О чём не сказал Чарли Браун

В конторе было уже темно, когда телефон зазвонил. Может, было часов семь, а может девять. Я не знал. Я надирался здесь с обеда. Время сдохло где-то между третьим и шестым стаканом. За окнами дождь хлестал так, будто сам Господь решил смыть этот город в залив, и я почти надеялся, что у него получится.
– Мистер Лозье? – голос из трубки звучал так, будто его обладатель давно забыл, что такое сон. – Это из Сан-Квентина. Ваш подзащитный просил вас приехать.
– Чарли? Чарли Браун? – не то, чтобы у меня было много именитых подзащитных в Сан-Квентине.
– Да, сэр. У него больше никого нет. Послезавтра утром казнь. Он хочет попрощаться.
– Д-да, мне присылали уведомление. Но я ведь у него какой? Пятый? Шестой? Больше никто не приедет? – спросил я, потому что так положено было спрашивать.
– Боюсь, что нет, сэр. Вы последний, кому Чарли не против пожать руку.
– Спасибо. Я буду.
Я положил трубку и долго смотрел на свои руки. Когда-то я верил, что адвокат может вытащить кого угодно из дерьма, но от этой веры давно ничего не осталось задолго до встречи с Чарли Брауном. Он убил двоих и долго-долго выкобенивался, меняя показания, меняя адвокатов. Меня назначили защитником на его последнюю апелляцию. Мы встретились с ним только однажды – короткая консультация до подачи жалобы, согласование позиции защиты. Чарли пытался вешать мне дерьмо на уши, как и моим предшественникам, но у меня такие номера давно не проходят – я быстро расставил границы, объяснив ему, что такое пределы обжалования, и что в итоге всё сводится к тому, что мы можем и что мы не можем доказать. Он это и так знал. Заткнулся, но не смирился, это было видно. Просто отступил в очередной раз, столкнувшись с равнодушием. Чего-чего, а равнодушия на его пути хватало. Мой старый знакомец, мудаковатый прокурор Уэйн Грир вцепился в него как терьер и деловито-равнодушно прокатил со всеми остановками до смертного приговора, который утвердил такой же равнодушный, как его деревянный молоток, судья. Ладно, мне на самом деле не стыдно и ничуть не жаль. Этот гондон действительно порешил тех двоих, секрета тут не было. И всё-таки что-то в нём было. Не гений, конечно, но и отнюдь не идиот. И уж точно не отпетый злодей. Как пёс, которого лупили смертным боем со щенячьего возраста, а потом хотят пристрелить за то, что он однажды укусил.
Я вытащил из шкафа мышиного цвета тощую папку с надписью «Калифорния против Чарли Брауна», накинул плащ и вышел под дождь.

Тридцать миль на север в пять утра – это путешествие в царство серого бетона и серого неба. Моя колымага чихала на подъемах, печка еле грела, а мысли в голове скрежетали как старые шестерни с тяжелого бодуна. Сан-Квентин встречал запахом соли и отчаяния. Всегда так. Всегда.

Чарли сидел в камере смертников, узкой, как гроб. На нем была стандартная синяя роба. Лицо будто восковая маска человека, который уже перестал быть живым.
– Майк, – сказал он, когда охранник отошел. Голос тихий, хриплый. – Ты пришел. Спасибо.
– Не за что, Чарли. Мне жаль.
– Не надо. Я всё сам. Слушай... У меня никого нет. Ни жены, ни детей, даже собаки не осталось. Завтра меня поджарят. Я хочу, чтобы ты был там. Не как адвокат. Как... человек.
– Это обязательно?
– Для меня – да.
– Слушай, там будет Грир. По твоему делу мы не пересекались, но этот говнюк и так на дух меня не переносит…
– Тем лучше. – Чарли на секунду улыбнулся. – Не хочу, чтоб этот пидор получил удовольствие.
Было видно, что Чарли хочет сказать что-то ещё, но охранник всего в паре метров от нас по ту сторону решетки сильно мешал нашему разговору. В конце концов он протянул руку через стол. Я вложил свою. И почувствовал, как в ладонь скользнул крошечный клочок бумаги – вырванный, наверное, из Библии, которую ему дал тюремный капеллан. Чарли сжал мои пальцы, и его взгляд стал острым, как лезвие опасной бритвы.
– Завтра утром, – прошептал он. – Не опаздывай.
Охранник кашлянул. Свидание закончилось.
В коридоре я разжал ладонь. На мятой, бумажке чернилами были написаны цифры:
3-12-17-2-2-10-2-7-7-11

Я стоял под дождем у тюремных ворот и задумчиво смотрел на этот клочок. Что за херня? Номер сейфа? Библиотечный код? Грёбаная лотерея? Может, старина Чарли прикопал где-то клад и решил меня порадовать напоследок?
Домой тащиться смысла не было, там меня ждала только пустая койка. Я зарулил в местную забегаловку «У Сэма», пропахшую жареным луком и депрессухой. Заказал двойной бурбон. И ещё. Потом перестал считать.
Цифры плясали перед глазами. 3-12-17... Может, дата? 12 марта 1917 года? Чарли тогда еще не родился. 2-2-10-2-7-7-11... Номера стихов из Библии? Я сложил их. Вычел одно из другого. Умножил на своё больное воображение. Глухо.
Я посмотрел на бармена. Парень с лицом уставшей таксы.
– Слышь, старина, – спросил я, показывая бумажку. – Ничего не говорит?
Тот почесал затылок.
– Похоже на номера страниц. А может, мужик, это просто дата, когда тебе пора бросить бухать.
– Я брошу, когда сдохну.
– Тогда долго ждать не придётся. – буркнул бармен.
Я заказал ещё двойной.
В два часа ночи я сидел в машине на парковке у океана. Дождь кончился. Небо прояснилось, но звезд не было, только черная, как смоль, бесконечность. Я свернулся на заднем сиденье, укрывшись плащом, пахнувшим дождём и рвотой. Бумажка лежала в нагрудном кармане, у самого сердца. Цифры не давали покоя. Я перебирал их снова и снова, пока сознание не провалилось в тяжелый, без снов, сон.

Утром Сан-Квентин был серым, как старая газета. Я побрился в забегаловке, залил в себя черный кофе с виски и купил пачку «Кэмел». Руки дрожали.
Зал для свидетелей – небольшая комната со стеклянным окном. Как витрина в универмаге смерти. Скамейки. На них сидели два помятых репортера из «Кроникл», пожилой тюремный врач, сухой благообразный капеллан и мой старый знакомец мудак-прокурор Уэйн Грир. По ту сторону, пока что скрытый занавесом – электрический стул. Он стоял посередине – трон из мореного дуба, потемневшего от времени и страха. Я видел много стульев: бары, залы суда, электрические кресла в дантистских кабинетах. Но этот был сделан мясником, который вообразил себя часовщиком. Простота и утилитарность. Никаких атрибутов средневековых казней типа шипов и тому подобного дерьма. Подлокотники были гладкие от прикосновения сотен потных ладоней, которые уже ничего не сжимали, а просто лежали горизонтально. Не для комфорта. Для порядка. Широкие ремни из дублёной кожи свисали с подлокотников, как змеи, переевшие тепла. Они ждали запястий. Главное было в изголовье. Шлем. Кожаный капюшон, нашпигованный медными заклепками, смахивал на шлем палача, который устал махать топором и решил заняться наукой. Внутри него, скрытые от глаз, сверкали чистотой медицинские электроды. Серебряные лепестки, которые должны были расцеловать виски бедолаги перед тем, как вырубить свет навсегда.
Увидев меня, Грир ухмыльнулся, как гиена.
– Адвокат! – протянул он. – Какая честь. И где это ты так отметил прошлую ночь, Лозье? Воняет от тебя – моё почтение.
– Твоей маме нравится, Грир. – осклабился я в ответ.
Он поморщился и обратился к одному из репортеров:
– Слышишь? Защитник на рогах. Хороший день для правосудия, а?
Я хотел что-то ответить, но тут занавес поднялся.
Чарли уже сидел на стуле, пристегнутый ремнями. Его голова была гладко выбрита. Босые ноги стояли на большой медной пластине у подножия стула.
– Ты пришел, – сказал он. И улыбнулся одними глазами.
– Пришел.
Я сел напротив. Хотел спросить про цифры. Но в этот момент вошли охранники и сказали, что пора.
Я закурил, хотя курить здесь было нельзя. Никто не сказал ни слова.
Где-то щелкнул рубильник. Я знал, что за спинкой стула прятался ящик – гроб для дьявола, который сидел внутри на бакелитовых катушках. Оттуда тянулись толстые кабели в оплетке, похожие на удавов, проглотивших ящик с патронами. Они дышали. Гудели тем низким, инфразвуковым басом, который слышат не ушами, а позвонками. Генератор ждал команды. Он был голоден.
Голос охранника произнес: Свидетели, прошу встать.
Мы встали.
Тюремный надзиратель спросил есть ли у приговоренного последнее слово.
Чарли отрицательно мотнул головой. Но в тот момент, когда палач начал опускать черный кожаный капюшон ему на лицо, Чарли поднял голову прямо к стеклу. К нам. Его губы зашевелились. Он шептал. Быстро, одержимо, почти в истерике. Я не слышал ни звука, но узнал этот ритм. Три. Двенадцать. Семнадцать. Два. Два. Десять. Два. Семь. Семь. Одиннадцать.
В ту же секунду капюшон накрыл его лицо.
Палач отошел к стене. Надзиратель поднял руку. Тишина стала такой плотной, что я слышал, как в ушах стучит кровь.
– Исполняйте.
Щелчок рубильника – грубый, механический, как захлопнувшаяся дверь камеры. Тело Чарли дернулось. Ремни скрипнули, но выдержали. Его спина выгнулась дугой, кулаки сжались с такой силой, что побелели костяшки. Пальцы на ногах скрутились. Из-под края капюшона пошёл серый дымок. Запахло паленой плотью и озоном.
Разряд прекратился и обмякшее тело опало.
Доктор подошел, приложил стетоскоп к груди. Послушал. Посмотрел на надзирателя. Отрицательно качнул головой.
Надзиратель кивнул.
– Еще.
Второй удар тока. Тело взметнулось снова, на этот раз короче, жестче. Голова дернулась вбок с неестественным, ломаным движением. Всё затихло. Тело повисло на ремнях, как тряпичная кукла. К смраду палёной плоти примешивалось тошнотворное амбре горячего дерьма – не опишешь словами, если не нюхал сам.
Доктор снова приложил стетоскоп. Долго слушал. Наконец кивнул.
– Время смерти – 10:17 утра.
Я смотрел на тело Чарли Брауна, похожее на сломанную гитару. На его босые ноги с обгоревшими почерневшими пальцами. На тонкую струйку дыма из-под капюшона.
Грир рядом хлопнул себя по колену и с довольной миной надел шляпу. Репортеры застрочили в блокнотах. Капеллан бубнил что-то о спасении души.
– Ну что, Лозье – примирительно спросил Грир, – ты сразу во Фриско?
– Фриско город называют только мудаки и туристы, а на туриста ты не похож, Уэйн. – Я не собирался давать шанс этому козлу.
Я достал из нагрудного кармана мятую бумажку. Цифры никуда не делись. Они смотрели на меня чернильными зрачками.
3-12-17-2-2-10-2-7-7-11
Я вышел на тюремный двор. Дождь начинался снова. Крупный, холодный, как тот, что заливал Сан-Франциско позапрошлой ночью. Я закурил и посмотрел на бумажку, потом на небо.
– Что ты пытался мне сказать, Чарли? – спросил я у дождя.
Дождь не ответил.
Я пошел к машине. Надо было нажраться. По-настоящему.

...to be continued...