Крайне запутанное дело

    Младший чин сыскной полиции Велимир Оксюмчин наконец-то получил свое первое самостоятельное дело. Начальник департамента Сологубского уезда Прусаков с некоторой торжественностью вручил молодому следователю папку с тесемками и в довесок отрядил в его полное подчинение сыщика-стажера Петю Беликова.

    Пройдя в свой закуток, Оксюмчин с благоговением водрузил папку на доставшийся от писаря Ветлуги обшарпанный стол, развязал тесемки и упоенно стал рассматривать пронумерованные листы. Уже на третьей странице его ждало потрясение. Судя по разряду, дело было не о краже или порче имущества, как следовало бы ожидать от дебютного задания, а об убийстве, хотя возможно и непреднамеренном. Взволнованный донельзя Оксюмчин позвонил в колокольчик и в простенок мгновенно вбежал стоявший за дверью Петя Беликов.

    Бьющему в нетерпении подковами Беликову было поручено собрать показания возможных и невозможных свидетелей, на что ему отводилось три дня, а сам следователь отвел себе это же время для осмотра места происшествия и обдумывания в целом.

    Помучившись над выбором очередности, Велимир все же решил, что место происшествия никуда не денется и начал с обдумывания. На это ушло как раз три дня, по истечении которых в закутке вновь появился Беликов. Он вывалил на стол кипу протоколов опросов свидетелей и застыл в благоговейном ожидании. Оксюмчина несколько смутил объем проделанной стажером работы. Он как бы случайно уронил один из протоколов и пока Беликов его поднимал спрятал лежавший на столе листок с итогами трехдневных размышлений, уложившихся в два предложения. Простодушный Петя, не подозревая о том, как его работоспособность травмирует непосредственного начальника, выложил из глубоких карманов сюртука еще и подозрительные предметы, найденные им на месте происшествия, которое он посетил по собственной инициативе.
         
    Среди вещественных и возможных доказательств выделялись шкурка от заморского фрукта, шишка с объеденной лицевой стороной, кусок веревки и деформированное костное образование.

    Не в силах на лету связать объекты воедино, Велимир, чтобы не выглядеть легковесным, начальственным голосом приказал изложить собранные показания в суммированном варианте. Беликов оправился, отряхнулся, пригладился, прокашлялся и заговорил как можно более официозным контральто.

    Мужик Сушков – представитель пострадавшей стороны, родственник погибшей. Показал, что ничего не видел. Сие произошло по причине набретания его на дикую вишню, поеданием плодов которой он был занят во время совершения убийства.

    Купец шестой гильдии Трдычинин, находившийся во время оно на переезде, показал, что слышал храп, коий, по его мнению, издавал крестьянин Архип, спавший в сене, которое лежало на его телеге, которая тоже стояла на переезде, которое он перевозил.

    “Выражайтесь яснее, господин стажер”, - сказал Оксюмчин, досадливо сморщившийся в попытке уловить суть.

    “Слушаюс”, - вытянулся Беликов и продолжал с добавлением прояснительного тембра в голосе.

    Кондуктор Горелый, проходивший в предполагаемый момент убийства по вагону номер шесть слышал жалобные женские вскрики в купе номер семь.

    “Вы ничего не путаете?”, - еще раз сморщился следователь.

    “Никак нет, ваше …”, - Петя не был уверен какого рода обращение подобало его руководителю и лихорадочно пытался подыскать что-нибудь нейтральное, но не нашел, отчего “ваше” так и повисло в воздухе.

    Сей момент выглядит крайне загадочным, поскольку, согласно билету, в седьмом купе ехал коллежский асессор Грибницкий, в одиночестве. Мною было проведено тщательное расследование и выявлено, что в соседнем купе ехала семейная пара Чуйковых, состоявшая из супруга семидесяти четырех лет и супруги тридцати двух лет отроду. Опрошенная на протокол Серафима Чуйкова показала, что оказалась в купе Грибницкого по причине глубокого сна ее мужа и продолжительного нервного недомогания. 

    Художник Стуленко находился примерно в пятидесяти аршинах от предполагаемого места совершения злодеяния. Он тоже слышал крик, предположительно женский, но не связал их с действиями гражданки Чуйковой, а отнес его насчет силы нематерьяльной и даже потусторонней, после чего предоставил медицинскую справку об окончании художественных курсов.

    Мною был также произведен тщательный осмотр предмета живописи, находившегося на той же поляне. К подозрительным деталям отнесены: расположенная в правом верхнем углу птица с одним крылом, а также дерево, предположительно ель, с обломанной неустановленным катаклизмом верхушкой. 

    “Ну а что же все-таки до вещественных доказательств?”, - Оксюмчин заметил, что из собранных протоколов зачитана только одна треть и решил слегка переменить тему.

    Заморский фрукт мог был быть употребленным коллежской секретаршей Чуйковой в купе коллежского асессора Грибницкого. Веревка и данная кость предположительно принадлежат жертве. Что касается шишки, то ее нехарактерное объедание как жертвой, так и гражданкой Чуйковой представляются сомнительными. Однако присутствующая на картине художника Стуленко птица вполне могла явиться причиной шишечной аномалии.
 

На утро сияющий Оксюмчин явился в суд, где в присутствии регулярно посещающей заседания публики произнес блистательную речь. В ней было неопровержимо доказано, что принадлежавшая крестьянину Сушкову коза погибла в результате столкновения с поездом, застрявши копытом под костыльным крепежом, в то время как ее хозяин обносил вишню, купец Трдычинин слушал храп сеновоза Архипа, художник Стуленко дорисовывал крыло питающейся шишками птицы, а регистраторша Чуйкова кричала, поедая заморский фрукт. Впрочем, жертва вероятно тоже кричала, о чем не преминул заметить адвокат в ответной речи.