Крештак 9

Он очнулся не от той тишины, которая бывает в заброшенных домах. И не той, напряженной, которая висит перед бурей. А другой сладкой как мед, такой необходимой, как материнское молоко, и желанной, как первый вдох после долгого сна.

Крештак лежал на спине и смотрел в потолок. Но его не оказалось. Он видел небо — бесконечное, бледно-голубое, с легкими облаками, которые двигались сами по себе, никуда не торопясь.
Он попробовал пошевелить раненой рукой. Повиновалась. Ни боли, ни серебристого следа, ни черной повязки. Только чистая, гладкая кожа, чуть светящаяся изнутри, как алебастр на солнце.
— Ты дома, — услышал он голос. Такой знакомый и теплый до боли, хотя Крештак не мог бы описать его словами.

Он сел. Обитель не имела стен. Она соткана из света, воздуха и тихих звуков, которых нет на земле: где-то далеко пела одна нота, то ли колокол, а может птица или сам ветер. Пол был прозрачным — под ним струилась белая вода, а в воде плавали звезды, как мелкие рыбы.
Напротив, в кресле из облака, сидел Начальник.
На вид не старик и не юноша. Лицо, которое можно было разглядеть только краем глаза, а если смотреть прямо, оно расплывалось, как отражение в реке, которую чуть колышет ветер.

Но улыбку Крештак видел, такую теплую, чуть усталую, с прищуром, как у человека, который смотрит на любимого ученика, вернувшегося из долгого, опасного пути.
— Ты сделал это, — произнес Начальник. — Семь сосудов. Восемь бесов. Я наблюдал. Ты выполнил молитвенное обращение матерей за своих чад. Самые тяжелые просьбы, самые важные молитвы, которые так ценятся здесь со слезами на глазах и верой в голосе.

Крештак опустил глаза на груди, там, где у людей сердце, у него горел маленький ровный и золотой огонек. Он не помнил его раньше.
— Я не все сделал правильно, — тихо сказал он. — Я упустил тоску, но потом поймал ее с другим бесом. Меня ранили. Я падал на пол, как старый, больной человек. Я…
— Ты вернулся, — перебил Начальник. — Это и есть главное правило. Не «сделать без ошибок». А «вернуться, даже когда больно».

Крештак поднял глаза. Начальник смотрел на него, и в этом взгляде не было ни осуждения, ни снисхождения — только спокойная, глубокая уверенность.
— Где мое тело? — спросил Крештак. — То, старое? С зонтом, со штопанными штанами, с запахом прелых вещей?
— Осталось там, — Начальник махнул рукой куда-то вниз, сквозь прозрачный пол, сквозь звездную воду. — В старой развалюхе. Кто-то найдет его и удивится. А кто-то, может быть, помянет добрым словом неизвестного старика, который пришел и ушел. Но это уже не твоя забота.

Крештак помолчал. Потом спросил то, что болело всю дорогу, всю командировку, все ночи на продавленной кровати:
— А они? Люди? Те, кого я… мы… наполнили сосуды. Они теперь счастливы?
Начальник улыбнулся — шире, чем прежде, и в этой улыбке мелькнуло что-то очень человеческое, почти печальное.
— Счастливы? — переспросил он. — Нет, Крештак. Счастье — это не отсутствие греха. Счастье — это способность дышать, когда грех ушел. Они теперь дышат. А счастье зависит только от людей. Они сами его построят. Или не построят. Это не твоя ответственность.
— Но я же хотел…
— Ты хотел спасти, выполняя прошение их матерей. И ты спас, не от бесов — бесы приходят снова и снова. Ты спас их от одиночества в грехе. Пришел и сказал: «Ты не один. Даже когда кажется, что ты никому не нужен, кто-то стоит под твоим окном и смотрит на свет».
— А Зинаида? — спросил он вдруг. — Та, добрая, с сушилками для солдат? У нее тоска уползла, но я не успел… я не поймал тогда…

Начальник поднял бровь — одну, и это движение сделало его лицо почти озорным.
— Ты думаешь, для доброты нужен ангел? — спросил он. — Зинаида справилась сама. У нее сын вернулся. Живой. Она теперь не тоскует, печет пироги и раздает их соседям. Ее тоска умерла от голода, потому что она перестала ее кормить.
Крештак выдохнул. Тот груз, который он носил в груди с того самого дня у мусорных контейнеров, наконец-то улетучился.
— А что теперь? — спросил он. — Я больше не пойду? Не надену чужое тело? Не буду спать на матраце из соломы?
Начальник встал. Подошел к нему, положил руку на его плечо — туда, где была рана. И Крештак почувствовал тепло.
— Теперь ты отдохнешь, — сказал Начальник. — А потом — новое задание. Другие грехи, мольба матерей и детей. Другие города. Но это — не сейчас. Отдохни, ты дома.

Он помолчал. Потом добавил, чуть тише:
— И, Крештак…
— Да?
— Ты хорошо справился. Я горжусь тобой.
Крештак хотел ответить, но не смог. Горло сжалось — не от боли, а от чего-то, чему у ангелов нет названия. Может быть, это была благодарность или усталость. А может, то странное, человеческое чувство, которое он подцепил где-то в Энном городе и не смог вылечить даже в обители.
Начальник убрал руку. Повернулся. Сделал шаг — и растворился в свете, оставив после себя легкий запах сирени. Той самой, что цвела под окнами в Энном городе в его первую ночь.

Крештак остался один. Он лег на спину, глядя в небо, которое не было небом. Звезды под прозрачным полом тихо мерцали, и одна из них — самая яркая — вдруг мигнула, как будто подмигнула.
Он закрыл глаза. И в темноте за веками, он увидел их — всех, кого встретил. Не как грешников, а как людей. Уставших, запутавшихся, иногда злых, иногда слабых, иногда смешных в своей гордыне или зависти, но живых.
И где-то далеко-далеко, на земле, в городе, который назывался Энным, в пятиэтажке с облупленным фасадом, женщина дописывала последнюю главу своей книги. И у нее получалось.

А в брошенном доме на продавленной кровати лежало старое тело, укрытое зонтом, зашитым в двух местах. Кто-то — не ангел, просто прохожий — нашел его наутро, удивился, вызвал скорую. Но было поздно. Тело не дышало, зато на лице осталась улыбка.
Конец.