы захлестали из глаз уже с новой силой, но в груди разлилось приятное, почти обжигающее чувство горячего тепла. Сама не понимая, что делаю, я бросилась ему на шею и уткнулась носом ему в плечо, ощутив хорошо знакомый терпкий запах. Он не разгневался и не отстранил меня, лишь положил руку мне на спину и медленно провёл вниз. А я рыдала и рыдала, выплёскивая всё, что скопилось у меня в душе: всю боль и горечь этого злосчастного дня, и невыносимую муку от постоянно сдерживаемых, проклинаемых в душе чувств, и леденящий душу ужас разлуки, когда всё вокруг напоминало мне о нём. Я не могла остановиться, как будто попала в какой-то бешеный водоворот, который крутил и выворачивал мою душу, никак не давая мне прийти в себя.
Прошла, кажется, целая вечность, прежде чем я потихоньку начала успокаиваться. Рыдания стали замедляться, слёзы уже не лились безумным потоком, дыхание восстанавливалось. Постепенно плач перерос в прерывистые всхлипы, я открыла глаза и вдруг с ужасом поняла, что только что сделала. Испуганно дёрнувшись, я уже хотела было отстраниться и торопливо попросить прощения, как вдруг обнаружила, что на лице паши вовсе не было признаков недовольства. С тем же странным, незнакомым мне выражением нежности он смотрел мне прямо в лицо, и мне показалось, что я сейчас лишусь сознания от переполнившего меня чувства любви и бесконечной преданности этому чёрствому, жесткосердному человеку. Я тонула в его глазах, как в тёмных озёрах, и больше всего на свете желала утонуть в них целиком. Всё ещё не отрывая взора от его такого прекрасного в это мгновение лица, я боязливо отстранилась. Душу ощутимо давило понимание того, что сказка кончилась, и вместе с моими слезами ушло и то единение, что так внезапно возникло между нами. Кажется, подобная мысль коснулась и Ибрагима. Глаза его потухли, и он отвёл заметно посерьёзневший и похолодевший взгляд. В последний раз жадно взглянув на его лицо, ещё хранившее печать недавнего чувства, я, незаметно вздохнув, тоже отвела глаза.
Побродив взором по голым каменным стенам, паша медленно отвернулся и направился прочь, забыв даже запереть дверь в камеру. Проводив его тоскливым взглядом, я с шумом выдохнула и прислонилась к стене. Правая сторона тела всё ещё ощутимо болела, но эта боль была ничто в сравнении с горечью одиночества, внезапно ставшего таким невыносимым. Какой толк был во всём, что произошло? Чудесный момент унёсся вдаль, как восхитительный сказочный сон. Да может быть, это и был сон? Я ведь могла и заснуть ненароком в этой камере.
Внезапно вдали послышались шаги. Я, не в силах шевельнуться, замерла, заранее боясь того, что может произойти. Из-за поворота показалась красная фигура стражника. Ну вот. Сейчас он снова меня запрёт, и моё заточение продолжится... Однако произошло совсем не то, что я ожидала. Подойдя ко мне, охранник открыл пошире дверь и, сделав выразительный знак, велел мне выходить. Я с опаской шагнула из камеры и глянула на стражника. Тот вышел вперёд и повёл меня к выходу из подземелий.
— Теперь иди, — коротко сказал он, когда мы оказались наверху.
— Куда? — только и смогла вымолвить я.
— Как куда? В людскую. Ты же там живёшь?
— А-а... Да, конечно...
Я побрела по коридорам, всё никак не в силах прийти в себя после произошедшего. Всё казалось каким-то сном — запутанным, нереальным... Но, самое главное, распробовав чудесный плод, моя душа, и так опухшая от тоски, заболела с новой силой. Меня неотвратимо тянуло к этому человеку, и теперь, когда мне довелось ощутить такую пьянящую близость к нему, горечь утраты терзала меня, как острый кнут. Теперь мне уже не верилось, что когда-нибудь, пусть даже через много лет я смогу полюбить другого. Нет, никого я уже никогда не полюблю. Моя боль будет жить в моём сердце всегда, и до последнего вздоха мне предстоит терзаться её острыми шипами, которые безжалостная судьба воткнула мне в самое сердце.
Кое-как добравшись до нужной комнаты, я без сил повалилась на постель и закрыла глаза.

Глава 2

— Диана? — это было первое слово, которое я услышала, проснувшись на следующее утро.
Продрав глаза, я увидела перед собой Ишани.
— Почему ты здесь? У тебя не получилось? — она с волнением и любопытством глядела на меня.
А я впервые за всё время нашего знакомства поняла, что просто не могу сказать ей правду, и вовсе не из страха, что она не поверит.
— Давай не будем об этом, — устало проговорила я, поднимаясь и принимаясь заправлять постель. — Что было, то было. Не хочу об этом говорить.
Но индианку такой ответ совершенно не устроил.
— Если у тебя не получилось, где ты тогда была? Я специально вчера весь третий этаж обошла, чтобы убедиться, что тебя нет.
Не отрывая от меня возбуждённого взгляда, Ишани стала расчёсывать свои густые чёрные кудри.
 — Скажи хоть, паша-то жив? — снова спросила она, не дождавшись моего отклика.
— Жив, — нехотя ответила я.
— Значит, не получилось. А он понял, что ты собиралась его убить?
— Понял, — сказала я, сама не зная, зачем. Можно ведь было отмолчаться.
Глаза Ишани расширились.
— И что? — с ужасом спросила она. — Что он сделал? Ну Диана, расскажи, мне ведь интересно!
Я вздохнула.
— То же, что и после побега. Ничего нового. Пошли завтракать.
Я демонстративно направилась к маленьким столикам с едой, которые принесли слуги, и опустилась на подушку. Индианка уселась напротив и весь завтрак не спускала с меня глаз, но с расспросами больше не лезла. Аппетита у меня почти не было, так что съела я мало.
Тут в комнату вошла Нигяр-калфа и, увидев, что я уже покончила с едой, подошла ко мне.
— Диана-хатун, — сказала она, — иди в зал, который у самого входа. Будешь прислуживать за столом Ибрагиму-паше.
Сердце у меня забилось быстрее. Судьба опять заставляла меня видеться с этим человеком, и я положительно не знала, радоваться мне этому или горевать. Передо мной вырисовывались два пути решения возникшей проблемы.  Первый — это всеми силами пытаться уничтожить в себе эту совершенно ненужную глупую любовь, способную принести мне лишь страдания, а второй — пойти на поводу у чувств и начать прикладывать усилия для построения романтических отношений с объектом моей привязанности. Оба этих варианта не вызывали у меня абсолютно никакого доверия. Первый был практически неосуществим, а второй и вовсе казался мне больным бредом, так что я решила пока не ломать голову над этой дилеммой и просто плыть по течению.
— А как мне нужно будет прислуживать? — спросила я Нигяр-калфу.
— Ничего сложного. Просто будешь стоять в стороне и ждать приказаний.
— И зачем же это нужно?
— О, Аллах, пошли мне терпения. Делай, что говорят.
Мне ничего не оставалось, кроме как отправиться исполнять поручение. Пройдя в указанный зал, я огляделась в поисках подушек, но, к моему удивлению, ничего не нашла. Я в растерянности стала бродить по огромному помещению, не зная, что делать. Тут на пороге появились слуги с подносами в руках, и каково же было моё изумление, когда они поставили всё это добро на обыкновенный деревянный стол, стоявший посередине зала. Ибрагим что, будет есть за столом? Почему? Османы ведь никогда так не делают. Я подошла ближе и заглянула в тарелки. Завтрак был примерно такой же, какой подавали нам. Как видно, к служанкам здесь было хорошее отношение.
Вскоре в комнату вошёл паша. Бросив на меня острый взгляд, он молча прошёл к столу и взялся за пищу. Не желая лишний раз докучать ему своим присутствием, я встала позади на почтительном расстоянии и стала смотреть, как он ест. Если я думала, что лишний раз увидеться с Ибрагимом будет мне приятно, то я ошибалась. Смотреть на него со стороны, да ещё и не видеть лица, оказалось настоящим наказанием. Хотя я не была уверена, что, встань я перед его лицом, мне было бы лучше. Тогда бы я не смогла спустить с него глаз, он бы это видел, и мне бы было неловко.
Внезапно паша издал какой-то странный звук — не то хрип, не то кашель. Он схватился руками за горло и сдавленно, учащённо задышал, с шумом и свистом втягивая и выпуская воздух. Я мгновенно подбежала к нему и ужаснулась: лицо его было бледно, как полотно, губы посинели, рот открылся. "Что с ним? Неужели подавился?" — испуганно мелькнуло у меня в сознании. В это мгновение голова Ибрагима откинулась, руки ослабли, и он обмяк, развалившись на стуле. Сердце полоснуло ужасом. Я схватила пашу за руку и стала щупать пульс. Он был слабый и редкий. Мигом вспомнив, чему меня учил папа, я отодвинула стул, подхватила Ибрагима под руки и опустила на пол. Затем я наклонилась к его груди, чтобы проверить дыхание. Оно отсутствовало. Холодея от лютого ужаса, комком засевшего в горле, я, с трудом понимая, что делаю, пошире открыла ему рот, чтобы удостовериться, что он пустой, и принялась делать искусственное дыхание. Впоследствии, прокручивая в голове этот момент, я с замиранием сердца вспоминала, как мои губы раз за разом касались губ паши, как я ощущала его запах, его вкус, но в те роковые минуты единственным, о чём я была способна думать, был леденящий душу страх потерять этого человека.
Наконец, я почувствовала, как изо рта Ибрагима вырвался поток воздуха, его грудная клетка начала подниматься. Нервно и счастливо улыбнувшись, я отстранилась и радостно посмотрела на лицо пострадавшего. Какое-то время он тихо восстанавливал дыхание, затем глаза его открылись и посмотрели вверх.
— Что со мной было? — хрипло спросил Ибрагим, переведя на меня свой взгляд.
— Я не знаю, паша. Вы ели и вдруг начали задыхаться, а потом потеряли сознание. Я сделала вам искусственное дыхание, и вот вы пришли в себя.
Спасённый медленно сел на полу, а затем поднялся во весь рост. Я тоже встала на ноги, с тревогой глядя на пашу.
— Хюррем, — со злостью проскрежетал тот, глядя куда-то сквозь пространство.
Я опешила. И действительно, всё произошедшее снова напоминало какой-то магический заговор, вот только как это возможно? Тетрадь-то уже уничтожена.
Ибрагим вернулся за стол и продолжил трапезу, а я опять встала позади него и стала думать о том, что произошло. Как же сильно меня захлестнул страх потери этого человека! Наверное, даже своей собственной смерти я не боялась бы так остро. И уж конечно, я не задумываясь, отдала бы жизнь за его здоровье и благополучие. Впрочем, я уже один раз сделала это. Тогда, рванув на себя про;клятый свёрток, соображала ли я, что делаю? Смогла бы я повторить то же самое в хладнокровном состоянии? Я была уверена, что да.
Покончив с едой, паша поднялся и подошёл ко мне.
— Диана-хатун, — произнёс он, устремляя на меня пристальный, внимательный взгляд, — сегодня тебе опять придётся пойти к Хюррем. Мне во что бы то ни стало нужно узнать, какими знаниями она владеет на этот раз.
— Паша, — я даже растерялась, — я же провалила её план, я теперь вообще боюсь ей на глаза попадаться, как же я буду что-то у неё узнавать?
— Тем более. Скажешь, что хочешь исправить свою ошибку. Попроси снова помощь в побеге и предложи свои услуги. Она должна тебе рассказать.
— Поймите, — я старалась вложить в голос как можно больше мольбы, — я не умею лгать. И даже если попробую, она наверняка это заметит.
— Диана-хатун, — слегка раздражённо проговорил Ибрагим, — меня не интересует, что ты умеешь, а что нет. Поверь, если бы было возможно привлечь к этому делу другого человека, более умелого и изворотливого, я давно бы это сделал. Но эта история слишком щекотливая, чтобы вовлекать в неё посторонних, поэтому всю работу придётся делать тебе. И я не потерплю ошибок или саботажа. Ты меня поняла?
Я обречённо кивнула.
— А теперь идём к карете. Мне уже пора ехать.
Он направился к выходу, и я печально поплелась следом. Всю дорогу я проклинала судьбу, засунувшую меня обратно в этот серпентарий, когда я только-только его покинула. Да, я вернула себе любовь, зато потеряла свободу, покой и чистую совесть. Почему нельзя, наоборот, Ибрагима перенести в наше время? Хотя... Чем бы он там стал заниматься? У него ведь нет нашего образования, ни на какие нормальные работы его не возьмут. На завод, что ли, идти? Он бы, конечно, справился, но не думаю, что он бы был от этого в восторге. Хотя я ведь тоже не в восторге от жизни в чужом времени... Но пусть лучше уж будет плохо мне, а не ему. Одна мысль о возможных страданиях, могущих обрушиться на Ибрагима, вводила меня в тревожную грусть.
Предаваясь разным беспорядочным мыслям, я на какое-то время совсем забыла про Хюррем, но внезапно воспоминание о ней ножом проткнуло мне сердце. Я ведь так и не придумала, что ей сказать! В этот момент карета остановилась, и мне пришлось вылезать наружу.
Оказавшись перед воротами топкапы, я медленно побрела уже знакомой дорогой к покоям Хюррем Султан. Мысли мои бешено вертелись, стараясь выудить из закоулков сознания какой-нибудь выход, но ни к какому результату это не привело. В совершенно растрёпанных чувствах я подошла к двери в комнату Хюррем и постучала.
— Да, — раздался изнутри голос девушки. Мне показалось, что он звучал мягче и нежнее, чем обычно.
Я с тревогой ступила за порог и увидела Хюррем, которая сидела на диване и, счастливо улыбаясь, ласково говорила что-то девочке лет пяти, поглаживая ту по голове.
Однако улыбка её тут же спала, стоило только её взгляду коснуться моего лица.
— Эсма, забери Михримах, — резко сказала султанша, отстраняя от себя ребёнка.
В проёме двери показалась миловидная круглолицая девушка в нежно-жёлтом платье. Подойдя ближе, она мягко взяла малышку за руку и увела её в смежную комнату.
— Что тебе нужно? — раздельно процедила Хюррем, впившись в меня холодным взглядом. — Как тебе только совесть позволила прийти ко мне после всего? Что тебе помешало выполнить то, что я велела?
Я глубоко вздохнула. И вдруг, сама не зная, зачем, выдала:
— Хюррем Султан... Пожалуйста, помогите мне. Ибрагим-паша велел мне во что бы то ни стало узнать у вас, что за болезнь вы навели на него сегодня утром. Мне страшно представить, что будет, если я не справлюсь. Что вам стоит? Я ведь не прошу у вас рецепт этого заклятия.
Девушка в изумлении выпучила глаза и слегка склонила голову набок. Казалось, она ожидала от меня чего угодно, только не этого.
— Ты просишь помочь тебе? — она едва не рассмеялась, но уже через секунду лицо её снова приняло холодное выражение. — Даже не надейся, что после всего, что произошло, я буду тебе помогать. Ты дважды спутала мои планы. Два раза из-за тебя у меня не получилось раскиваться с Ибрагимом. Пошла прочь!
Последнюю фразу она произнесла почти с ненавистью. Я тяжело вздохнула. По инерции поклонившись, я вышла из комнаты и направилась к кабинету паши. Дойдя до него, я прошла внутрь и стала бесцельно бродить по просторной комнате. В ушах моих всё ещё стояли слова Хюррем. "Два раза из-за тебя у меня не получилось расквитаться с Ибрагимом... " Нет, Хюррем Султан, не два, а все четыре раза, учитывая, что ещё дважды я спасала ему жизнь, неизвестно как оказываясь в нужном месте в нужное время. Я горько усмехнулась. Поразительно! Кто бы мог подумать, что, появившись в этом времени, я стану личным ангелом-хранителем Ибрагима-паши, отводящим от него все враждебные силы.
Но всё-таки нужно было думать, что делать. План, в самый последний момент сформировавшийся в моей голове, с треском провалился, и теперь мне в срочном порядке нужно придумывать новый. Хорошо бы опять обыскать комнаты Хюррем. Но как узнать, когда она куда-нибудь выйдет? И потом, ведь там останутся дети, служанки. В тот раз произошло какое-то чудо, что покои оказались полностью пусты, и вряд ли это повторится вновь.
В таких мыслях прошло, наверное, четверть часа, прежде чем раздался стук в дверь, и на пороге появилась уже знакомая мне служанка, которой я ещё вчера (по местному времени) отдала тетрадь с заклятиями.
— Диана-хатун, госпожа тебя зовёт, — сказала она, стоя в дверях.
Я быстро пересекла кабинет и, закрыв дверь, направилась следом за девушкой к покоям Хюррем. Боязливо пройдя внутрь, я встретилась глазами с хозяйкой комнаты. Та смотрела на меня всё так же враждебно, но уже не столь неприступно. Было видно, она имеет, что мне сказать.
— Диана-хатун, — холодно и внушительно проговорила девушка, — не думай, что я простила тебя за прошлые неудачи, но мне снова нужна твоя помощь. Кроме тебя, я больше не знаю никого из слуг паши. Мне снова требуется волос с его головы. Если ты принесёшь его мне, я расскажу тебе, откуда я взяла заклятие, которое использовала сегодня. Как видишь, всё в твоих руках.
Я замерла, переваривая информацию. Вот же ж блин! Опять начинается всё то же самое. Те же треклятые заговоры, волосы... Как же я от всего этого устала! Но выпутываться из ситуации как-то следовало. Только вот мне нужны были ещё кое-какие сведения.
— А для этого заклятья только волос нужен? — спросила я как могла увереннее.
— А тебе зачем? — ожидаемо ответила Хюррем.
— Просто... — я замялась.
— Нет, ещё клочок одежды требуется. Но его Гюль-ага достанет.
Я выдохнула, возблагодарив небеса. По-видимому, султанша не догадалась, зачем мне нужно было знать эту деталь.
— Хорошо, я, наверное, смогу это сделать. Постараюсь, по крайней мере.
Хюррем кивнула.
— Тогда завтра в полдень к вам придёт Нилюфер.
— А как же вы мне про заклятье расскажете? — возразила я. — Может, лучше я сама сюда приеду?
— А разве паша тебя отпустит? Что ты ему скажешь?
— Мне по-любому придётся что-то ему говорить. Он ведь будет спрашивать, почему сегодня я ничего выяснить не смогла, а завтра внезапно выясню.
Султанша в задумчивости отвела взор.
— Ты, кажется, говорила, что не умеешь лгать? — вспомнила вдруг она. — Как же ты выкрутишься?
Я вздохнула.
— Может, вы всё же сразу расскажете? — уныло спросила я. — Так всё будет гораздо проще.
— Чтоб ты снова меня подвела? — Хюррем недовольно сверкнула глазами. — Ну уж нет. Разбирайся с пашой, как знаешь. Хочешь ехать сама — езжай, привози волос так. Справишься — я тебе отвечу, нет — значит, нет.
— Я поняла, — грустно проговорила я. — Постараюсь.
И, напоследок поклонившись, я вышла из комнаты.
Добравшись до кабинета Ибрагима, я прошла внутрь и стала ходить взад-вперёд, чтобы сбросить нервное напряжение. Мне казалось, что вокруг моего горла затянулась петля, и уже грядет тот миг, когда она задушит меня, как котёнка. Скучная больничная жизнь, казавшаяся мне в своё время столь тягостной, уже представлялась мне самой заветной мечтой. Лежишь себе на старой скрипучей кровати, весь забинтованный, и слушаешь, как на соседней койке какая-то женщина смотрит ютуб шортс. А то здесь — всё время какие-то интриги, козни, непонятные разбирательства, и мне постоянно нужно как-то выкручиваться, чтобы не потонуть в этом гнилом болоте. Что я скажу паше? Один вид этого вопроса вводил меня в уныние. Сколько я ни думала, я никак не могла подобрать вариант, который был бы мне по силам. Однако прошло время, мысли мои успокоились, и я внезапно пришла к одному простому, пусть и не самому очевидному решению. Что, если рассказать Ибрагиму всё, как есть? Ведь я по-любому не планировала приносить Хюррем его настоящий волос, а хотела срезать его у Ишани. Учитывая, что кроме волоска для заговора нужен был ещё клочок одежды, можно было быть уверенным, что девушка не пострадает. Решив так, я немного успокоилась. Кажется, всё было не так уж страшно.
Выйдя на балкон, я посмотрела в сад, где зеленели деревья и росли цветы. И мне вдруг показалось странным и удивительным, как в этом грязном прогнившем мирке, где злодеяния стали нормой жизни, могли цвести и благоухать такие прекрасные растения? Как окружающий смрад не испоганил их хрупкие листочки? Как их нежные чашечки выносили эту атмосферу взаимной ненависти и грязных подковёрных игр? И как сами люди, заживо погребённые в этой обители порока, могли глядеть на эти прелестные создания, не ослепляясь их дивной чистотой? Но всё было именно так, и в этот горестный час, глядя на этот дивный сад, я ловила себя на чувстве, что в этом дворце ещё не всё потеряно. Раз живы такие прекрасные цветы, раз они тянут к небу свои разноцветные головки, значит, вместе с ними живо и что-то светлое, что пока ещё не покинуло этот мир, и, скрытая ото всех, живёт ещё надежда и вера в то, что добро и свет ещё не совсем оставили эту сложную, запутанную, но столь горячо любимую нами землю.
Через пару часов в кабинет вошёл Ибрагим и с порога пристально поглядел на меня.
— Рассказывай, — потребовал он, подойдя ближе.
Я глубоко вздохнула.
— Паша, — начала я, — мы с Хюррем Султан снова заключили сделку. Она обещала рассказать, что за заклятие она использовала против вас, но взамен потребовала волос с вашей головы. Я думаю взять его у моей подруги Ишани. Она не пострадает, ведь кроме волоса там нужна и другая вещь жертвы.
Ибрагим понимающе покачал головой.
— Когда вы встречаетесь? — спросил он затем.
— Мы договорились, что я приеду сюда завтра вместе с вами.
— Хорошо, — сказал паша. — Так и сделаем. О волосе не думай, я всё сделаю сам.
"Не доверяет," — мелькнуло у меня в голове, и мне стало обидно. Ведь я никогда его не обманывала! Ни разу! Даже когда это было очень необходимо. А он всё продолжает ставить меня на один уровень со здешними прохвостами, у которых ни стыда, ни совести.
Ибрагим прошёл к столу и сел за него, взяв какие-то бумаги, а я снова ушла на балкон и продолжила глядеть на сад, чтобы развеяться от мрачных мыслей о грядущем нечистом деле.

Глава 3

Остаток дня прошёл неприметно. Мы вернулись довольно рано, и меня услали мыть какой-то коридор, с чем я и провозилась до самого вечера. После ужина на меня нашло лиричное настроение. Решив перед сном погулять по дворцу, я вышла из комнаты и отправилась бродить по коридорам. Масляные лампы, висевшие по стенам, тускло освещали дорогу, отбрасывая мелкие тени от неровностей в камнях. Не знаю, почему, но меня вдруг посетила мысль о доме. Я не была там почти месяц, и даже как-то успела немного забыть его. Меня приезжали навещать родители, младший брат и даже бабушка, но они не могли привести с собой мои картины, развешанные по стенам (я довольно неплохо умела рисовать), бумажную жар-птицу, которую я когда-то сделала на технологии ещё в начальных классах и затем повесила под люстру. Не мог ко мне приехать и кот Гоша, серенький вислоухий шотландец, взятый нами с улицы, который так любил, когда ему чесали шейку, и горшки с цветами, которые мы с мамой берегли как зеницу ока: орхидею, фиалку, кактус опунция, привезённый нами из Крыма, молочай, который мы нашли на мусорке. Скучала я и по тому особенному запаху, который чувствовал каждый, заходя с улицы в прихожую. Я не знала, из чего он состоял, и никогда не думала, приятным он был или нет. Он просто был, и я не могла представить наш дом без него.
Неожиданно я заметила впереди выход куда-то. Подойдя ближе, я увидела каменный балкон, похожий на тот, что был в кабинете Ибрагима в топкапы, только этот был больше. Ступив на него, я глянула вперёд, и глазам моим открылось необыкновенное зрелище. Прямо передо мной было огромное чёрное небо, необъятный, могучий космос. Мириады звёзд сияли в вышине, и мне отчётливо казалось, что стоит лишь вникнуть в их тайную грамоту, как мне откроются невиданные горизонты знаний о нашей гигантской, великой вселенной. Мне чудилось, что стоит лишь чуточку прищурить глаза, и я увижу какой-нибудь незнакомый мир, скрытый там, вдали, за этими звёздными просторами.
Я облокотилась о перила. Неизмеримая бездна надо мной завораживала. Казалось, что вот-вот я оторвусь от земли и полечу туда, ввысь, навстречу солнцу и звёздам. Но мне не было страшно, наоборот — я всей душой желала утонуть в этой бесконечности, стать частью этой могучей и такой манящей силы, раствориться в этом чёрном море. Наверное, похожее чувство я испытывала, глядя в такие же тёмные, как и это небо, глаза Ибрагима...
Неожиданно мне на ум пришли строки из стихотворения Николая Рубцова "Звезда полей", которое мне всегда очень нравилось.
— Звезда полей во мгле заледенелой,
Остановившись, смотрит в полынью.
Уж на часах двенадцать прозвенело,
И сон окутал родину мою...
Звезда полей! В минуты потрясений
Я вспоминал, как тихо за холмом
Она горит над золотом осенним,
Она горит над зимним серебром...
Звезда полей горит, не угасая,
Для всех тревожных жителей земли,
Своим лучом приветливым касаясь
Всех городов, поднявшихся вдали.
Но только здесь, во мгле заледенелой,
Она восходит ярче и полней,
И счастлив я, пока на свете белом
Горит, горит звезда моих полей...
Внезапно рядом со мной послышались шаги, и я едва не дёрнулась от неожиданности и испуга, как будто меня застали за чем-то непристойным. Обернувшись, я так и замерла, не в силах шевельнуться. Передо мной стоял Ибрагим, держа в руках скрипку. На его лице почти не было привычной холодности, он смотрел мягко, даже как будто немного мечтательно.
— Это русское стихотворение? — спросил он меня, проходя ближе к ограде и устремляя взор вдаль.
— Да, — смущённо ответила я. — Называется "Звезда полей".
— Переведи мне его, — велел паша, всё так же не глядя на меня.
Он говорил спокойно, безмятежно, в его голосе не было привычной властности.
Я стала переводить стихотворение. Очень сложно было переформировать наши предложения в турецкий порядок слов, и мне казалось, что получилось не так красиво, но, кажется, Ибрагиму понравилось. Он выслушал меня внимательно, задумчиво глядя куда-то в звёздное небо, и в его выразительных тёмных глазах плескалась такая же чёрная бездна, как и в возвышающимся перед ним космическом пространстве.
— Мне очень нравится это стихотворение, — сказала я затем. — Я вообще люблю литературу, хоть и сама никогда ничего не писала. Зато я люблю рисовать.
— Ты умеешь рисовать? — удивился паша.
— Да, у меня довольно хорошо получается. Хотите, я могу вам показать, — предложила я. Глаза мои заблестели. — Только дайте мне бумагу и краски или хотя бы карандаш.
— Здесь у меня красок нет. Завтра поедем в топкапы, там при дворе есть художественная мастерская, там и возьмём, и ты обязательно что-нибудь нарисуешь.
— А вы, я знаю, на скрипке играете. Я слышала, — сказала я, вспомнив тот волнительный момент: ночь, дворец, паша, скрипка и мои отчаянные мысли о побеге.
Ибрагим, словно вспомнив об инструменте, поднёс его к груди и принялся медленно водить смычком по струнах. Из скрипки потекла чарующая, восхитительная музыка. Мелодия была той же самой, что я слышала в ночь перед побегом. Наверное, это была его любимая композиция. Облокотившись о камень балкона и положив голову на ладонь, я задумчиво глядела на лицо этого странного человека, которое в этот миг стало таким прекрасным. Его тёмные глаза светились вдохновением, лицо было залито молочным лунным светом, из-за чего он казался призраком, чудесным ангелом, сошедшим с небес и теперь разливающим по миру божественные звуки. А прямо за ним высилось чёрное бесконечное небо, и мне казалось, что вместе с этой чу;дной мелодией я сама уношусь куда-то вдаль, в эти бескрайние космические просторы.
Я не знаю, сколько прошло минут или часов. Время как будто замерло, весь мир остановился, и во всей вселенной существовали лишь я, Ибрагим, небо и эта волшебная музыка, которой не было конца. Наконец, он опустил инструмент. Звуки прекратились, но я ещё какое-то время стояла, зачарованная, не в силах сдвинуться с места.
— Красивая мелодия, — сказала я.
— Это была любимая мелодия моей матери. Она всегда напоминает мне о ней.
— Ваша мать тоже играла на скрипке?
— Да, это она научила меня этому. А эта скрипка — единственное, что осталось у меня в память о ней.
— А где она сейчас? — спросила я, заранее предчувствуя ответ.
— Её больше нет, — ответил паша, и впервые за весь вечер в голосе его послышалась твёрдость.
— Я уверена, каждый раз, когда вы играете, она смотрит на вас с небес и улыбается, — тихо молвила я.
Мы помолчали.
— А моя мама жива, но она сейчас так далеко, что не знаю, увижу ли я её когда-нибудь вновь.
Ибрагим посмотрел на меня.
— Она сейчас в России? — спросил он.
— Да... Но даже если я туда приеду, я всё равно её там не найду, — загадочно проговорила я.
— Это как? — не понял паша. Было видно, что моя откровенность его обрадовала, и он был намерен ею воспользоваться.
— Если я скажу, вы не поверите, — грустно ответила я, кладя голову на ладони, лежавшие на каменной ограде.
Ибрагим молча глядел на меня.
— Я попала сюда из будущего, — сказала я вдруг, сама не зная, зачем.
Воцарилось молчание. От такой тишины мне стало неловко, и я с тревогой взглянула на пашу. Тот с непроницаемым видом смотрел на меня, и по его лицу трудно было понять, о чём он думает. Я снова отвернулась. Воздух ощутимо холодел. Я не знала, сколько сейчас времени, но чувствовала, что уже очень много. А ведь завтра мне ещё ехать в топкапы, отдавать волос, узнавать о заклятии...
— Я, наверное, пойду, поздно уже, — сказала я, в последний раз взглядывая на Ибрагима.
Тот ничего не ответил, и я, поклонившись, ушла с балкона. И только, добравшись до постели, я поняла, как же сильно я устала. Без чувств рухнув на подушку, я закрыла глаза и мгновенно уснула.
Утром сразу после завтрака мы вместе с пашой отправились в топкапы. Там он дал мне коротенький тёмный волосок, и я отправилась к покоям Хюррем. Постучав и дождавшись приглашения войти, я ступила за порог и увидела султаншу, стоявшую у окна.
— Хюррем Султан, я принесла волос, — я протянула ей маленький волосок.
Девушка молча подошла, взяла его и бросила в стакан с водой, стоявший тут же на низеньком столике, а затем вперилась в него взглядом своих голубых глаз. Ничего не происходило. Волос не менял цвет, и вода не мутнела от отходящей краски. Хюррем улыбнулась и возбуждённо поглядела на меня.
— Молодец! На этот раз ты справилась, — она, не переставая светиться радостью, неторопливо сделала несколько шагов в мою сторону. — А насчёт заклятия, тут нет ничего особенного. Просто перед тем, как отдать книгу, я внимательно перечитала все рецепты, и у меня в голове остались некоторые из них, вот и всё, — произнесла она, как мне показалось, чересчур самодовольно для такого простого ответа, но я не стала на этом зацикливаться, а лишь мысленно хлопнула себя по лбу.
Ну конечно! Ведь все рецепты состояли всего из нескольких действий, такие нетрудно запомнить. Не стоило мне думать, что, уничтожив книгу, я навсегда избавила этот мир от её действия. Кто знает, может, и у Ибрагима успели отложиться какие-нибудь из этих обрядов.
— Я поняла... — проговорила я, вернувшись к реальности.
И я уже хотела было откланяться и выйти, как вдруг меня осенила мысль.
— Разрешите задать вам ещё один вопрос? — неуверенно спросила я.
— Какой?
— Что такого вам сделал Ибрагим-паша, что вам так настойчиво хочется его уничтожить?
Сказав это, я тут же замерла, с тревогой ожидая реакции Хюррем, и мои опасения оказались ненапрасны. Девушка гневно сжала губы, взгляд её похолодел. Мне казалось, она способна испепелить меня своим взором.
— Не смей спрашивать меня об этом! — проскрежетала она. — Мои отношения с Ибрагимом тебя совершенно не касаются.
На секунду я смешалась от её грозного тона и уже хотела было ретироваться, но любопыство взяло верх над страхом.
— Как же не касаются, — возразила я, — когда я только и делаю, что участвую в ваших тёмных разборках? Может, вы мне расскажете, в чём дело, чтобы я хотя бы имела представление, на чьей стороне правда?
Пару секунд султанша, нахмурившись, молча сверлила меня взглядом.
— Ибрагим-паша — очень жестокий человек, — сказала она наконец. — Он моими же руками убил того, кто был мне очень дорог. Я никогда не прощу ему этого.
— Как это — вашими руками? — не поняла я.
— Он загнал меня в угол и велел выбирать, кто погибнет: я или он. Дал мне в руки отравленный рахат-лукум, а сам вышел из комнаты. Тот человек принял удар на себя. Он погиб, а я осталась жива.
Я с трудом перевела дыхание. Так вот в чём разгадка этой бешеной ненависти султанши к Ибрагиму! Теперь я её понимала, пусть и не оправдывала: отвечать убийством на убийство — психология зверя, а не человека.
— Понятно... Спасибо вам!
И, поклонившись, я вышла из комнаты.
Нельзя сказать, чтобы услышанное сильно меня шокировало: я предвидела нечто подобное. Ибрагим-паша, конечно же, не ангел. Я догадывалась, что по его вине погибло немало человек, и далеко не все из них заслуживали смерти, но слышать такое всё равно было больно. Хотя... Я ведь не спросила у Хюррем, за что он так поступил с ней. Возможно, и она сама успела перед этим ему насолить...
В таких мыслях я добралась до кабинета паши. К моему удивлению, Ибрагим был у себя. Сидя за столом, он что-то читал, а, заметив меня, поднял глаза и выжидающе поглядел мне в лицо.
Поклонившись, я кратко поведала об ответе Хюррем на интересовавший его вопрос. Паша с нечитаемым выражением посмотрел куда-то в сторону. Лицо его стало мрачно. Не говоря ни слова, он поднялся и вышел из комнаты. Проводив его взглядом, я ушла на балкон и в который раз стала смотреть на сад. На душе у меня было неспокойно. Я была уверена, что Ибрагим не станет мириться с тем, что его жизнь теперь зависит от прихоти Хюррем, и она в любой момент с большой долей вероятности может с ним покончить. Действительно, до сих пор пашу спасало лишь чудо, и вечно так продолжаться не может. Если не вырвать из памяти Хюррем эти страшные знания, то Ибрагима можно будет считать покойником. Что же придпримет паша? Если бы дело происходило в каком-нибудь фэнтези, самым логичным было бы стереть султанше память, но здесь, разумеется это не представлялось возможным.
Прошло где-то четверть часа, прежде чем Ибрагим вернулся к себе в кабинет. Вид у него был предельно сосредоточен. Выйдя на середину комнаты, паша остановился и остекленелым взглядом посмотрел на стену. Затем, прикрыв глаза и вновь открыв их, он, кажется, немного расслабился и обернулся ко мне.
— Пойдём в художественную мастерскую, — сказал он и, не дожидаясь ответа, снова двинулся к выходу.
Я направилась следом. Пройдя по пустынным коридорам и миновав лестницу, мы вышли во двор и пошли по каменной дорожке между зелёных газонов и клумб, а затем очутились в роскошнном дворцовом саду, напоминавшем благоустроенный лесок. Я всегда любила природу, поэтому с радостью пользовалась возможностью приобщиться к ней хотя бы на несколько минут.
Вскоре сад кончился, и нам на глаза стали попадаться разные технические строения неизвестных мне предназначений. Мы шли довольно долго, прежде чем паша подвёл меня к красивому каменному зданию с покатой крышей. Уверенно распахнув дверь, Ибрагим ступил на порог, и я последовала за ним. Мы оказались в довольно просторном помещении с жёлто-оранжевыми стенами и белым полом, выложенным каменными плитами. У стен рядами стояли столики из тёмного дерева, за которыми сидели люди в одинаковых белых чалмах и занимались какой-то ручной работой. Заметив нас, они мигом отвлеклись и почтительно склонили головы.
— Слушайте внимательно, — внушительно сказал паша, выйдя на середину комнаты. — Эту девушку я оставляю на ваше попечение. Дайте ей бумагу, кисти и краски и отведите ей место для рисования. Я вернусь за ней через несколько часов.
Присутствующие переглянулись, и некоторые из них пробормотали что-то вроде "слушаемся", "как прикажете, паша", и Ибрагим, ещё с секунду посмотрев на них, покинул помещение.
После его ухода один из художников в тёмно-синем кафтане и со светло-рыжей щетиной встал и, бросив на меня не слишком дружелюбный взгляд, направился к стоявшему неподалёку стеллажу. Оттуда он извлёк деревянную доску с красками, несколько кистей разной величины и стопку плотной бумаги.
— Ты как будешь рисовать — стоя за мольбертом или сидя за столом? — спросил он, выжидающе поглядев на меня.
— За столом, наверное, — ответила я, подумав.
Всё-таки мольберт был для меня слишком непривычен.
— Тогда садись вон туда, — художник указал на один из столиков в самом углу и протянул мне все принадлежности.
Взяв их, я отправилась на указанное место и, усевшись, стала думать, что бы мне нарисовать. Художники, всё это время не спускавшие с меня глаз, потихоньку начали возвращаться к работе, и мне стало свободнее. Смешав чёрную и белую краски, я обмакнула кисть в получившийся цвет и стала выводить на первом из листов очертания кошачьей головы. Я любила кошек и часто рисовала их самых разных пород и в самых разнообразных позах. Сейчас я хотела изобразить котёнка в типичной полосатой окраске с буквой "м" на лбу. Обрисовав контуры головы, я смешала синий цвет с белым и вывела большие круглые глаза. Затем, наведя нежно-розовый цвет, сделала треугольничек носа, а потом нарисовала два огромных белых уха с маленькими тёмными кисточками на концах. Дальше я пририсовала тоненькие усики и, наконец, спустившись вниз, принялась небрежными мазками вырисовывать маленькое тельце. Хвост я решила не делать, зато изобразила под котиком свежую зелёную травку, а справа вверху — большую красную бабочку. Удовлетворённо поглядев на получившуюся картинку, я отложила её в сторону и положила перед собой новый лист. Теперь я решила в лучших традициях высокого художественного искусства нарисовать какой-нибудь натюрморт и в конце концов остановила свой выбор на тарелке со фруктами. Старательно принявшись за дело, я аккуратно вывела на бумаге белую тарелку, а затем изобразила налитое красное яблоко, фиолетовую гроздь винограда, жёлтую грушу и оранжевый мандарин. В конце, чтобы тарелка не сливалась с бумагой, я пририсовала вокруг неё коричневую поверхность стола. Рисунок был окончен. Полюбовавшись на него ещё с минуту, я отложила и его тоже и принялась за новый. Всего я успела нарисовать пять картин: котёнка, фрукты, вазу с цветами, ёжика и рыбку в аквариуме. Дальше я начала было рисовать чёрный космос со звёздами и планетами, но тут пришёл Ибрагим.
— Ну как? Получилось что-нибудь? — спросил он, подходя.
Я указала ему на рисунки, разложенные на столе. С искренним интересом рассмотрев их, паша слегка улыбнулся какой-то странной мягкой полуулыбкой, которую до этого я у него не встречала.
— Красиво, — проговорил он, взяв один рисунок и подняв его перед собой. — Ты что, так любишь животных рисовать?
— Да, — призналась я. — Я вообще люблю животных. Но ещё больше мне нравится рисовать людей. Только по памяти я не могу, мне нужно, чтоб было, с кого срисовывать.
Ибрагим, положив рисунок на место, взял другой и осторожно провёл рукой по засохшей краске.
— Если так, можешь нарисовать меня, — предложил он, не глядя на меня. — Я с удовольствием могу попозировать.
— Правда? — глаза мои загорелись радостью. — Я буду вам очень благодарна!
— Тогда сегодня же и приступим. Бери краски и идём к карете.
Я осторожно собрала все свои рисунки и принадлежности для рисования, после чего направилась вслед за пашой к поджидавшему нас экипажу.

Глава 4

Поездка домой прошла без приключений. Выйдя из кареты, мы с Ибрагимом направились к дворцу.
— Давай прямо здесь, — сказал паша, когда мы вошли в самый первый зал. — За этим столом тебе удобно будет?
— Да, паша.
— Тогда начинай.
Я разложила все свои принадлежности, положила перед собой чистый лист, а затем подняла глаза на Ибрагима.
— Мне сесть? — спросил тот, поймав мой взгляд.
— Да, лучше сядьте. Мне удобнее, когда на одном уровне.
Паша выдвинул стул и сел лицом ко мне по другую сторону стола. Я неуверенно взяла кисть и потянулась к краскам. Меня обуревали смешанные чувства. С одной стороны, я была счастлива, что мне выпала возможность нарисовать человека, который так глубоко запал в моё сердце, с другой же — я очень боялась не оправдать его надежд и разочаровать его результатом. Однако когда моя кисть впервые коснулась бумаги, все мои страхи развеялись, как дым, и я всей душой отдалась любимому делу. Рисовать Ибрагима оказалось очень увлекательно. Он обладал интересной, бросающейся в глаза внешностью, так что я получала профессиональное удовольствие, перенося на бумагу его красивые черты. Было невероятно волнительно так внимательно и подолгу глядеть на лицо этого человека, схватывать каждую чёрточку, каждый сантиметр его лица. Если до этого дня мне казалось, что я и так уже знаю весь его облик как свой собственный, то теперь выяснилось, что существовало бесчисленное множество мелких деталей, которые у меня просто не было времени разглядеть. И вот теперь я разглядывала и разглядывала, а он всё смотрел мне прямо в лицо своими тёмными и прекрасными глазами, которые в тот момент выражали лишь спокойствие и умиротворение.
Я работала несколько часов, и вот, наконец, момент настал. Опустив взгляд на бумагу, я поняла, что дорисовывать мне уже нечего. Замерев с кисточкой в руках, я стала мысленно оценивать результат. Поистине, это была одна из лучших моих работ. Мне и раньше доводилось рисовать людей, и у меня довольно хорошо это получалось, но то были самые обыкновенные рисунки, а сейчас передо мной лежал настоящий оттиск с души человека, каким я его себе представляла. Я смогла уместить на бумагу весь тот образ, который вот уже несколько недель не давал мне покоя, который снился мне по ночам, к которому я тянулась, как цветок к солнцу, который я любила без памяти.
— Ты закончила? — вырвал меня из раздумий голос Ибрагима.
— Да, паша, — сказала я, с некоторой тревогой взглядывая на моего натурщика.
Мне-то портрет понравился, а вот понравится ли ему? Вдруг окажется, что то, каким я его изобразила, не соответствует его собственным представлениям о себе? Стараясь не поддаваться дурным мыслям, я встала и понесла рисунок паше. Тот протянул руку, взял листок и устремил на него взгляд. И в тот же миг его лицо словно сбросило с себя ледяную корку, глаза просветлели, губы тронула тёплая улыбка. Повернув голову, он посмотрел на меня с каким-то особенным выражением, которого прежде я у него не видела, и сердце моё расстаяло. Мне захотелось, как в тот раз, броситься ему на шею, и плакать, и смеяться, и клясться ему в вечной верности и любви...
— Диана, — тихо проговорил Ибрагим. — Моя богиня Диана...
И он вдруг приблизился ко мне вплотную, обхватил ладонями мою голову и прижался своими губами к моим. Я опешила. Всё произошло так неожиданно, что я почти испугалась, вот только у меня не возникло и мысли отстраниться. Я была словно в бреду. Повинуясь безотчётному желанию, я обвила руками шею паши и раскрыла рот. И в тот же миг он накрыл своими жаркими губами мою нижнюю губу, потом верхнюю и принялся обхватывать и покусывать их поочерёдно, скользя по ним мягким горячим языком, а я, уже совсем потеряв связь с реальностью, прикрыв глаза, отвечала ему тем же. В то мгновение весь мир перестал для меня существовать, и вся вселенная сошлась на пьянящем вкусе чужих губ, которые жадно, ненасытно целовались с моими. Я зарывалась руками в его волосы, скользила ими по шее и спине, а он крепко держал мою голову, словно боясь, что я исчезну из его объятий и навсегда унесусь куда-то далеко.
Наверное, мы простояли так лишь несколько минут, но по моим ощущениям прошла вечность. Наконец, мы оторвались друг от друга и поглядели друг другу в глаза. В тёмных зрачках паши бушевал настоящий водоворот страсти, и то же самое сейчас творилось в моей душе. Я готова была раствориться в этом человеке, утонуть в его глазах, сгореть в его горячем дыхании. В его объятиях даже смерть казалась мне сладкой наградой.
Наконец, Ибрагим отвёл от меня глаза и бросил взгляд на рисунок, лежавший на столе.
— Это самый замечательный портрет, который я видел в своей жизни, — прошептал он, вновь беря в руки листок.
Губы мои тронула счастливая улыбка.
— Как я рада, что вам понравилось, — промолвила я, тоже взглядывая на рисунок.
— Я обязательно куплю рамку и поставлю его в своём кабинете.
— А это разве не опасно? — испугалась я. — Я слышала, в Османской имерии запрещены портреты.
— Никто не узнает, — заверил меня паша.
— А Хюррем Султан? Она всё что угодно может разнюхать, она же вас ненавидит!
— О Хюррем Султан можешь больше не беспокоиться. После сегодняшнего ужина она уже никогда не сможет нас потревожить.
Я остолбенела, шокированно уставившись на Ибрагима.
— Вы собираетесь её отравить? — спросила я едва слышно.
Он пристально поглядел мне в лицо, и я поняла, что не ошиблась. Мне стало не по себе.
— Паша... — взволнованно проговорила я. — Зачем вы так? Она не заслужила такого...
В лице паши мелькнула злоба.
— Не надо её защищать, — раздражённо проговорил он. — Не тебе судить о наших отношениях.
— Вы и так уже ей навредили, убив близкого ей человека, теперь хотите и её убить?
На лице Ибрагима отразилось удивление.
— Откуда ты знаешь? — спросил он, внимательно поглядев на меня.
— Мне Хюррем рассказала.
Паша резко выдохнул.
— Не надо её слушать, — злобно процедил он. — Знала бы ты, сколько она сама мне всего сделала.
— А что она вам сделала? — не удержалась я от вопроса, но паша метнул на меня такой гневный взгляд, что я замолчала.
— Я, наверное, пойду, — промолвила я затем, не желая продолжать этот неприятный разговор.
Ибрагим кивнул, и я, поклонившись, направилась вон из зала. На душе у меня было нехорошо. Перспектива пережить смерть знакомого мне человека меня угнетала. Хотя чего я ждала... Конечно, паша не мог оставить девушку в живых, ведь это значило бы постоянно ходить под дулом пистолета, не зная даже, когда противнику придёт мысль выстрелить и как именно это произойдёт. Полученные знания делали её настоящей ведьмой.
Идя по коридору, я неожиданно наткнулась на индианку, мывшую пол.
— Ишани!
— О, Диана! — она выпрямилась, весело блеснув чёрными глазами. — Опять ты куда-то исчезла вместе с пашой! В гареме уже поговаривают, что между вами что-то есть.
Я смутилась, возможно, даже покраснела и потому скорее начала делиться своими новостями. Я подробно рассказала девушке про очередную болезнь паши, разговор с Хюррем и последующее решение Ибрагима.
— Неужели ничего нельзя сделать? — взволнованно спросила я, заглядывая ей в глаза. — Может, можно как-то её предупредить?
— Как же ты предупредишь, если нас даже в сад не выпустят? — резонно заметила Ишани.
— Ну, может, письмо ей отправить?
— А где ты листок с пером и чернилами возьмёшь? Да и потом, как отправлять? Голубей у нас нет.
Я грустно вздохнула.
— Хотя постой, — девушка замерла, словно осенённая внезапной идеей. — Нигяр-калфа! Она верная союзница Хюррем Султан, об этом все знают. Можно попросить её сходить в топкапы и предупредить Хюррем. Ей разрешается выходить из дворца.
Глаза мои загорелись.
— Ишани! — я радостно обняла индианку и чуть не расцеловала. — Спасибо тебе за мысль!
— Да ладно, ладно, — заулыбалась та. — Пойдём, я тебя отведу к её комнате.
Мы отправились вперёд по коридорам. Сердце у меня возбуждённо постукивало. Хоть бы всё удалось! Хоть бы у нас получилось предупредить Хюррем о грозящей опасности! Наконец, индианка остановилась у неприметной деревянной двери и постучала.
— Да, — послышался изнутри голос калфы.
Ишани распахнула дверь, и мы ступили за порог, оказавшись в небольшой комнате с уже привычными мне жёлто-оранжевыми обоями, диваном и несколькими шкафами. Хозяйка помещения сидела на тахте и при свете свечи зашивала какое-то платье. Оторвавшись от работы, она с удивлением поглядела на нас.
— Нигяр-калфа, — обратилась к ней Ишани, — Диане стало известно, что сегодня за ужином Хюррем Султан собираются отравить. Не могли бы вы сходить и предупредить её об этом?
Удивление на лице девушки ещё усилилось.
— Отравить? С чего вы это взяли?
Ишани поглядела на меня, как бы спрашивая, можно ли сообщать подробности. Ведь Нигяр могла побояться пойти против воли паши.
— Это абсолютно точная информация, — сказала я. — Посудите сами, зачем нам лгать?
— Я ничего не буду делать, пока не услышу подробностей, — твёрдо заявила калфа.
Я вздохнула.
— Я узнала это от паши, — сказала я. — Он сам признался, что собирается это сделать.
— Паша? — девушка изумилась ещё сильнее. — Но зачем он сказал это тебе?
Ну вот. Ишани по своей простоте не стала задаваться вопросом, с чего это вдруг Ибрагим решил поделиться со мной своими планами, а Нигяр-калфа оказалась умнее. Как же мне отвечать? Недолго думая, я передала наш разговор, который состоялся после поцелуя, надеясь на то, что удовлетворение от удачного портрета покажется калфе достаточным объяснением неожиданной откровенности паши. Кажется, это сработало. На лице Нигяр ясно обозначилась тревога.
— Как же так... Я такого от паши не ожидала... — пробормотала она. — Идите к себе, — решительно обратилась она к нам. — Я поговорю с Хюррем.
— Спасибо вам! — я радостно улыбнулась и, ещё с секунду поглядев на калфу, развернулась к выходу.
Оказавшись снаружи, Ишани отправилась домывать пол, а я медленно побрела в сторону людской. На душе у меня было неспокойно. В голове без конца крутились мысли обо всё произошедшем. Как отнесётся Хюррем к нашему сообщению? Поверит ли? Или решит, что это — часть какого-то коварного плана? Не меньше меня пугала и вероятность того, что обо всём этом станет известно паше. Хюррем вполне могла выпытать у Нигяр-калфы, откуда та узнала о грядущем покушении, а потом выболтать всё Ибрагиму, и тогда уже никакие портреты не спасут меня от его гнева. Но больше всего меня угнетала мысль о том, что, не добившись успеха в первый раз, паша обязательно попробует снова и, уж конечно, больше никогда не станет ничего мне рассказывать. Может, и не стоило мне вмешиваться? Я стала свидетелем настоящей битвы титанов, и всякая попытка разнять их равнялась самоубийству и была заранее обречена на провал. Они ни за что не успокоятся, пока один из них не будет повержен.
В таких мыслях прошёл вечер. Уже ложась спать, я подумала было, что нужно бы сходить к калфе, чтобы узнать, как прошёл разговор с Хюррем, но побоялась её потревожить и решила оставить все выяснения до завтрашнего дня.
Утром сразу после завтрака в людскую вошла Нигяр. Я горящими от нетерпения глазами уставилась на её по обыкновению спокойное лицо, гадая какие вести она сегодня мне принесёт.
— Я сообщила Хюррем, — тихо проговорила девушка, подойдя ко мне. — Она обещала быть осторожной.
Я облегчённо выдохнула. Кажется, мне удалось предотвратить катастрофу.
— Вы не говорили ей про меня? — с тревогой задала я мучивший меня вопрос.
— Упаси Аллах! Конечно, нет. Я даже не сказала, кто именно готовил покушение. Но кажется, она поняла. Боюсь, она может ненароком нас выдать. Хюррем не упустит возможности высказать паше обо всём произошедшем, а тот легко сложит два и два и догадается, кто предатель.
Сердце у меня замерло. Неужели Ибрагиму действительно станет всё известно? Что мне тогда делать? Только-только между нами начала устанавливаться близость, а этот досадный случай мог всё испортить. Паша никогда не простит, что я сорвала его планы.
— Ладно. Что уж теперь говорить. Иди-ка помоги Джамилю-аге, — велела калфа.
— Слушаюсь, — я поклонилась и направилась прочь из комнаты.
Душу мою терзала тревога. Старательно нарезая овощи, я вновь и вновь размышляла о грядущей опасности и о том, как из неё выпутаться, но так ничего и не придумала. Прошла, кажется, целая вечность, прежде чем я заметила в толпе поваров пробирающегося ко мне стражника.
— Ибрагим-паша хочет тебя видеть, — сообщил он, подойдя ближе.
Меня словно холодной водой окатили. Ну вот, настал момент х. Теперь мне придётся на своей шкуре узнать, какие бывают последствия у добрых дел. Не помня себя от страха, я молча направилась вслед за стражником. Тот привёл меня к кабинету Ибрагима и отправился восвояси, а я робко ступила на порог.
— Паша, вы меня звали? — едва выговорила я дрожащим от волнения голосом, затравленно взглядывая на хозяина комнаты.
Тот оторвался от бумаг и какое-то время молча глядел на меня своими тёмными глазами, затем поднялся и, сложив сзади руки, подошёл ко мне.
— Диана-хатун, — проговорил он обманчиво-спокойно, слегка склонив голову набок и не отрывая от меня пристального взгляда, — сколько раз за эти несколько дней, что ты провела во дворце, ты испытывала моё терпение?
Я молчала, испуганно глядя на Ибрагима.
— Не кажется ли тебе, что этих разов набралось уже слишком много? — продолжал тот.
— Паша, — пролепетала я едва слышно, сама не зная, что собираюсь сказать.
— Молчи! — внезапно крикнул тот так резко и громко, что я вздрогнула. Лицо его перекосилось от злобы. — Что ты себе позволяешь? Как ты только посмела пойти против моей воли, предать меня? Отвечай!
— Я, — голос мой дрогнул, — не хотела вас предавать, честно. Но я не могла допустить, чтобы её убили. Я бы никогда себе этого не простила, — в глазах моих показались слёзы. — Паша, я люблю вас больше жизни, я жизнь готова за вас отдать, но я никогда не смогу допустить, чтобы по чьей бы то ни было вине погиб живой человек, даже если это во имя безопасности того, кого я люблю.
Я замолчала, с тревогой глядя на Ибрагима. Тот с нечитаемым выражением смотрел на меня. Наконец, он отвёл взгляд, и я опустила глаза.
— Ты свободна, — проговорил он, не двигаясь с места и пристально глядя в какую-то точку на стене.
Сердце моё радостно подпрыгнуло. Неужели всё закончилось так быстро? Всё ещё боясь, что паша передумает, я торопливо поклонилась и выскользнула за порог. Но тут же на меня навалилась усталость. Мне было невыносимо горько, что наши отношения с Ибрагимом, едва выравнявшиеся после того злополучного случая со свёртком, опять опасно накалились. Вдруг теперь он никогда не захочет меня видеть? Или вообще отошлёт куда-нибудь? Как я смогу жить без него, особенно теперь, после всего, что между нами было? Полностью утонув в этих горьких мыслях, я и сама не заметила, как дошла до кухни.
— Диана-хатун, ты здорова ли? — с тревогой спросил Джамиль-ага, встретившийся у меня на пути.
— Да, — едва заметно кивнула я, — всё хорошо.
— Ну смотри. Иди-ка тогда нарежь вон той баранины.
Я понуро направилась в указанном направлению и, взяв мясо и нож, погрузилась в работу. Мои руки на автомате делали всё, что требовалось, а мысли витали где-то далеко. Всё-таки плохо, что я вернулась в это время и в этот проклятый дворец. И влюбилась я совсем не в того, в кого следовало. Ибрагим идеально вписывался в этот грязный мирок, полный коварных интриг и кровавых заговоров, для меня же это всё было чуждо и дико. Никогда я не пойму, как можно ради собственной безопасности убить другого человека. Это ведь так низко! Но здесь подобное являлось нормой жизни. Здесь убивали даже и для более мелких целей. Мы с пашой существовали в разных плоскостях, так что чувства наши были заранее обречены на провал.
Я провозилась до самого вечера и, вконец измочаленная печальными раздумьями, поплелась в людскую ужинать. Ишани, как всегда, встретила меня выжидающим взглядом, и мне ничего не оставалось, кроме как рассказать ей про наш разговор с пашой.
— И что, вот так вот взял и отпустил? — удивлённо протянула девушка. — Странный он какой-то.
Я заволновалась. Вдруг она что-нибудь заподозрит о наших чувствах?
— Что же ты такая нерадостная? — с ещё бо;льшим удивлением спросила индианка, внимательно глядя на меня. — Так легко отделалась и сидит какая-то грустная.
Я молчала, не зная, что отвечать.
— Пойду спать, наверное, — проговорила я затем. — Что-то есть не хочется.
И, сопровождаемая изумлённым взглядом подруги, я поднялась и уже хотела было направиться к постели, как вдруг меня окликнули.
— Диана-хатун!
Я оглянулась. В пяти шагах от меня стоял стражник.
— Ибрагим-паша тебя зовёт.
Я опешила, не зная, радоваться или горевать. Зачем я ему понадобилась? Решил получше меня наказать? Но даже если это было так, одна мысль о том, что я снова увижу его лицо, наполняло мою душу радостным возбуждением. Я направилась следом за стражником к кабинету паши. С волнением ступив на порог, я поклонилась. Ибрагим сидел на тахте и смотрел на меня.
— Подойди ближе, — велел он, сделав знак рукой.
Я с опаской подчинилась.
— Садись, — он указал на место рядом с собой.
В полной растерянности я присела на краешек дивана и выжидающе посмотрела на пашу. Тот всё так же внимательно меня разглядывал.
— Расскажи мне о себе, — внезапно велел Ибрагим. — Кто твои родители? Как они тебя воспитывали?
Я опешила. Вот уж чего я точно не ожидала, так это того, что паше захочется начать вести со мной разговоры по душам. С одной стороны, его миролюбивый настрой меня обрадовал, но с другой — необходимость снова выкручиваться привычно затуманила душу тревогой.
— Как я уже говорила, мой папа работает врачом, — осторожно произнесла я, не глядя на собеседника. — Поэтому он человек чёткий, цепкий, но в то же время спокойный и добрый. Мама моя очень мечтательная, любит читать. В детстве она читала мне много книг и привила мне любовь к чтению.
— Смею предположить, твои родители очень милосердные люди? — проговорил паша, глядя в сторону.
— Да, паша, очень. Они всегда учили меня добру, любви к людям и всему живому. Мы с мамой забирали домой всех котят и щенков, которых находили на улице, и затем пристраивали их в добрые руки. А ещё она научила меня ухаживать за растениями. У нас дома есть несколько цветов. Это так здорово — питать их влагой, удобрениями, чтобы они цвели и радовались жизни. А папа учил нас с братом оказывать первую медицинскую помощь, чтобы, если я увижу, что кому-то плохо, я могла помочь. Так вот я помогла вам, когда вас поразило заклятие Хюррем.
Сказав это, я тут же испугалась, что напоминание о произошедшем поднимет в паше новую волну злобы, но этого не последовало. Ибрагим, не меняясь в лице, задумчиво глядел куда-то в пространство.
— Ты удивительная девушка, Диана, — проговорил он немного погодя, всё так же не глядя на меня. — Знала бы ты, как мне тебя не хватало.
Мне показалось, будто моё сердце сбросило с себя ледяную корку и затопилось волной горячей неги.
— Паша, — только и смогла выговорить я, глядя на него затуманенными от нежности глазами.
Он наконец перевёл на меня взор, в котором сквозило какое-то странное, затаённое чувство, и внезапно крепко прижал меня к груди своими сильными руками. Я вся обмякла, положив голову ему на плечо и прикрыв от наслаждения глаза. В тот момент я чувствовала себя как никогда защищённой от всех невзгод. Мне казалось, что здесь, в этих сладостных объятьях, я обрела и семью, и родину, и смысл всего своего существования. Ничего мне больше было не надо, кроме как чувствовать тепло его рук и ровное, мерное биение его сердца.
— Тео, — проговорил он вдруг, не разжимая объятий.
— Простите, что? — тихо молвила я, вырвавшись из плена томительной неги.
— Зови меня Тео.
Сквозь завесу пьянящей сладости в моём мозгу смутно зашевелилась мысль. Тео? Какой ещё Тео?
— Что это за имя? — недоумённо спросила я.
Ибрагим разомкнул руки и откинулся на спинку дивана, прикрыв глаза.
— Это моё настоящее имя, — произнёс он. — Так я назывался у себя на родине, там, на острове Парга.
Глаза мои расширились от изумления. Так он не турок?
— Как же вы попали сюда? — спросила я, с удивлением глядя на пашу.
— Меня захватили в рабство. Давно, мне тогда было лишь девять лет.
— И как вы получили свободу? — моему изумлению не было предела.
— Я и не получил её. Я до сих пор раб Повелителя.
Я замолчала, потрясённо глядя на Ибрагима. Этот гордый, властный, уверенный в себе человек, второе лицо в государстве после султана, оказывается, всего лишь раб? Я не могла в это поверить. Словно прочитав мои мысли, паша открыл глаза и, встретившись со мной взглядом, грустно усмехнулся. На лице его застыло непривычное для моего взора мечтательно-отстранённое выражение.
— Тео, — я понимала, что очень сильно рискую, но мне отчаянно требовалось поговорить об этом, — обещай, что ты больше не будешь пытаться убить Хюррем.
Я с некоторым испугом глядела на Ибрагима, страшась его реакции. Какое-то время паша молча глядел прямо перед собой, затем слегка усмехнулся.
— Теперь в этом нет никакой нужды, — проговорил он наконец и, поймав мой удивлённый взгляд, продолжил. — Она сказала, что ещё до моего покушения подкупила одну из девушек, велев той использовать против меня одно из заклятий в случае её смерти. Чтобы обезопасить себя, мне теперь придётся уничтожить весь гарем.
Я молчала, потрясённо глядя на Ибрагима.
— Что же теперь делать? — выговорила я наконец.
Паша вздохнул.
— Завтра утром я поеду в топкапы, пойду к Повелителю, отдам ему печать и сложу с себя все полномочия. А затем куплю билет на корабль и отправлюсь к себе на родину.
Я слушала, не веря своим ушам.
— Это что, правда?
Ибрагим молча поглядел на меня. Прерывисто вздохнув, я прижалась к его груди, и он медленно провёл рукой по моей спине.

***

Мы стояли на палубе и смотрели на море. Могучее, бескрайнее, оно колыхалось и пенилось, катя тёмные валы и покачивая тяжёлое парусное судно. Этот корабль вёз нас в неизвестное мне место под названием Парга. Я не пытала себя, силясь понять, рада ли я тому, что неугомонная судьба вновь засунула меня в такой невообразимый переплёт, и после лечения вместо родного дома я теперь очутюсь в непонятном месте, которое могло таить немало сюрпризов. Я не знала, к счастью или к горю я вновь оказалась в этом времени, и не старалась этого понять.
Я положила голову на плечо Тео, и тот обнял меня за талию своими крепкими руками. Солёный ветер дул мне в лицо, холодные брызги окропляли одежду, и я всей душой отдавалась этим волнам, небу, крикам чаек и горячему солнечному диску, освещающему наш огромный, сложный, но такой прекрасный мир. Что бы ни случилось, мы всегда будем вместе, а это значит, что всё, что мне довелось пережить, было не зря, и счастье наконец-то постучалось в двери моего сердца.