Налим из глубин Ангары

Ваня сидел на обрывистом берегу Ангары, не сводя глаз с неподвижного поплавка. Река здесь дышала медленно и величаво. Вода, цвета старого серебра с примесью нефрита, лениво лизала глинистый склон, оставляя на нём блестящие, как слюда, разводы. Погода стояла удивительно тихая и ласковая. Воздух, прогретый за день до парного состояния, словно застыл в невесомости, и каждый запах — горьковатый дымок дальнего костра, пресная свежесть ряски, терпкая хвоя с сопок — висел неподвижными слоями. Поплавок, похожий на сонную муху, даже не вздрагивал. Клёва не было, и от этого щемящая тишина давила на виски.

Неподалёку, в таких же неспешных сумерках ожидания, за своей удочкой маялся друг и товарищ Сева. Он уже успел сменить три наживки, взлохматить волосы и раз десять с надеждой перекинуть снасть в новое место.

— Ванька! — крикнул Сева, и его голос хлестнул по водной глади, разбив тишину на звонкие осколки.
— Чего тебе? — лениво отозвался Ваня, не поворачивая головы.
— Нет клёва, хоть волком вой! Айда искупаемся, пока спина не затекла!

Ваня глянул на мутное от бездействия небо, потом на тёмную толщу реки, которая манила спасительной прохладой. Согласился. Они по-быстрому скинули футболки и штаны, оставшись в трусах, и, пятками срывая сухую землю с обрыва, сиганули вниз. Тело на мгновение потеряло вес, а затем — резкий, обжигающий холодком удар по животу. Ангара приняла их в свои объятия. Первая секунда перехватывала дыхание — вода казалась ледяным шёлком, облепляющим кожу. Но через минуту они уже фыркали, брызгались и гонялись друг за другом, поднимая фонтаны радужных брызг.

Им было весело. Река прощала им их беззаботность, неглубоко, но звонко плескалось эхо их смеха.

А потом всё переменилось. Резко, будто кто-то невидимый захлопнул тяжёлую дверь. С верховьев, сначала нежно, а затем всё настойчивее, подул упругий ветер. Он прошёлся по воде «щетиной», заставив мелкую рябь потемнеть. Ваня почувствовал, как мурашки побежали по мокрой спине уже не от холода, а от тревожного предчувствия. Небо, ещё минуту назад безмятежно-голубое, стало стремительно наливаться свинцовой тяжестью. Серые тучи клубились и наползали друг на друга, гася солнечный свет, словно фитиль лампы. Воздух стал вязким и тяжёлым, пропах озоном. А затем, на миг ослепив мальчишек, сверкнула молния — острая, изломанная, как корень древнего дерева, нарисованный на небе огнём.

Ребята выскочили из воды, путаясь в мокрых трусах, дыхание со свистом вырывалось из груди от спешки. Дрожащими руками они выдернули удочки из самодельных рогаток и бросились прочь от реки, к зарослям черёмухи. Ветви старой черёмухи стояли пышным, почти непроницаемым шатром. Они нырнули в её зелёное нутро, согнувшись в три погибели, и тут же, сверху, с шелестом и грохотом, обрушился ливень. Земля вмиг почернела и запарила. В щели между листвой было видно, как крупные капли долбят песок, оставляя воронки. Крупные листья черёмухи, пахнущие горечью и сыростью, хлестали их по лицам, но это было лучше, чем ледяная струя воды, лупящая прямо по макушке.

Ливень, яростный и глухой, бушевал целых два часа. Ребята сидели, прижавшись друг к другу слушая, как беснуется стихия. А потом, так же внезапно, как начался, он кончился. Сквозь разрывы в тучах ударил яркий, словно ошпаренный, луч солнца. Тучи поползли в стороны, обнажая высокое, промытое до синевы небо. Ветер улёгся, только изредка принося холодные вздохи с реки.

Ребята вылезли из-под черёмухи, отряхиваясь, как два мокрых воробья. Мир преобразился. На траве, прибитой дождём к земле, всеми цветами радуги играли бриллиантовые капли, похожие на россыпи мелких стёклышек. Каждый листик и травинка лоснились и блестели, а воздух стал таким чистым и звонким, что было слышно, как далеко на другом берегу упала шишка с сосны.

Они спустились обратно к реке. Вода прибыла, стала мутноватой, но выглядела бодрой и свежей. Ваня, всё ещё вздрагивая плечом от пережитого холодного восторга, закинул удочку. Едва наживка коснулась дна, как поплавок резко, без обычной робкой игры, ушел в воду.

— Есть! — выдохнул Ваня и резко подсек.

Леска зазвенела, как струна, а удилище согнулось в тугую дугу. Ваня почувствовал, как в глубине заворочалось что-то огромное, тяжёлое, с глухим упрямством тянущее к омуту. Пальцы свело от напряжения, жилы на шее вздулись.
— Сева! Помогай! — заорал он не своим голосом. — Я что-то большое поймал! Ка-а-ак ломанёт!

Сева подлетел, и они вдвоём, упираясь босыми пятками в скользкую глину, начали перебирать леску, обдирая руки о шершавые волокна. Вода забурлила, показалась широкая спина, похожая на скользкий валун, потом плоская, зубастая пасть с усиками — настоящий речной дьявол. Наконец, дружным рывком они вывалили на траву огромного налима. Он тяжело дышал жабрами, переливался маслянистой зеленью, золотом и чернотой. Килограмма на три, не меньше! Руки у обоён тряслись уже не от холода, а от восторга, смешанного с дикой, первобытной радостью.

После этого везение прорвало: они поймали ещё с десяток ладных, полосатых окуней с горбатыми спинами и огненными плавниками.

Солнце клонилось к закату, окрашивая облака в багрянец. Домой они шли уставшие, мокрые (сначала от реки, потом от пота и росы), но бесконечно счастливые. По дороге они говорили, перебивая друг друга, о том, как тянули налима, и у обоих до сих пор мелко тряслись руки — нервная, приятная дрожь настоящих рыбаков.