Теплый Алексей

                Уже и не припомню кто заманил нас с Алексеем в тот далёкий околоток на меже Кировской области и Коми, но вдохновились мы завораживающим романтикой рассказом старшекурсника о потаённых в глухой тайге избушках, звериных тропах и яркими охотничьими историями без стеснения сдобренных небылицами, случившимися с ним в тех, казавшихся нам дремучих и нехоженых краях. С упоением рассказывая юнцам о затерянных где-то на севере области урочищах, он легко оперировал названиями рек и ручьёв на языке Коми, звучащих в ушах «зеленых» первокурсников совсем уж экзотично и таинственно.
Мы не скупясь наливали «старшему брату» по полной и жарили уже вторую сковороду картохи и в итоге, он «одарил» нас нарисованной по памяти картой – схемой маршрута, по которому можно было добраться до тех диких мест где «не таясь бродят лоси и медведи, куницы смело лезут в расставленные по логам капканы, глухари десятками токуют весной на моховых болотах, а рябчики прилетают прямо к порогу зимовья».

                Мы с Алексеем, объятые куражом, не стали откладывать в «долгий ящик» нашу «экспедицию», и собрав с «миру по нитке» весьма скудный походный инвентарь, (ибо своим на первом курсе ещё не успели обзавестись), а также скромный продуктовый набор, который удалось закупить на ходившие в то непростое время талоны -  в ближайшую пятницу после занятий решительно отправились на вокзал, где сели в не блиставший чистотой плацкартный вагон поезда, следовавшего в сторону Котласа. Нам необходимо было добраться до поселка Опарино, далее с пересадками до Чурсьи и от неё, как следовало из полученных в вышеупомянутый вечер инструкций, по узкоколейке, к началу нашего пешего маршрута – моста через реку Ула, берущую начало где-то в болотах под границей с Коми. Нам, окрылённых грядущими открытиями искателям приключений на свою «пятую точку», тогда ещё было невдомёк, что мы вступаем на опасный путь авантюризма.
       
                В Чурсью мы прибыли только к полудню следующего дня. Дождавшись «Кобры» - так у местных назывался мотовоз, тянувший за собой по узкоколейке крошечный вагончик и платформы - хлыстовозы, трудившийся на лесозаготовках, договорились с машинистом, пообещавшим «притормозить» на Уле. Кое как разместившись вместе с местными рабочими в тесном вагончике с печкой - буржуйкой, неторопливо потянулись в «морозную снежную даль». Нас с Алексеем совсем не радовали окрестности, простирающиеся по обе стороны УЖД, скажу больше - они ошеломили сплошными, на сколько видит глаз вырубами. Переглядываясь с другом, я полнился тревожными мыслями. Алексей тоже не внушал оптимизма. Его смуглое, с южными чертами лицо, не смотря на орлиный нос и волевой подбородок сейчас казалось бледным и являло растерянность, что меня еще больше озадачивало, ибо я привык видеть его пусть и слегка разгильдяйствующим персонажем, но всегда увлеченным и решительным.

                Мужики - работяги, одетые в латанную и замызганную униформу – стёганные фуфайки и ватники, в подшлемники, обутые в не разу не нюхавшие ваксы кирзачи, бесконечно дымя папиросами резались в «козла», о чем-то весело орали, не проявляя к нам с Алексеем интереса, «просветив» нас ещё на «перроне». Я коротал время прислушиваясь к их болтовне, тщетно пытаясь разобрать местный диалект, - мои уши вычленяли лишь густо вкрапленные в пьяненькие голоса матершинные словечки.

                Лёшка смотрелся нарядно в почти не надёванном офицерском бушлате и ушанке, в валенках на резиновом ходу – завидный по тем временам комплект, подаренный ему отцом перед Новым годом. В отличии от него, я отличался от местной публики лишь прыщавым возрастом, «щеголяя» в цвета хаки, отмеченной следами бытования стёганке, в таком же, как и у лесорубов подшлемнике, и чудовищного размера болотниках, в которые едва втиснул ноги, обмотанные портянками из «верблюжьего» одеяла. Думаю, нас приняли за чудаков - рыбаков, учитывая отсутствие ружей, а о том, что кто-то может забраться в их совершенно скучные заваленные снегом края с целью «путешествия», никому и в голову не могло прийти.

                Притормозив возле деревянного моста через не великую в своих берегах речушку, машинист дал короткий сигнал, наверное, прощаясь с нами. Мотовоз погудел «дрыгателем» далее, унося за собой сизый выхлоп солярки и гораздо уютный чем окружающая местность зеленый вагончик, с озабоченными трудовыми буднями мужиками, которые, разумеется, смотрели на нас как на отчаянных придурков.

                Световой день был всё ещё короток, и мы, сверившись с картой - схемой, вставив свои обувки в стремя лыж, не теряя времени почали топтать тропу вдоль правого берега Улы. По обеим её берегам виделась удручающая картина – кругом простирались сглаженные снегом сплошные лесосеки, лишь местами торчали чудом уцелевшие, зачастую накренившиеся над руслом речушки пихты и березки, да кое где виднелись жиденькие куртины недорубов и одиноко торчавшие семенники. Нетронутые бензопилами леса, если верить карте и обещаниям нашего, оставшегося в общаге старшего товарища, ждали нас за вторым притоком. Там же, где-то на берегу, пряталась избушка.

                Снега к концу зимы насыпало от души, а выпавший на кануне на нашу беду пухляк, закрыл хлам, оставшийся после лесозаготовок. По тому ходьба была совсем не спешная и выматывающая силы и нервы. Но несмотря на то, что изгибы Улы манили гладью заснеженного русла, местами чернеющие наледи остужали желание воспользоваться на первый взгляд легкой дорогой.
Через час пути наш боевой настрой улетучился и в нас всё меньше оставалось веры в то, что нам удастся засветло упереться во «второй» ручей, свернув по которому к истоку, наконец то открыть дверь в заветное зимовье.

                «Кто не рискует – тот не пьёт шампанское!» - решил Алексей – с опаской вышел на лёд Улы. Впереди, как более легкий, (как пошутил Алексей: «менее весомая историческая личность»), - шёл я, он следом -  чуть позади. Наш темп возрос, а путь стал увлекательней и казался более обнадеживающим. Появилось время оторвать взгляд от лыж, ранее то и дело цеплявшихся под рыхлым снегом за кусты и валежины, и созерцать берега реки.

                - Лёшик! – услышал я сзади тревожный крик напарника. Оглянувшись, я увидел, что моя лыжня, заполняясь речной водицей, чернеет траурными ленточками на белоснежной простыне русла. Не успел я сообразить, что происходит, как подо мной неприятно хрупнуло и снег стал оседать, тут же напитываясь водой. Ноги, казалось стали ватными и готовы были взлететь от лёгкого порыва ветра, но я не стал ждать этого и рванул к куртине ивняка на берегу, который, к счастью был рядом. После первых же шагов к лыжам прилипли неподъёмные снежные гири и я, выскочив из стремян уже ползком добрался до спасительной тверди. Алексей был уже на берегу и спешил ко мне, сбросив свои, также облипшие лыжи.

                Долго мы стучали и скребли по лыжам ножами и топориком, пытаясь очистить их от снега, моментально превратившегося на морозе в ледяные глыбы, но тщетно - полностью убрать его не получилось. Голицы стали тяжелыми и напрочь отказывались скользить, и не было времени развести костёр, чтобы сушить их. 

                По нашим прикидкам мы прошли лишь треть пути к избушке. Шансов добраться к ней до наступления темноты не осталось, к тому же были сомнения найдём ли мы её в темноте, а ночевать на нешуточном морозе под звёздами с нашей снарягой – надо было уж шибко в Бога верить! Я уже чувствовал, как моё одеяние покрывается пока ещё снаружи корочкой льда. Горько и погано было на душе от осознания бесславного завершения, так пафосно начавшегося мероприятия, но за пределами разума было остаться среди заснеженных делянок, с маленьким топориком в обиходе именуемым «смерть туриста».

                Я запомнил, что недалеко от моста, рядом с дорожной насыпью ютилась крошечная теплушка - бочонок и это была реальная возможность с комфортом скоротать ночь. На крайний случай никто не отменял возможность остановить мотовоз, на котором добраться до какого ни будь жилья. Решили вернуться.

                Нас окутывали враждебные сумерки, когда мы едва живые выползли к узкоколейке. Сбросив рюкзаки, до отупения обессилевшие упали на брошенные поперёк рельсов лыжи. Был соблазн развести костерок и ждать мотовоз прямо на пути, возле моста, но поблизости не видно было хоть что ни будь, что можно было использовать в качестве дров и маломальского укрытия от пронизывающего ветра. Я едва заставил себя встать и пойти к теплушке. Ещё сложнее было принудить сделать тоже самое Алексея. Мой тёзка, выглядел совсем раскисшим от усталости, и мне приходилось его постоянно подбадривать, а то и, мягко говоря, поругивать.

                В «бочке» казалось холоднее чем с наружи. Оконце было забито жестью, но маленькая печурка и пара лавок вдоль обшитых вагонкой стенок, создавали иллюзию уюта, насладиться которым пока не приходилось - ни в балке, ни в округе не нашлось ни дров, ни даже подходящего для разведения огня хвороста. Всё было укрыто толстым слоем снега, и только в сотне метрах растопырив обломанные ветви торчала береза, бросая длинную, казавшуюся фиолетовой тень на безжизненное, сверкающее под холодным светом восходящей луны снежное поле.

                Пробившись по пояс в пухляке к одинокому дереву, мы с Алексеем едва смогли надрать с нее пучок бересты и отколоть от звенящего на морозе ствола несколько щепок. Туристический топорик оказался совершенно не пригодным для экстремальных условий инструментом, отскакивал от мерзлой древесины, норовил вырваться из рук и утонуть в снегу, чем подтверждал своё зловещее прозвище. Вернувшись в «теплушку», мы попытались расплавить в котелке снег, хоть как то утолить жажду, но береста вскоре сгорела, а щепки даже не подумали тлеть, лишь покрылись дегтевой копотью. Нас окружал холод и темень, (мы забыли взять в дорогу свечи, а фонарик уже еле светился).

                Усталость обернулась изнеможением физическим, а точившая психику безысходность повисла над нами ухмыляющимся лунным диском, предвещавшим беду. Алексей продолжал надеяться на лесовозный состав, который обязательно, (в это и мне очень хотелось верить), должен нас подобрать и увезти из леденящего тело и сознание края, куда мы по своей глупости забрались.

                Пожевав мерзлого хлеба с такой же ливерной колбасой, мой напарник, выудив из рюкзака и напялив на себя ватники, подняв меховой ворот бушлата, завалился на лавку. «Так, а чо делать? - мотовоз мы услышим, успеем его тормознуть», - устало произнёс он и затих. Я, как безвольный телок, последовал его примеру - в чем был скрутился на леденящей лежанке. «Ну как хочешь, Лёха!», – я с обидой мысленно оппонировал напарнику, напрочь отказавшемуся идти искать подходящие дрова для печки, уже не в силах заставить самого себя сделать это.

                Возмущенный безволием Алексея, я гонял в голове глупые, ещё больше распалявшими мой гнев думки, как вдруг почувствовал, что он накрыл меня тяжелым бушлатом. Его забота была неожиданной и удивительной, я устыдился своим недобрым по отношению к другу мыслишкам, и дал себе слово, что обязательно извинюсь перед ним... утром. Меня окутало теплом и стало приятно на душе от осознания того, что у меня есть друг Алексей, и мне с ним легко и надёжно. «А как же он без бушлата?!, - зазвенела у меня в голове мысль, - он же замерзнет! Я попытался вылезти из-под давившего на меня невероятно тяжелого пусть и теплого покрывала и вдруг свалился с лавки, ударившись об пол!

                Открыв глаза, я увидел густой стылый мрак. Я едва мог шевелиться - тело было безвольное и казалось чужим. Вспомнился отец, который рассказывал мне историю, как чуть было не замерз в декабре 1941 в окопе на Макензеевых высотах, провалившись в сон от невероятной усталости и напряжения, не смотря на непрекращающийся артобстрел. Ему тогда пригрезилось, что, закопавшись в снег, он нашел под ним спасительное тепло. И лишь бдительность однополчанина спасла его от смерти.

                Я понял, что происходит. Непослушным ртом я попытался закричать, что было сил: «Лёхааа!». Моему мычанию никто не ответил. Тишина окутывала своим покоем. С невероятными усилиями поднявшись с пола, содрогаясь от холода и страха, я нащупал карманный фонарик и с трудом передвинул кнопку выключателя. Едва освещенное нутро теплушки казалось погребальным склепом, на стенах которого мохнатился слой изморози.     Лёха лежал на боку на лавке, спрятав голову в откинутый меховой ворот бушлата. Дотянувшись до него, я потряс его за плечо. Чувствуя навалившуюся беду, приподнял воротник и в тусклом свете угасающего фонарика увидел покрытые инеем ресницы и посиневшие пухлые губы напарника.

                Жуть обволокла меня от вида этого казалось неживого лица. Я кричал и тряс Алексея боясь даже представить, что он мог погибнуть рядом со мной. Я с трудом усадил его, прислонив к стенке балка. Так мне казалось он был меньше похож на покойника. Выскочив из теплушки, я зажмурился от нереально яркого света луны. Я закричал в отчаянии, но мой крик, больше похожий на утробный рёв, безвольно растаял, не найдя даже от чего оттолкнуться и вернуться хотя бы бесполезным эхом. Ни единого звука и искрящийся белый саван вокруг.

                Вернувшись в балок, я воя от свалившегося горя, снова и снова в отчаянии тряс Лёшку. Ещё раз посветив на него, я увидел, что веки приоткрылись и мелко дрожали, а зрачки явно отреагировали на свет фонарика. Он даже пытался что-то произнести. Я сжал его в своих объятиях и почувствовал, как он пошевелился. Слезы мои были холодными и необычно пресными. Как я давно не плакал! Окончательно вырвавшись из едва не погубившего сна, я уже знал, как нам выжить.

                Достав из кармана рюкзака таблетки сухого спирта, я разжег одну из них, примостил над ней найденную за печкой жестяную банку из-под кильки, набив её снегом. Вскоре талая вода закипела. Кинув в кипяток шепотку чая и несколько кубиков рафинада, я насильно вливал чуть остывший напиток едва живому другу. Очнувшись он одним глотком допил чай и попросил ещё. На радостях, я готов был поить его сколько он захочет и не теряя времени поставил на спиртовой огонёк очередную баночку.

                Тем временем мне в голову пришла спасительная и совершенно простая идея. Как я раньше не догадался! - сокрушался я, разнося «смертью туриста» внутреннюю обшивку балка. Наколов сухую, пахнущую смолой сосновую щепу я аккуратно подкладывал её к таблеткам и вскоре, дабы не наделать пожара, пришлось переносить живо пылающий костерок в нутро жестяной печурки, где он, отрыгнув уютным облачком дымка, вспыхнул с новой силой. Когда я заканчивал разбирать вагонку на одной из стенок теплушки, Алексей поглядывал на мой вандализм уже более осмысленным взглядом.

                Не прошло и часа, а мы с другом сидя на лавках, молча как завороженные смотрели на малиновые от жара бока печурки. Мне, тогда ещё скучающему атеисту было невдомек, что это Всевышний накрыл нас обоих своим крылом, отвёл от нас беду, а от наших родителей безутешное горе. Нам была уготовлена другая судьба и другая кончина, и каждому предстояло пройти свой долгий и предопределенный только ему земной путь. Мог ли я думать в те минуты о чем-то подобном – вряд ли. Скорее всего я, отойдя от шока, «переваривал» пережитое, познав тонкую грань отделяющую мою жизнь от моей смерти.

                Третий котелок с чаем вот-вот готов был закипеть. Мы никак не могли напиться, с жадностью поглощали кружку за кружкой. Вновь обретя волю к жизни, Алексей уже бодро вместе со мной откапывал лыжей из-под снега какие-то обрубки и древесный хлам, которые не долго пошкварчав в разкочегаренной печке испаряющейся влагой, всё же принимался гореть, наполняя наше, чуть не ставшим «последним приютом» логово, теплом, и, безусловно, жизнью.

                Убедившись, что мы уже не должны замерзнуть - запаса хвороста хватит до рассвета, я, последовал примеру Алексея - прилёг на лавку. Лёшка уже давно посапывал, подложив под голову свернутый бушлат.
Сквозь вязкий и сладкий как ириска сон, я почувствовал, как дрожит наш балок и услышал размеренный гул мотовоза. Я совершенно забыл, что нам надо его тормознуть и убраться туда, где мы будем в тепле и безопасности. Я слышал, как мотовоз остановился возле теплушки, наверное, машинист заметил вылетавший из печной трубы дым. Кто-то шел от него, хрумтя промёрзшим снегом.

                Мои глаза открылись одновременно с распахнувшейся дверью через которую ворвался ослепительный свет фонарика. «Стоять – стреляю! – заорал я, спросонья не давая себе отчёт, что делаю, и выхватив из кармана стёганки стартовый пистолет, который я прихватил с собой на всякий случай из общаги, не останавливаясь расстрелял всю обойму пугача. Неожиданный визитер, хлопнув дверью, матерясь, резво дохрумтел к мотовозу, который погудел в сторону посёлка.

                Придя в себя, Алексей ругал меня за то, что я своей выходкой напугал людей, и нам придётся торчать здесь ещё неизвестно сколько времени. Я тоже был не в восторге от этого, но отмотать историю назад для работы над ошибками было невозможно. Меня больше волновало «настучит» ли машинист «кому следует» на подозрительных рыбаков с пистолетом…

                Утром, проснувшись, мы не успели выпить и по кружке чая, как услышали гудение мотовоза, тянущего лес со стороны дальних делянок. Забравшись в пустой вагон, мы вскоре были в посёлке, а наследующий день уже чистые и прилизанные сидели в аудитории на первой паре, внимая лекции по анатомии. Встречаясь с Алексеем взглядами, мы весело подмигивали друг другу, но наши весёлые гримасы на осунувшихся, обветренных лицах, едва скрывали морщинки тяжело нажитого опыта. 
                ****************************

                Эта история, забывалась, терялась в череде других, радостных и не очень событий жизни, но всё же периодически всплывала в моей памяти, навивая размышления лишь о прекрасных бесшабашных годах молодости, о романтике таёжных скитаний, охотоведческом братстве, и не взирая на трагичный контекст, оставляла неизменную симпатию к человеку, с которым свела меня судьба.
Отслужив срочную службу в рядах Советской армии, мы с Алексеем продолжили учёбу в ставшей родной нам Альма Матер, связав на долгие годы свою дружбу. Что нас объединило? - задумываюсь я сейчас: землячество, (он с Волгограда я с Краснодарского края), совместные выезды в Вятские леса на охоту, полевые практики и дружеские попойки, во многом схожие жизненные позиции, хорошее воспитание и порядочность в отношениях, задушевные, не изменено за полночь, разговоры, всегда имевшие место, когда он гостил у меня дома? Что-то притягивало нас друг к другу, даже не взирая на расстояния, разделившие после учёбы, (он остался работать в охотинспекции в Кирове), и его неожиданный уход в коммерцию, и возникший вдруг, благодаря успешному бизнесу, плохо скрываемый им статус с позолотой тщеславия и гордыни. 

                Однажды Алексей пропал. Не отвечал на письма и звонки. До меня дошли слухи, что он развёлся, попал в плохую историю - в пьяной неравной драке получил серьёзную травму головы. Долго лечился. Остался должен большие деньги кредиторам.

                Когда он мне позвонил, я не узнал в нём прежнего Лёху, этакого веселого, разгильдяя – интеллектуала, душу любой кампании. Он стал сдержан в эмоциях, нетороплив речью, чувствовалось, что ему довелось пережить серьёзное психологическое потрясение и физические испытания.
– Вернулся в Волгоград, живу у мамы, лечусь. После травмы, стал плохо читать, проблемы со здоровьем. Много долгов. Собираюсь приехать в твои края по делам. Встретишь меня, Лёшик? - словно сомневаясь в моём гостеприимстве, вкрадчиво спросил он.

                Он изменился: слегка потяжелел, глаза не искрились как прежде задором, в их глубине виделась тень неуверенности и плохо скрываемая печаль. Виски и давно не стриженную бородку обильно посеребрила седина. Говорил медленно, часто терялся в мыслях, стал забывчивым. С его слов он упорно лечился, дополнительно занимался специальными тренингами и дело шло на улучшение. Мне было жалко моего друга Лёху, не дай Бог кому попасть в подобный жизненный переплёт!

                Вечерами, за неспешными беседами о былом и нынешнем времени, я примечал, какие метаморфозы произошли с Алексеем. Он стал разборчив в дружеских отношениях, жаловался на тех, кто был ему должен денег и обижался на кредиторов, которые, не учитывая его нынешнее состояние требуют от него возврата долгов. Он почти не вспоминал прекрасное время учёбы, а друзей - однокорытников упоминал лишь в связи с какими-то коммерческими делами. Не брал в руки гитару, сокрушался о том, что жил ранее в грехах. Стал необычно для нашего круга братьев – охотоведов, набожным.

                Его путь к Богу и христианству был совершенно неожиданным. Я привыкал терпеливо слушать рассуждения своего друга и, признаюсь, подчас находил в них немало нового и поучительного для себя, и не взирая ни на что, мне по-прежнему было с ним интересно и легко. Как-то раз я позвонил ему 30 марта в день почитания преподобного Теплого Алексея. В этот день меня как правило поздравляли родные, друзья и знакомые и я решил, что это повод пообщаться со своей тёзкой.
- А ты знаешь кто такой Теплый Алексей и историю его жизни? – неожиданно спросил он у меня. Я искренне признался, что не задумывался над этим, но мне будет интересно узнать это от него.
- Я рекомендую почитать о нём, или, если тебе это более удобно, послушать аудио книгу. В этот же день, он прислал мне по электронной почте ссылку на аудио рассказ о бытие человека Божия Алексея, который я прослушал с большим интересом. Не скрою я был впечатлён его аскезой, но в моём, ещё не подготовленном сознании, всё же не укладывалось принесенное ради служения Богу страдание его родителей. 

                Через пару лет мы встретились с Лёшкой в Кирове на 25-летие выпуска. Как всегда, сомневаясь стоит ли мне ехать в «такую даль», чтобы поучаствовать в традиционной попойке своих однокурсников, себя показать – на других посмотреть, я всё же выбрался на встречу, о чём, опять же как всегда, нисколько не пожалел.

                Алексей выглядел бодрым, не брезговал алкоголем, песнями под гитару, в последнем он был непревзойдённым мастером. Изрядно подпив, он вдруг вспомнил ту давнюю, и как мне казалось напрочь забытую им историю, произошедшую с нами на Уле. Он искренне благодарил меня, за то, что я, как он считал, спас ему жизнь, и неожиданно заплакал... Никто из однокурсников не знал всех подробностей того похода, и потому Лешкины слёзы отнесли на обострившуюся после травмы головы сентиментальность.

                Алексей, как и раньше являл собой «глаз циклона» – будь то веселье или горячие споры, он всегда был в центре всеобщего внимания, интересных событий и дискуссий. Но, как выяснилось, не только я заметил нехорошую манеру, которая ранее за ним не водилась – он стал до неприличности агрессивно защищать высказанные им мысли, не считаясь со мнением своих оппонентов. Дошло до того, что его спор со Славкой без малого не перешел в рукоприкладство, чего отродясь не было на нашем курсе. На правах трезвого слушателя их дебатов, и считая себя другом Алексея я попытался по-доброму остудить его пыл, на что получил дерзкий ответ типа – не лезь, не твоего ума дело! Меня эта фраза не остановила, (я всё-таки вынудил спорщиков разойтись «по углам»), но насторожила своей холодностью и непривычной отчуждённостью по отношению ко мне.

                Жизнь продолжалась. И после у нас с Алексеем были теплые встречи у меня дома, долгие и добрые разговоры по телефону, мне всегда было радостно с ним общаться, и не взирая на росшее критичное отношение к нему других однокурсников, я ценил нашу многолетнюю дружбу и как мог оберегал его от, казалось порой незаслуженных нападок.
               
                **************************

            Война – сука!

                В далёкие годы, когда здравствовал мой отец – фронтовик, получивший тяжелые ранения в ожесточенных боях за оборону Киева и Севастополя, я на всех семейных застольях слышал неизменный тост – «За то, чтобы не было войны!». Но она пришла.

                Она давно подглядывала в окна, зеленея от злости и ненависти к нашей благополучной гражданской жизни. Мы чувствовали её смердящие вздохи за дверью, но не ждали так скоро. Нас, как водится, не спросили: готовы мы жить с ней или нет? Изначально была надежда, что всё закончится быстро, но лихие победы наших переросли в затяжные, тяжелые бое столкновения, и стало понятно, что эта мясорубка на долго.   

                Но ещё большей неожиданностью стало для меня то, что цели и задачи, поставленные в этой войне во благо и во имя сохранения нашего народа, озвученные верховным главнокомандующим, были восприняты, мягко говоря, негативно отдельными личностями, которых было пугающе много. В рядах «несогласных» оказался и Алексей.

                Вскоре после того, как Крым вернулся в Россию, Алексей, будучи у меня в гостях высказывал своё возмущение «имперской» политикой нашего президента, считал, что Крым аннексировали, подло воспользовавшись ослабленным Украинским государством. Я, разумеется возражал как мог, апеллируя в том числе своими наблюдениями и общением с крымчанами при посещении полуострова в 2015 году.

                Мне казалось, что его позиция по отношению к присоединению Крыма, была мотивирована ещё и тем, что его родные тётки, Мама и дочь жили за рубежом: мама уехала в Израиль, на историческую родину, дочь жила за океаном. Алексей, будучи на пике своего бизнес успеха, тоже «скатался» в США к дальним родственникам. Не исключаю, что все эти обстоятельства и возбудили у него тёплые чувства к извечным недругам моего народа, переросшие в начале в робкую, но со временем откровенную ненависть ко всему, что так или иначе делалось в России вопреки чаяниям европейских и американских «партнёров».

                После начала СВО, мы общались пару раз с Алексеем по телефону. Разговоры были тяжелые, он не хотел слушать мои доводы в оправдание действий нашей армии, считал, что все, кто поддерживает президента, виновны в смерти украинских солдат и гражданского населения, и грозил страшным ответом всех дружественных Украине государств. Возмездие неминуемо постигнет всех вас! – чуть ли не в истерике кричал он в трубку.

                Последний раз он позвонил поздно вечером, был явно взволнован, как я думал печальным известием о неожиданной смерти нашего однокурсника Ивана - замечательного, доброго человека. Наше общение, после коротких поминальных слов рабу божьему, продолжилось не в привычном русле - с рассуждений моего друга о смысле жизни, о любви и других достаточно глубоких религиозных и нравственных темах, а с прямых, уже ничем не прикрытых нападках на Россию, наш народ, в подавляющем большинстве своём поддерживающий военную операцию на территории Украины. Он непреклонно считал это безумием, уравнивал с фашизмом и в итоге, когда я высказал своё непонимание его по сути предательского отношения к Родине и государству, в которой он прожил, не бедствуя уже большую часть своей жизни, он резко прервал меня.
- Представь, я даже не хочу знать твоё мнение, я знаю, что у тебя его нет. Ты не сможешь сказать ни чего нового в оправдание, по тому, что у тебя нет своей позиции, ты раб. Скажу больше, - четко чеканя каждое слово, словно он заранее отрепетировал свою речь, - мне всегда и в прежние годы было не интересно и скучно с тобой. Ты недалёкий…
Алексей что-то ещё пытался сказать мне неприятное и мерзкое, но я уже не слушал его, понимая, что он говорит со мной как с врагом. Я спокойно попрощался с ним и отключил телефон. Сука война!

               
                *************************

                С тех пор мы не поддерживали связь. Наши общие друзья, с которыми он тоже практически прекратил контакты, рассказывали мне, что он всё ещё живёт в родительской квартире, но собирается перебраться в Израиль к маме, после того как закончит вполне квалифицированное и, что не менее важно, бесплатное лечение в России.

                Прошло четыре года. Позвонил однокурсник Серёга и сходу:
 - Ты знаешь, что, (он назвал фамилию Алексея), ушёл на землю обетованную?!
 Я опешил, ибо у меня почему-то возникла ассоциация с загробным миром.
- Слава Богу за всё! – тут же сообразил я, о чем говорит Сергей, - от кого узнал?
- Димон с Виталиком его на самолет провожали в Москве….

                Что ж, пожалуй, это лучшее, что могло случиться в его не простой жизни в последние годы у нас в России. Не скрою, я искренне считаю, что мы с Алексеем были друзьями. Была дружба, как бы ему не хотелось всё упростить и перевернуть с ног на голову. Ни о чем не жалею! Буду помнить добром. Обниму ли при встрече? – вряд ли. Война – сука!

                ************************
                …Лёха у меня дома. Меня не покидает чувство брезгливости, словно он совсем не званный гость. Ведёт себя нагловато и даже вызывающе, делает вид будто не было того «тяжелого» разговора по телефону. Привёл с собой какого-то компаньона, чем-то они оба похожи: большие на выкате глаза, крупный нос, пухлые губы, седая лохматая шевелюра. Этот персонаж дерзит мне! Делаю ему замечание – так себя не ведут в гостях. Он огрызается. Лёха подсаживается к нему, перебивает меня, хамит, передразнивает меня как-то нелепо по-детски, пытается оправдать поведение своего дружка. Я вывожу их из своего дома.

                Лёха наивно удивляется, что я отказываю ему в радушном приёме.
– Я пускаю в свой дом людей, уважающих меня и мою семью, мои порядки, мою культуру, мою личную жизнь, мою Родину, мой народ, – отвечаю ему холодно. Он молчит, о чем-то думает. Я продолжаю:
 – Ты стал другим, Леха, ты не прежний, ты враг моего народа, моей Родины, боюсь и мой враг.
 – Что мне делать, куда мне идти? - спрашивает он, вдруг сникнув, глядя потухшими глазами куда-то по верх меня, - мне негде жить. В Израиль я не вернусь.
 – Иди в сторону П...а, я называю ему городок по трассе. Через 12 км будет дорога в х. Н....й, там монастырь, увидишь маковку. Тебе надо туда. Я приду за тобой…
Я проснулся с тяжёлым чувством, словно оставил Алексея один на один с бедой и помочь ему не могу. Но это уже только его жизнь, в которой меня нет.
               
                **********************

                Как-то поздней осенью, ехал я по служебным делам в сторону х. Н....й. В том же направлении по краю дороги шёл высокий, в черном, неопрятно лоснящемся от долгой носки монашеском подряснике человек. Из-под шапочки выбивались собранные в пучок длинные русые локоны. Шёл он неторопливо, сопротивляясь пронизывающему встречному ветру. Что-то ёкнуло у меня в сердце, вспомнился Лёха и тот сон.

                Остановился, предложил подвезти. По дороге, как выяснилось, послушник монастыря, разглядывая мою форму спросил не военный ли я?
- Нет, я государев охотинспектор, а по-старому - егерь – ответил я, не ожидая к какому результату это приведёт.
- А у нас жил при обителе трудник, рассказывал, как егерем в миру работал, охотился где-то в лесах на Вятке! - словно хвастаясь тем, живо подхватил он неожиданно возникшую тему для разговора.
В голове у меня на миг словно всё перевернулось как при дежавю. Я назвал фамилию Алексея, - не он ли?
- Фамилии я и не знал, пожалуй, и как звали не припомню сейчас, - вздохнув, ответил мой попутчик, - немолодой, но крепкий с виду человек был, - продолжил он, глядя на дворники лихо смахивающие с лобового стекла обильные капли сорвавшегося с низких небес дождя. Как работник, правда, никудышный был, больно уж не расторопный и несобранный - рассеянный какой-то. А вот начитанный! Много знал, Бог дал ему удивительную память. На богословские темы складно рассуждал. Певчим пробовал служить - голос у него красивый – зычный, но не получилось, от чего-то только запевали, плакать начинал, аж навзрыд. Хоть и еврей, а нашей веры был – вот как! Хвалился, что у гроба Господнего побывал.
         
                Служитель продолжал рассказывать о том человеке, словно угольным карандашом, короткими выверенными штрихами вырисовывал удивительно живой портрет Алексея…

                Не может быть такого! Я точно видел тот сон? Может и всё, что происходит сейчас тоже сон? – вновь на мгновение усомнился я в реальности происходящего.
- А, что с ним случилось, где его найти, я могу с ним поговорить? – стряхнув с себя лёгкое наваждение, внутренне опасаясь, что мне представится такая, казавшаяся невероятной, возможность, спросил я у послушника.
- Так нет его у нас. Не прижился он и отчего то не пришелся монастырю. Ушёл он от нас спустя месяц, даже не знаем куда.  Давно - ещё весной. Как помню, на Тёплого Алексея.