Сквозняк Глава 8 Большинство против прошлого

Глава VIII. Большинство против прошлого

В 1957 году прошлое перестало отступать. Сначала казалось, что оно просто недовольно. Оно ворчало в коридорах, поправляло формулировки, требовало «не раскачивать», «не спешить», «сохранять авторитет», «не давать повода врагу». Оно собиралось в кабинетах после заседаний и говорило не о Сталине — о порядке. Не о страхе — о дисциплине. Не о комиссиях — о перегибах комиссий. Но к весне стало ясно: прошлое не ворчит. Оно считает голоса.
Колесов увидел это по мелочам. Молотов начал чаще говорить с Кагановичем без секретарей. Маленков перестал отвечать сразу и стал возвращать записки с пометкой: «Требует дополнительного согласования». Микоян, обычно быстрый в выборе стороны, стал неопределённо улыбаться и уходить от прямых разговоров. Суслов приносил осторожные идеологические справки, где каждое слово «законность» окружалось тремя словами «партийность», «дисциплина», «ответственность». В МВД и госбезопасности снова начали просить «обобщённые данные» о работе комиссий — не для помощи, а для контроля над тем, кто контролирует их.
Реформы не остановили. Их начали душить согласованиями. Это было хуже прямого запрета. Запрет можно было оспорить. Согласование можно было ждать годами.
Весной Колесов получил от Орлова записку:
Региональные комиссии задерживают выдачу заключений. В ряде областей партийные органы требуют предварительного утверждения каждого решения о реабилитации. МВД на местах не предоставляет полные материалы. Прокуроры жалуются на давление.
Ниже, рукой Орлова:
Саботаж переходит в норму.
Колесов прочитал и положил записку в папку. На обложке теперь стояло:
Пленум?
Вопросительный знак он поставил сам. И каждый день смотрел на него всё дольше.

Повод нашли аккуратный. Не грубый. Не личный. Не такой, чтобы народ мог что-то понять.
На заседании Президиума Молотов взял слово после доклада о ходе реабилитаций.
— Товарищи, — начал он сухо, — мы все поддерживаем курс XX съезда на устранение последствий культа личности. Однако нельзя не видеть, что в последнее время в проведении этого курса появились опасные односторонности.
Хрущёв тут же насторожился. Колесов сидел спокойно. Он ждал. Молотов продолжил:
— Под видом восстановления законности местами подрывается доверие к партии, к органам государственной безопасности, к судебной системе. Комиссии выходят за рамки первоначальных задач. В печати, хотя и ограниченно, появляются намёки, способные породить неправильные толкования. Во внешней политике отдельные товарищи проявляют чрезмерную уступчивость, полагая, что разоблачение ошибок прошлого должно сопровождаться смягчением нашей позиции перед капиталистическим окружением.
Вот оно. Внешняя политика — значит, удар не только по комиссиям, но и лично по Колесову.
Каганович поддержал сразу:
— Правильно. Мы что, всю страну виноватой объявим? Сейчас каждый недовольный пишет: пересмотрите, реабилитируйте, верните. А кто работать будет? На местах секретари уже боятся принимать решения.
Маленков говорил тише:
— Есть и хозяйственные последствия. Возвращение реабилитированных, восстановление прав, имущественные вопросы — всё это требует ресурсов. Мы не можем вести процесс без учёта возможностей государства.
Микоян молчал. Это было важнее слов. Хрущёв не выдержал:
— Вы что предлагаете? Назад в подвал?
Каганович резко повернулся:
— Не передёргивай! Никто назад не предлагает. Но и разваливать партию нельзя.
Молотов добавил:
— Речь идёт о восстановлении коллективности в руководстве. Некоторые товарищи подменяют решения Президиума собственной линией.
Все понимали, кого он имеет в виду. Колесов поднял глаза.
— Назовите.
Молотов посмотрел на него.
— Владимир Юрьевич, я говорю принципиально.
— Принципиальные обвинения без фамилий становятся слухом.
Каганович сказал:
— Хорошо. Назовём. Ты слишком далеко завёл комиссии. Ты давишь на органы. Ты заставляешь аппарат жить в страхе перед архивами.
— Аппарат и должен бояться архивов, если в них его преступления.
— Вот! — Каганович стукнул ладонью по столу. — Слышите? Уже преступления! Уже он судит!
Маленков поморщился:
— Не надо обострять.
Колесов сказал:
— Я не сужу. Я настаиваю, чтобы судили по процедуре.
Молотов тихо произнёс:
— Процедура не должна разрушать политическую устойчивость.
— Политическая устойчивость, основанная на скрытых приговорах, — это отложенный взрыв.
— Вы драматизируете.
— Нет. Я читаю сводки.
Молотов положил перед собой лист.
— Предлагаю принять решение о корректировке работы комиссий, усилении партийного контроля за их выводами, недопущении расширительного толкования постановлений XX съезда и восстановлении надлежащей коллективности в работе Президиума.
Колесов посмотрел на текст. Слова были мягкие. Смысл — остановка. Хрущёв вспыхнул:
— Это ревизия XX съезда!
Молотов ответил:
— Нет. Это защита от его искажения.
Маленков сказал:
— Нам нужно голосовать.
Колесов увидел лица. Молотов — за. Каганович — за. Маленков — скорее за, потому что боится хаоса больше прошлого. Микоян — колеблется, но не готов встать против большинства. Булганин — считает армию и политический ветер. Хрущёв — против. Колесов — против. Большинство в Президиуме складывалось не как заговор с ночными встречами, а как усталость людей, испугавшихся последствий собственной смелости.
Колесов понял: если вопрос решится здесь, всё будет задушено. Тихо. Сухо. Без арестов. Без лозунгов. Просто комиссиям урежут полномочия. Прокуратуру отодвинут. Архивы вернут «на особый режим». Реабилитации станут исключением. Съезд будут цитировать так, будто он сказал меньше, чем сказал. И через год страна снова научится не спрашивать.
Маленков поднял лист.
— Кто за?
Колесов сказал:
— Возражаю против голосования в Президиуме.
Все повернулись к нему.
Молотов нахмурился.
— На каком основании?
— Вопрос касается выполнения постановлений XX съезда и практики ЦК в целом. Он должен быть вынесен на Пленум Центрального Комитета.
Каганович резко сказал:
— Удобно. Когда в Президиуме нет большинства — бежим на Пленум?
— Когда большинство в Президиуме пытается изменить курс съезда — обращаемся к органу, который имеет право это обсуждать.
Маленков побледнел.
— Владимир Юрьевич, не надо формулировать так резко.
— Надо.
Молотов сказал:
— Президиум вправе принимать решения по текущей политике.
— Не вправе фактически отменять постановление съезда.
— Никто не отменяет.
— Тогда не бойтесь Пленума.
Тишина стала холодной. Хрущёв посмотрел на Колесова с неожиданным одобрением. Микоян впервые поднял глаза внимательно. Молотов медленно сложил лист.
— Вы хотите вынести внутреннее разногласие наверх.
— Да.
— Это опасно для единства руководства.
— Единство, которое требует молчать о разногласии по курсу съезда, — это не единство, а прикрытие.
Каганович сказал:
— Ты играешь с огнём.
Колесов ответил:
— Мы давно сидим в деревянном доме с керосиновой лампой.

После заседания Хрущёв догнал Колесова в коридоре.
— Ну ты дал.
— Рано радоваться.
— Я не радуюсь. Я считаю.
— И?
— В Президиуме они нас давят. На Пленуме можно отбиться.
— Не отбиться. Выиграть.
Хрущёв остановился.
— Вот как?
— Если просто отбиться, они попробуют снова.
— Значит, надо бить.
— Политически.
— А как ещё?
Колесов посмотрел на него.
— Без списков.
Хрущёв усмехнулся.
— Ты всё боишься списков.
— Да.
— А зря. Иногда список помогает.
— Именно поэтому боюсь.
Хрущёв стал серьёзным.
— Кого зовём?
— Обкомы, республиканцев, военных наблюдать не надо — но армия должна понимать, что мы не дадим вернуть органы над ней.
— Жуков?
Колесов помолчал.
— Нет.
— Почему?
— Потому что если Жуков начнёт давить, Молотов получит аргумент о военном вмешательстве.
— А Москаленко?
— Через каналы. Без публичности.
— Суслов?
— Будет искать формулу, которая сохранит его при любом исходе.
Хрущёв рассмеялся.
— Ты его быстро понял.
— Он не скрывается. Он осторожен как профессия.
— Микоян?
— Ключ.
— Думаешь, он с ними?
— Он с будущим. Надо убедить, что будущее не у них.
— А Маленков?
Колесов посмотрел в конец коридора, где Маленков разговаривал с секретарём.
— Он боится. Страх можно повернуть.
— Чем?
— Показать, что остановка реформ не остановит хаос, а только лишит нас контроля над ним.
Хрущёв кивнул.
— А Молотов?
— Молотова не переубедить. Его надо политически изолировать, но не объявлять врагом.
Хрущёв скривился.
— Опять твоя манера.
— Да.
— А если они объявят тебя антипартийным?
— Попробуют.
Хрущёв вдруг сказал:
— Я буду с тобой.
Колесов посмотрел на него.
— Пока.
— Что значит пока?
— Пока наши цели совпадают.
Хрущёв хмыкнул.
— Ты даже союзников обижаешь заранее.
— Лучше заранее, чем после.

Началась неделя телефонов. Не официальных звонков — те шли по журналам, с формулировками, с секретарями. Настоящих. Коротких. Поздних.Через знакомых. Через заместителей. Через старых фронтовиков. Через людей, которым доверяли не потому, что они были честны, а потому, что им было выгодно быть точными.
Обкомы спрашивали:
— Это правда, что в Президиуме хотят остановить реабилитации?
Колесов отвечал:
— Хотят скорректировать курс XX съезда. Пленум должен решить.
— Какова ваша позиция?
— Курс XX съезда должен быть выполнен полностью и процедурно.
— Полностью — это как?
— Комиссии, прокуратура, архивы, запрет внесудебной практики.
— А кадровые выводы?
— По политической ответственности, не по принципу новой чистки.
Некоторые секретари понимали. Некоторые делали вид. Некоторые записывали каждое слово, чтобы потом показать победителю. Хрущёв звонил иначе.
— Товарищ первый секретарь, вы же понимаете, что старые хотят закрыть рот съезду? Сегодня комиссии, завтра снова особые папки. Вы за что на съезде голосовали?
Он говорил резко, просто, заразительно. Колесов знал: без этой грубой энергии Пленум не поднять. Но следил, чтобы Хрущёв не превращал разговоры в личную охоту.
— Никита Сергеевич, — сказал он после очередного звонка, — меньше фамилий.
— Они сами фамилии.
— Не надо.
— Ты всё ещё хочешь оставить им лицо?
— Я хочу оставить нам процедуру.
— Лицо процедуры, — пробормотал Хрущёв. — Ну и язык у тебя.
С другой стороны шёл Молотов.
Он не кричал. Не убеждал грубо. Его оружием были старые имена и авторитет дисциплины.
— Товарищи, — говорил он первым секретарям, — вопрос не в прекращении курса, а в недопущении его извращения. Партия не может жить под непрерывным подозрением. Нельзя позволить, чтобы под видом законности подрывали основы партийного руководства.
Каганович давил иначе:
— Сегодня они архивы открывают, завтра ваши подписи вытащат. Вы думаете, на местах никто ничего не подписывал?
Этот аргумент действовал.
Страх подписи был универсальным. Колесов ответил на него запиской для сторонников:
Если подпись была дана на основании ложных материалов — комиссия это установит. Если подпись прикрывает незаконное решение — сокрытие не спасёт, а сделает ответственность тяжелее. Лучше процедура сегодня, чем разоблачение без контроля завтра.
Суслов прочитал эту записку и сказал Микояну:
— У Колесова опасное преимущество.
— Какое?
— Он предлагает страху порядок.
Микоян усмехнулся.
— А вы?
— Я предлагаю порядку не забывать страх.

Армия молчала. Но молчание армии в политическом кризисе — тоже позиция. Булганин передал Колесову, что в военных кругах внимательно следят за тем, не будет ли ограничен пересмотр дел командиров, репрессированных до войны.
— Это важно, — сказал Булганин. — У нас помнят.
— Жуков?
— Жуков считает, что вы слишком осторожны.
— В каком смысле?
— Говорит, старых надо гнать решительно.
— А потом?
Булганин пожал плечами.
— Потом армия будет спокойнее.
— Армия спокойнее, когда политика решается армией?
— Я этого не говорил.
— Но подумали.
Булганин вздохнул.
— Владимир Юрьевич, не надо ссориться со всеми сразу.
— Я стараюсь по очереди.
— Не похоже.
Москаленко позвонил поздно вечером.
— Если на Пленуме пойдёт разговор о сворачивании пересмотра военных дел, армия будет недовольна.
— Насколько?
— Достаточно, чтобы это услышали.
— Не надо демонстраций.
— Не будет. Но скажите своим: офицеры не хотят возвращения времени, когда командиров забирали по папке.
— Передам.
— И ещё. Жуков злится, что его не привлекают.
— Я знаю.
— Он может высказаться сам.
— Пленум не место для маршальских выпадов.
Москаленко усмехнулся.
— Попробуйте ему объяснить.
— Не хочу.
— Придётся.
Колесов положил трубку и записал:
Армия поддерживает курс на реабилитацию, но требует политического веса. Риск: Жуков как самостоятельный центр.
Он подчеркнул последнюю строку.

Микояна Колесов нашёл не в Кремле. В старом особняке, где проходило закрытое совещание по внешней торговле. После заседания Микоян задержался у окна, рассматривая двор, где грузчики осторожно переносили ящики с документами.
— Вы хотели говорить, — сказал он, не оборачиваясь.
— Да.
— О Пленуме?
— О будущем.
Микоян улыбнулся.
— Всегда опасное слово.
— Поэтому вы его любите.
— Я люблю выживать. Будущее — побочный продукт.
Колесов встал рядом.
— В Президиуме складывается большинство против курса XX съезда.
— Они скажут: против перегибов.
— Скажут.
— А вы скажете: против прошлого.
— Да.
Микоян покачал головой.
— Сильная формула. Опасная. Старики не любят, когда их называют прошлым при жизни.
— Они могут остаться в истории, если перестанут мешать будущему.
— Это ещё опаснее.
— Анастас Иванович, вы знаете цену гибкости. Но сейчас гибкость может стать способом вернуться назад.
Микоян посмотрел на него.
— Вы хотите моего голоса.
— Да.
— А что я получу?
— Шанс не оказаться в группе, которая остановила XX съезд.
— Исторический шантаж.
— Политическое предупреждение.
— А если я считаю, что вы идёте слишком быстро?
— Тогда скажите это на Пленуме. Но не голосуйте за удушение комиссий.
Микоян молчал.
— Маленков боится хаоса, — продолжил Колесов. — Молотов боится удара по авторитету партии. Каганович боится подписей. Хрущёв хочет ударить по всем сразу. Вы боитесь оказаться не там, где будет завтра.
Микоян усмехнулся.
— Неприятно точно.
— Завтра будет не у Молотова.
— А у вас?
— Не знаю.
— Честнее, чем нужно.
— Поэтому и говорю вам.
Микоян отошёл от окна.
— Я не пойду против XX съезда.
— Это значит?
— Это значит, что на Пленуме я не поддержу Молотова, если вопрос будет поставлен так, как вы говорите.
— А если мягче?
— Тогда посмотрим.
Колесов кивнул. Больше Микоян не даст. Но иногда «не поддержу» важнее, чем «поддержу».

Суслов пришёл сам. Это было неожиданно. Он появился в кабинете Колесова поздно вечером, с тонкой папкой и выражением человека, который принёс не позицию, а возможность позиции.
— Владимир Юрьевич, — сказал он, — мне кажется, необходимо избежать раскола.
— Всем кажется.
— Не всем известно как.
— Вам известно?
Суслов сел.
— Есть формула. Пленум подтверждает курс XX съезда, но указывает на необходимость борьбы с односторонними толкованиями и укрепления партийного контроля.
— Это формула Молотова с добавлением съезда.
— Это формула сохранения единства.
— Единство вокруг чего?
— Вокруг партии.
— Партия уже приняла постановление съезда.
— Постановление нуждается в правильном применении.
Колесов посмотрел на него.
— Михаил Андреевич, вы хотите быть мостом.
— Мосты полезны.
— Иногда по ним отступают.
Суслов не изменился в лице.
— Иногда по ним не дают войти танкам.
— У нас не танки. У нас архивы.
— Архивы могут разрушить не хуже танков.
— Если их прятать — да.
Суслов положил папку на стол.
— Я подготовил проект резолюции Пленума. Там нет персональных обвинений. Подтверждение XX съезда. Продолжение реабилитаций. Но также — недопущение превращения борьбы с культом личности в подрыв доверия к партии.
Колесов взял лист. Читал внимательно. Текст был умный. Слишком умный. Он оставлял всем возможность объявить себя победителем, но вшивал ограничители, которые могли позже задушить комиссии.
— Здесь надо убрать «предварительное утверждение выводов комиссий партийными органами».
— Это гарантия от ошибок.
— Это способ остановить неудобные решения.
— Тогда заменить на «информирование».
— Да.
— «Недопущение дискредитации органов государственной безопасности»?
— Убрать.
— Нельзя.
— Органы должны отвечать за нарушения.
— Тогда: «недопущение огульной дискредитации».
— Оставить «огульной». Это слово важно.
Суслов сделал пометку. Колесов понял: он торгуется всерьёз.
— И ещё, — сказал Колесов. — Пленум должен дать оценку группе, которая пытается пересмотреть курс съезда.
Суслов поднял глаза.
— Персонально?
— Политически.
— Вы хотите назвать Молотова, Маленкова, Кагановича?
— Если они вынесут свою линию — да.
— Это раскол.
— Нет. Это фиксация ответственности.
— Микоян?
— Если поддержит их — тоже.
Суслов помолчал.
— Вы готовы идти до конца.
— Нет. Я готов идти до решения.
— Разница?
— Конец — это когда начинают арестовывать. Решение — когда отстраняют от курса.
Суслов закрыл папку.
— Я подумаю.
— Вы уже.
— Тогда я ещё раз подумаю.
Он ушёл. Колесов записал:
Суслов ищет формулу победителя. Дать ему такую, где победитель — XX съезд.

Пленум назначили на июнь. До него оставалось десять дней. Эти десять дней были длиннее некоторых лет. Каждая делегация ЦК становилась объектом давления. Каждый первый секретарь получал звонки. Каждый член ЦК вспоминал, кто когда помог ему вырасти, кто мог его снять, кто держал материалы, кто обещал защиту, кто грозил архивом.
В аппарате снова появился вкус 1953 года. Не тот смертельный, ночной, бериевский. Другой — политический. Кто с кем. Кто против кого. Кто уже сказал. Кто промолчал. Кто болен. Кто внезапно уехал. Кто вернулся раньше.
Лебедев принёс Колесову список колеблющихся.
— Сорок семь человек.
— Много.
— Из них двадцать два зависят от старой гвардии. Девять боятся реабилитаций по своим областям. Шесть связаны с органами. Остальные ждут сигнала.
— Какого?
— Кто победит.
Колесов прочитал фамилии.
— Работать по первым секретарям.
— Аргументы?
— Курс XX съезда. Процедура. Не новая чистка. Региональные комиссии под контролем, но не под запретом. Военным — продолжение пересмотра дел командиров. Хозяйственникам — правила восстановления прав без хаоса.
— А против Молотова?
— Не «против Молотова». За способность проводить курс.
Лебедев поднял глаза.
— Это будет ваша формула?
— Да.
— Мягко.
— Нет. Точнее.
— Почему не обвинить их в попытке реванша?
— Потому что слово «реванш» даст им возможность защищаться от страха. А «политическая неспособность проводить курс XX съезда» — это вопрос власти.
— Сухо.
— Работает.
Он взял ручку и написал на листе:
Не измена. Не враги. Политическая неспособность проводить утверждённый курс.
Подчеркнул.
— Это в доклад.

За три дня до Пленума произошло то, чего Колесов ждал и всё равно не хотел. В госбезопасности попытались использовать компромат. Не грубо. Не через арест. Не через газету. Через слух.
В аппарате ЦК пошёл разговор, что у комиссии есть материалы о «неясных контактах Колесова по линии ленд-лиза и послевоенных переговоров», а также о «самостоятельных оценках международного положения, расходившихся с указаниями товарища Сталина».
Лебедев принёс сводку вечером.
— Источник?
— Вероятно, бывшие люди спецфонда. Возможно, через Кагановича.
— Документы?
— Папка № 5. Та самая.
— Она опечатана.
— Значит, кто-то помнит содержание или имеет копию.
Колесов сел.
— Что именно говорят?
— Что вы в годы войны слишком доверяли американцам. Что в 1946-м предлагали не обострять по Ирану. Что в 1949-м считали опасным прямое давление на Югославию. Что Сталин несколько раз ставил на ваших записках резкие пометки.
— Это всё?
— Есть намёк на личные встречи с иностранными дипломатами без полного протокола.
Колесов усмехнулся.
— У министра иностранных дел личные встречи с дипломатами. Страшное дело.
— В нужной подаче — да.
— Ответ?
— Можно подготовить справку.
— Нет.
— Почему?
— Оправдание делает слух темой.
— Тогда?
— На Пленуме скажу о компромате сам, если понадобится.
Лебедев испугался.
— Сам?
— Да.
— Это риск.
— Молчание — больше.
На следующий день слух усилился. Хрущёв позвонил:
— Слышал про тебя.
— Все слышали.
— Надо ударить в ответ. У нас на Кагановича—
— Нет.
— Да что ты!
— Нет.
— Они же тебя мажут!
— Если мы начнём обмен папками до Пленума, Пленум превратится в базар компромата. Тогда победит тот, у кого грязи больше. А это не мы.
— Грязи на всех хватает.
— Именно.
Хрущёв помолчал.
— Ты железный или больной?
— Усталый.
— Это хуже.

Пленум открылся в душный июньский день. В зале пахло бумагой, сукном и потом. Летом Кремль терял часть своей каменной торжественности и становился похож на огромную канцелярскую печь, где люди варились в собственных решениях.
Члены ЦК сидели плотными рядами. Многие избегали смотреть друг на друга. На трибуне стояли графины с водой. У стен — сотрудники аппарата, охрана, стенографисты. Каждый понимал: это заседание не рядовое.
Маленков открыл Пленум. Говорил о необходимости обсудить ход выполнения решений XX съезда и вопросы коллективности руководства. Слова были нейтральные. Воздух — нет.
Первым выступил Молотов. Он был безупречен. Ни одного лишнего жеста. Ни одной вспышки. Ни одной фразы, которую легко было бы объявить нападением на съезд.
— Товарищи, — говорил он, — никто из нас не ставит под сомнение решения XX съезда. Но мы обязаны видеть, что правильный курс может быть искажён чрезмерной поспешностью, односторонним подходом и ослаблением партийного руководства. Нельзя позволить, чтобы борьба с последствиями культа личности превращалась в недоверие к партии как таковой. Нельзя подменять коллективное руководство личной инициативой отдельных товарищей.
Последняя фраза была направлена прямо в Колесова. Молотов продолжил:
— Внешняя политика требует твёрдости. Нельзя, ссылаясь на исправление внутренних ошибок, проявлять мягкость перед империалистическими кругами. Нельзя забывать, что враг использует наши трудности.
Доклад был умный. Опасный. Он не звал назад. Он предлагал остановиться «для укрепления». Он не защищал Сталина. Он защищал право старой системы самой решить, сколько правды ей выдержать.
Каганович выступил грубее.
— На местах секретари боятся подписывать бумаги. Директора боятся принимать кадровые решения. Органы боятся работать. Это что за руководство? Мы что, будем жить под вечным подозрением? Каждый день — комиссия, проверка, архив. Так партию не укрепляют, так её разоружают.
Маленков говорил третьим. Его речь была осторожной, но смысл — против Колесова.
— Темп восстановления законности должен соответствовать возможностям государства. Необходимо избегать решений, которые могут привести к хозяйственной и административной дезорганизации.
Микоян выступил коротко. И неопределённо.
— Курс XX съезда обязателен. Но нужен порядок. Нельзя ни замалчивать, ни превращать вопросы прошлого в бесконечную кампанию.
Колесов слушал. Микоян пока оставался мостом. Значит, ещё не проиграно.
Хрущёв выступил резко. Он говорил не по бумаге.
— Товарищи! Давайте прямо. Под красивыми словами о порядке некоторые хотят остановить то, что сам съезд постановил. Кто испугался правды? Кто хочет снова, чтобы архивы лежали под замком? Кто боится, что люди спросят о своих отцах и братьях?
В зале зашевелились.
— Нам говорят: не спешите. А сколько лет люди сидели? Сколько лет семьи ждали? Нам говорят: органы деморализованы. А когда честных коммунистов били и расстреливали, кто был деморализован? Мы или они?
Голос Хрущёва поднимался. Колесов видел: зал слушает. Но часть начинает защищаться внутренне. Слишком резкий удар заставлял колеблющихся искать безопасность у Молотова. Хрущёв закончил:
— Я поддерживаю товарища Колесова в главном: курс XX съезда должен быть выполнен. Но я скажу и другое — нельзя жалеть тех, кто мешает партии очиститься!
Колесов почувствовал, как слово «очиститься» прошло по залу неприятной волной. Старый язык был рядом. Он снова тянул руку.
Колесову дали слово после обеда. К тому времени зал устал. Усталость делала людей опаснее: они хотели простого выхода. Простой выход предлагали обе стороны — только в разные стороны.
Он поднялся на трибуну с тонкой папкой. Не с толстой. Толстые папки пугали.
— Товарищи, — начал он, — сегодня нам предлагают решить вопрос как спор о темпе. Быстрее или медленнее. Жёстче или осторожнее. Я считаю, что вопрос другой: можем ли мы проводить курс XX съезда так, чтобы он не был ни остановлен, ни превращён в новую кампанию страха.
Зал затих.
— Товарищ Молотов говорит о недопустимости подрыва авторитета партии. Верно. Но авторитет партии подрывает не проверка незаконных решений. Его подрывает попытка сделать вид, что проверка опаснее самих незаконных решений.
Молотов сидел неподвижно.
— Товарищ Каганович говорит, что аппарат боится архивов. Это тоже верно. Но если аппарат боится архивов, значит, архивы содержат не только ложь врагов, но и вопросы к нам самим. Нельзя строить управление на том, чтобы эти вопросы никогда не прозвучали.
Каганович покраснел.
— Товарищ Маленков говорит о риске хаоса. И он прав: риск есть. Реабилитация, возвращение прав, пересмотр дел — всё это трудно. Но остановка процесса не устранит хаос. Она лишь загонит его вниз, туда, где он станет недоверием, слухом, озлоблением и будущим взрывом.
Маленков опустил глаза.
— Я не предлагаю новой чистки. Более того, я считаю её главной опасностью. Если после XX съезда мы начнём составлять новые списки виновных по политической удобности, мы предадим сам смысл съезда. Мы должны дать стране не новую месть, а процедуру.
Он сделал паузу.
— Поэтому я выступаю против предложений, которые фактически ограничивают работу комиссий, возвращают органам закрытую автономию и ставят архивы вне проверки. Это не корректировка курса. Это политическая неспособность проводить курс XX съезда.
Фраза прозвучала ровно. И ударила точно. Не измена. Не враги.
Не заговор. Политическая неспособность. Для партийного руководителя это было почти смертельнее обвинения. Врагом можно было стать по воле другого. Неспособным — по собственной истории.
Колесов продолжил:
— Я предлагаю Пленуму подтвердить: решения XX съезда обязательны. Комиссии по пересмотру дел продолжают работу. Прокурорский надзор над органами укрепляется. Внесудебные механизмы не подлежат восстановлению ни в какой форме. Архивы, связанные с репрессиями, подлежат сохранению и проверке по установленному порядку. Кадровые выводы делаются не по принципу мести, а по способности проводить утверждённый курс.
В зале было тихо. Он знал, что теперь надо сказать о себе.
— В последние дни распространялись разговоры о моих служебных контактах в годы войны и после неё. О моих записках, моих встречах, моих расхождениях с отдельными оценками прошлого руководства.
Многие подняли головы. Каганович напрягся. Хрущёв улыбнулся краем рта.
— Я не собираюсь оправдываться перед слухом. Если существуют материалы, они должны быть представлены в установленном порядке комиссии или Президиуму. Но я считаю необходимым сказать: возвращение к политике намёков, личных папок и неофициальных обвинений — это и есть тот метод, против которого мы выступаем. Если кто-либо хочет спорить с моей линией — пусть спорит здесь, открыто. Если хочет достать папку — пусть сначала объяснит, почему он снова делает архив оружием.
Эта фраза решила больше, чем он ожидал. Зал почувствовал: компромат есть, но его не раскрывают, потому что боятся процедуры. А если боятся процедуры — значит, вопрос не только в Колесове.
Он закончил:
— Товарищи, прошлое нельзя победить криком. Его нельзя победить замком на архиве. Его нельзя победить новым страхом. Его можно только долго исправлять. И тот, кто не способен на это долгое исправление, не должен руководить курсом, который требует мужества без истерики и твёрдости без произвола.
Он отошёл от трибуны. На этот раз аплодисменты были. Не бурные. Но отчётливые. И главное — первые хлопки пошли не от Хрущёва. Они пошли из середины зала, от секретарей, которые ещё утром колебались.
После выступления начался перелом. Не сразу. Сначала несколько членов ЦК говорили осторожно: поддержать курс, учесть опасения, но не ограничивать комиссии. Потом один первый секретарь из Урала сказал:
— У нас на заводах возвращаются инженеры. Трудно, да. Но люди видят: государство исправляет. Если остановим — скажут, испугались.
Зал слушал. Потом военный представитель поднялся и заявил:
— Пересмотр дел командиров должен продолжаться. Армия не примет возвращения к практике, когда судьбу военного решает закрытая папка без суда.
Это было армейским сигналом. Не демонстрацией. Не давлением. Но сигналом. Микоян попросил слово снова. Теперь его речь стала яснее:
— Я считаю, что товарищи Молотов, Маленков и Каганович поставили важные вопросы об осторожности. Но их предложения в нынешнем виде могут быть поняты как сворачивание линии XX съезда. Этого допустить нельзя. Нужно принять резолюцию, подтверждающую курс и порядок его проведения.
Микоян перешёл. Мост стал дорогой. Суслов выступил ближе к вечеру. Он говорил медленно, идеологически выверенно:
— Партия не может допустить ни ревизии решений XX съезда, ни их анархического толкования. Коллективное руководство предполагает ответственность за проведение утверждённого курса. Товарищи, которые объективно не обеспечивают такого проведения, должны сделать соответствующие выводы.
Слово «объективно» прикрывало удар. Но удар был. Молотов понял. Каганович тоже. Маленков выглядел так, будто его не ударили, а окончательно разбудили.

Голосование готовили ночью. В маленькой комнате за залом спорили о тексте резолюции. Хрущёв хотел:
Антипартийная группа Молотова, Маленкова, Кагановича…
Колесов сразу сказал:
— Нет.
— Почему?
— Потому что «антипартийная группа» — это начало старого языка.
— Да какая разница, если они против партии?
— Они против курса. Не против партии.
— Ты их спасаешь.
— Я спасаю нас от привычки.
Хрущёв ругнулся. Молотов, присутствовавший при обсуждении, сказал сухо:
— Примечательно.
Колесов повернулся к нему.
— Я спорю не за вас. Я спорю за формулу.
— Формулы иногда решают судьбы.
— Именно.
Суслов предложил:
О политической ошибочности позиции товарищей Молотова, Маленкова и Кагановича по вопросу проведения решений XX съезда.
Хрущёв недовольно покачал головой.
— Мягко.
Колесов сказал:
— Добавить: «и о невозможности их дальнейшего пребывания на высших руководящих постах, требующих последовательного проведения данного курса».
Маленков резко поднял глаза.
— Высших?
— Да.
— То есть отстранение?
— Да.
Каганович сказал:
— Вот оно.
Колесов ответил:
— Без ареста. Без травли. Без «врагов». Но с политическим выводом.
Молотов смотрел на него почти с любопытством.
— Вы научились быть жёстким сухо.
— У времени хороший учебник.
Микоян спросил:
— А я?
В комнате стало тихо. Он сказал это спокойно, но все поняли: его фамилия была в проекте Хрущёва. Колесов ответил:
— Вы выступили за курс Пленума. Но ваша позиция до Пленума была колеблющейся и способствовала созданию большинства против реформ. Я предлагаю освободить вас от части высших функций, но оставить в руководстве внешнеэкономического блока.
Хрущёв возмутился:
— Почему ему мягче?
— Потому что он перешёл до голосования.
— Оппортунизм вознаграждаем?
— Нет. Фиксируем политическую реальность.
Микоян посмотрел на Колесова.
— Спасибо за холодную милость.
— Это не милость.
— Знаю.
Итоговый текст стал компромиссом, который никому не нравился полностью. Значит, имел шанс пройти.

Утром Пленум голосовал. Резолюция звучала сухо:
Пленум ЦК подтверждает обязательность последовательного проведения решений XX съезда КПСС, включая меры по восстановлению социалистической законности, пересмотру незаконных судебных и внесудебных решений, укреплению прокурорского надзора и недопущению восстановления внесудебных механизмов.
Пленум считает политически ошибочной позицию товарищей Молотова, Маленкова и Кагановича, выразившуюся в попытке ограничить проведение указанного курса под предлогом борьбы с его односторонним толкованием.
В связи с неспособностью обеспечить последовательное выполнение решений XX съезда Пленум считает необходимым освободить товарищей Молотова, Маленкова и Кагановича от занимаемых высших руководящих постов.
Товарищу Микояну указать на недопустимость колебаний по принципиальным вопросам курса партии; поручить ему работу по внешнеэкономическим вопросам.
Хрущёв был недоволен отсутствием слова «группа». Молотов — самой резолюцией. Маленков — своей судьбой. Каганович — всем. Микоян — формой, но не исходом. Колесов — тем, что власть всё равно концентрировалась.
Когда результаты объявили, зал отреагировал сдержанно. Большинство — за. Старая гвардия проиграла. Не потому, что её объявили врагами. Потому, что её признали неспособной к будущему. Это было новое политическое наказание. Менее кровавое. Но не менее окончательное.
После голосования встал вопрос о руководстве. И вот здесь воздух снова изменился. До этого Пленум решал, кого убрать. Теперь — кого поставить.
Хрущёв рассчитывал на усиление своей позиции. Он был заметен, активен, популярен среди тех, кто хотел громкого разрыва со Сталиным. Но его боялись. Он слишком легко превращал правду в кампанию, спор — в крик, политику — в наступление.
Маленков был снят. Молотов — снят. Каганович — снят. Микоян ограничен. Булганин не имел партийного веса. Суслов ещё не был фигурой первого ряда. Хрущёв был слишком резок. Колесов — слишком опасен для всех, но именно поэтому необходим как равновесие.
Суслов первым произнёс формулу:
— В целях обеспечения единства партийного и государственного курса, последовательного проведения решений XX съезда и укрепления законности целесообразно избрать товарища Колесова Первым секретарём ЦК.
Хрущёв резко повернулся. Этого он не ожидал. Или ожидал, но не хотел. В зале прошёл шорох. Булганин добавил:
— С учётом необходимости согласования партийной линии и работы правительства предлагаю также поручить товарищу Колесову руководство Советом Министров.
Теперь шорох стал громче. Совмещение высших постов. То, против чего сам Колесов говорил как о риске. Он встал.
— Товарищи, прежде чем вопрос будет поставлен на голосование, я должен сказать.
Зал стих.
— Я не просил о таком решении. Более того, концентрация полномочий в одних руках является опасностью, которую мы только что обсуждали в связи с прошлым.
Хрущёв смотрел на него внимательно. Молотов — холодно. Микоян — с интересом.
— Если Пленум сочтёт необходимым временно возложить на меня эти обязанности, я приму решение только при установлении ограничений.
В зале снова зашевелились.
— Первое: ежегодный отчёт Первого секретаря перед Пленумом ЦК о выполнении решений съезда и состоянии законности. Второе: право Пленума в любой момент рассмотреть вопрос о разделении партийной и правительственной должностей. Третье: создание постоянной Комиссии ЦК по законности с правом доклада Пленуму. Четвёртое: обязательная публикация или доведение до партийных органов всех нормативных решений, затрагивающих права граждан, кроме сведений, составляющих государственную тайну в узком смысле. Пятое: запрет на оперативную разработку членов высшего руководства без санкции специально установленного порядка.
Последний пункт заставил многих поднять головы. Он бил не только по органам. Он бил по будущему соблазну самого Колесова. Хрущёв тихо сказал с места:
— Ты себе руки связываешь.
Колесов ответил:
— Не только себе.
Суслов записывал быстро. Микоян едва заметно улыбался. Молотов смотрел так, будто впервые оценил масштаб противника не по его ударам, а по его ограничениям.
— Власть, — продолжил Колесов, — должна быть достаточно сильной, чтобы проводить решения. Но если она не создаёт правил против самой себя, она снова становится вопросом характера одного человека. Мы уже заплатили за это слишком дорого.
Он сел. Голосование прошло почти без возражений. Колесов был избран Первым секретарём ЦК. Затем назначен Председателем Совета Министров.
Власть сосредоточилась в его руках. И вместе с ней — публично, в протоколе Пленума — появились первые механизмы самоконтроля. Это было противоречие. Колесов понимал его лучше всех.

Вечером после Пленума он в последний раз вошёл в кабинет МИДа. Уже не просто министр иностранных дел. Не только аппаратчик. Не только человек, остановивший Берию. Не только автор сухих формул. Теперь — первый. Слово было старое и опасное.
— Владимир Юрьевич.
— Да?
— Поздравлять?
Колесов посмотрел на него.
— Нет.
— Тогда что сказать?
— Что папки увеличатся.
Лебедев положил на стол новый список решений Пленума.
— Уже.
Колесов взял лист.
Молотов, Маленков, Каганович — освобождены. Микоян — переведён. Комиссии — подтверждены. Прокурорский надзор — усилен. Постоянная Комиссия ЦК по законности — создать. Колесов — Первый секретарь. Колесов — Председатель Совета Министров. Ежегодный отчёт — включить в регламент.
Он прочитал и отложил.
— Хрущёв?
— Недоволен.
— Сильно?
— Очень. Но публично поддержал.
— Значит, будет ждать.
— Молотов?
— Холоден.
— Значит, тоже будет ждать.
— Органы?
— Насторожены.
— Они всегда.
— Армия?
— Спокойна. Жуков недоволен, что его роль снова ограничена.
— Записать в обычное состояние.
Лебедев не улыбнулся.
— Владимир Юрьевич, теперь вы действительно первый.
Колесов подошёл к окну. За Кремлём темнела Москва. Город жил обычной вечерней жизнью: трамваи, окна, очереди, усталые люди, которые ещё не знали, что сегодня наверху снова изменился порядок. Они узнают завтра не всё. Им скажут о кадровых решениях, о единстве партии, о продолжении курса XX съезда. Не скажут о страхе, компромате, звонках, армии, колебаниях Микояна, ярости Хрущёва, холоде Молотова.
Но последствия дойдут до них всё равно. Через справку о реабилитации. Через прокурорский запрос. Через возвращённую комнату. Через следователя, который подумает, прежде чем ударить. Через секретаря, который не сможет просто сказать: «так надо».
Колесов тихо сказал:
— Первый — это тот, кого первым проверяет собственный соблазн.
Лебедев не ответил.
Колесов вернулся к столу, открыл папку «Законность. Срочно. Том III» и достал чистый лист.
Написал:
1957. Пленум. Старая группа отстранена не как враги, а как неспособные проводить курс.
Ниже:
Власть сконцентрирована. Опасность возросла.
Потом:
Немедленные меры: регламент отчёта, Комиссия ЦК по законности, порядок разделения должностей, контроль за органами, продолжение реабилитаций.
Он остановился. И добавил последнюю строку:
Главное: не принять победу над прошлым за право владеть будущим.
Лебедев смотрел на лист.
— Это тоже в папку?
— Да.
— Секретную?
— Пока.
— А потом?
Колесов закрыл папку.
— Потом пусть читают те, кто решит, что власть можно брать без сквозняка.
За окном поднялся ветер. Не сильный. Но заметный.