13. Любви прекрасные моменты

Известно, что будущий поэт с приятелями-гимназистами заглядывал в петербургские бордели, что интерес к жрицам продажной любви он не утратил и в дальнейшей жизни, повредив при этом здоровье.

Как писал его биограф Новиков: "Опыт встреч с женщинами ведет начало с гимназической поры. Неподалеку от Введенской гимназии находилась «Зоология» — так называли кафешантан в парке у Зоологического сада, были там пивные, — в общем, все условия для своевременного или преждевременного взросления. Учась в последних двух классах, Блок приятельствовал с Леонидом Фоссом и Кокой Гуном (оба были двумя годами старше). Гун жил на Съезжинской с матерью, которая по бедности сдавала комнаты внаем. Фосс, напротив, был из семьи обеспеченной. У него, в доме на Лицейской улице, друзья и встречались. Вместе гуляли, обсуждали юношеские проблемы, приобщались к забавам.

Такие забавы, если вспомнить историю петербургского, и не только, быта, с давних пор входили в «программу» дворянского мужского воспитания.
«И вы, красотки молодые,
Которых позднею порой
Уносят дрожки удалые
По петербургской мостовой,
И вас покинул мой Евгений».

Пушкин об этой стороне жизни писал весело, в соответствии со стилем эпохи. Некрасов о том же повествовал с социально-элегической интонацией: «Проститутка домой на рассвете / Поспешает, покинув постель…» (это из стихотворения «Утро», в котором, кстати, некрасоведы находят нечто «блоковское»).

Русская реалистическая проза трактовала проституцию как социальное зло, в «жрицах любви» видела жертв, а тех, кто пользовался их услугами, беспощадно осуждала. В этом сошлись метафизик Достоевский («Записки из подполья», «Преступление и наказание»), моралист Лев Толстой («Воскресение») и нормативный утопист Чернышевский («Что делать?»). Тому же смысловому вектору следовали Боборыкин в «Жертве вечерней», Куприн в «Яме». В этой художественной системе категории «проституция» и «любовь» абсолютно несовместимы.

Эстетический и моральный авторитет русских романистов настолько велик, что оспорить их правоту невозможно. Но можно заметить, что такая ригористическая трактовка темы — это все-таки определенная художественная условность. Сюжетная гипербола. Обыденное и по-своему неизбежное явление предстает крайним проявлением несправедливости. У Достоевского, предвосхитившего поэтику символизма, Раскольников, падая на колени перед Соней Мармеладовой, «всему человеческому страданию поклонился».

Однако тот же жизненный материал (позволим себе такой нейтральный термин) может быть трансформирован и по-другому. Оплаченная деньгами телесная близость отнюдь не всегда сопровождается моральным насилием или социальным угнетением. Она может быть компромиссом между женским корыстолюбием и мужским любовным авантюризмом, что, к примеру, отражено в итальянской ренессансной новеллистике. И в житейском быту самых разных времен и народов встречалось идиллическое единение веселых блудниц с жизнерадостными клиентами. Продажный секс имеет множество социально негативных последствий, но и в его сфере парадоксальным образом проявляются человеческие натуры, обнаруживаются особенные оттенки такого сложного и логически необъяснимого феномена, как любовь.

Романтизация проституции, ее поэтическая мифологизация были присущи французскому декадансу, повлиявшему на эстетическое формирование Блока. Взаимоуподобление поэта и продажной женщины — условность не только поэтического стиля, но и декадентского стиля жизни. «Святая проституции души», по Бодлеру.

Может быть, поэтому для Блока встречи с «прелестницами» не остались данью юности, первой ступенью мужского опыта, а сделались составной частью «education sentimental», «воспитании чувств». И необходимой составляющей жизнетворческого эксперимента".

О любовных утехах Блока-гимназиста догадывалась его мать. Здесь мы забираемся в такие душевные «потемки», о которых порой не ведают самые близкие.
В своих воспоминаниях жена поэта, Любовь Дмитриевна Менделеева, касаясь этой более чем пикантной темы, довольно категорично утверждала: «Физическая близость с женщиной для Блока с гимназических лет — это платная любовь и неизбежные результаты — болезнь. Слава Богу, что еще все эти случаи в молодости — болезнь не роковая. Тут несомненная травма в молодости. Не боготворимая любовница вводила его в жизнь, а случайная, безличная, купленная на (одну ночь,) несколько минут. И унизительные, мучительные страданья…».

Обратимся к свидетельствам самого Блока об этой стороне его жизни. В двадцать четвертой записной книжке имеется невыдуманная новелла под названием «Январские встречи». Запись (25 января 1909 года) сделана незадолго до рождения ребенка Любови Дмитриевны — 29 января Блок будет сопровождать жену в родильный приют.

«25 января. Третий час ночи. Второй раз.

Зовут ее Мартой. У нее две большие каштановые косы, зелено-черные глаза, лицо в оспе, остальное — уродливо, кроме божественного и страстного тела. Она — глупая немка. Глупо смеется и говорит. Но когда я говорю о Гете и “Faust” ’е, — думает и влюбляется. “Если бы ты даже был мазурик, если бы тебя арестовали, я бы тебя всюду искала”. Я говорю с ней шутливо по-немецки, интригую ее. Кто я — она не знает. Когда я говорил ей о страсти и смерти, она сначала громко хохотала» а потом глубоко задумалась. Женским умом и чувством, в сущности, она уже поверила всему, поверит и остальному, если бы я захотел. Моя система – превращения плоских профессионалок на три часа в женщин страстных и нежных – опять торжествует.

Все это так таинственно. Ее совсем простая душа и мужицкая становится арфой, из которой можно извлекать все звуки. Сегодня она разнежилась так, что взяла в номере на разбитом рояле несколько очень глубоких нот.

Ее коньки, ее сила.

Впрочем, увы, я второй из тех, кем она увлеклась».

Отвлечемся от бытовой стороны дела и попробуем посмотреть на этот текст с эстетической точки зрения. Тем более что здесь присутствует момент поэтической идеализации: «…поверит и остальному, если бы я захотел».

Налицо то, что Николай Евреинов, современник Блока, называл «театрализацией» жизни. Момент игры уже в неузнанности, анонимности автора-героя. Секретность мужских похождений не только преследует утилитарную цель (скрыть от знакомых), но и дает участнику возможность побыть как бы не собой, сыграть пусть несложную, но роль. Что касается автора, то он только актерской ролью не довольствуется — он ощущает себя режиссером, создателем собственной «системы». «На три часа» — это еще и обычная продолжительность театрального спектакля.

Житейская реальность трансформируется в эстетическую условность, а затем вновь возвращается, но уже в возвышенном, очищенном виде, «…увы, я второй из тех, кем она увлеклась» — может быть, эта реплика не лишена иронии, но мотив ревности неподделен. Стало быть, и мотив любви имеет некоторое отношение к этому эпизоду.

Обратим внимание на то, что следует за данной историей в записи от 25 января: «Может быть, я лечу уже вниз. Моя жена не всегда уже имеет силу и волю сдержать меня или рассердиться на меня (жутко это записывать). Или это оттого, что на днях будет Ребенок и она ушла в думу о Нем?»

«Лечу вниз» — погружение в бездну, после чего неминуемо следует взлет. Такова энергетика таланта, ищущего в пороке не наслаждение, а способ выхода за пределы обыденности. Сакрализуется и ситуация ожидания Ребенка с большой буквы.

А далее следует лирический монолог, в котором раскрывается, так сказать, стратегия страсти. При всей эмоциональности это довольно четкая и логичная схема. Само слово «страсть» несколько раз меняет значение: любовное томление, взаимное телесное упоение, ощущение свободы, ощущение тоски и, наконец, особое творческое видение жизни. Ступени духовной лестницы

«Как редко дается большая страсть. Но когда приходит она — ничего после нес не остается, кроме всеобщей песни. Ноги, руки и все члены ноют и поют хвалебную песню. (Речь о гедонистическом упоении, доступном всякому. «Хвалебная песня» здесь — это еще не искусство, не поэзия, а чисто психологическая реакция. Восхождение описано далее. — В. И.)

Когда страсти долго нет (месяцами), ее место заступает поганая похоть, тяжелая мысль; потом “тоска на всю ночь” знаменует приближение. И совершенно неожиданно приходит ветер страсти. “Буря”. Не остается ничего — весь страсть, и “она” — вся страсть. Еще реже — страсть освободительная, ликование тела. Есть страсть — тоже буря, но в каком-то кольце тоски. Но есть страсть — освободительная буря, когда видишь весь мир с высокой горы. И мир тогда — мой. Радостно быть собственником в страсти — и невинно».

Таков один из парадоксов творческой натуры Блока — возможность духовного прыжка от страсти самой низкой к самой высокой, сугубо эстетической и в этом смысле «невинной».

Знакомство с Мартой, по-видимому, не ограничилось «тремя часами». Почти четыре года спустя, 15 декабря 1912 года, в дневнике появляется запись:
«Кое-что пьеса, вдохновение “вообще”. Цирк (звери Дурова). <;;;…> У мамы. Вечером… Марта.

Что сейчас милая?» [4]

И здесь — шокирующее сближение «Марты» и «милой». И даже без той самозащитной аргументации, которая присутствует у Бодлера: «Проснулся, и к твоей печальной красоте / От этой — купленной — желанья полетели».

«Мужчина и блудница…» Воспользуемся для обозначения этой ситуации формулой самого Блока из стихотворения «Последний день». Анонимный мужчина встречается с анонимной, лично ему не предназначенной женщиной. Всякая встреча — последняя, поскольку в этой ситуации избегают стойкой привязанности, не возникает ни обязательств, ни ответственности. Вырванный на миг из системы привычных связей и контактов человек с особенной остротой ощущает, насколько одинок он в этом мире. И для художника такая житейская ситуация может стать трагико-романтической гиперболой одиночества.

Как в стихотворении «Унижение», написанном в конце 1911 года. Кстати, одном из любимых произведений автора: в последний год жизни он неизменно читал его на публичных выступлениях. Стихотворение известное, его часто трактуют как «обличение» продажной любви, цитируя строки:

Разве дом этот — дом в самом деле?
Разве так суждено меж людьми?
Да, социальная нота здесь есть, вполне искренняя. Но мысль в стихотворении развивается не прямолинейно, а музыкально, и следующий вопрос уже не так риторичен:

Только губы с запекшейся кровью
На иконе твоей золотой
(Разве это мы звали любовью?)
Преломились безумной чертой…
Порок здесь образует сплав с мукой, со страданием. И в какой-то степени возможен ответ: да, и «это» тоже.

Завершается стихотворение отнюдь не моралистически:

Ты смела! так еще будь бесстрашней!
Я — не муж, не жених твой, не друг!
Так вонзай же, мой ангел вчерашний,
В сердце — острый французский каблук!
Боль, стыд, окрыляющее упоение — всё это вместе, нераздельно. Название «Унижение» внутренне полемично. Любовь проходит испытание унижением и остается любовью. Таков один из парадоксов человеческой природы.

Написанию этого стихотворения предшествуют два сюжета в дневнике Блока. Один (10 ноября 1911 года) — о встрече с «акробаткой» из «Варьетэ»: «Я рву ее кружева и батист, в этих грубых руках и острых каблуках — какая-то сила и тайна. Часы с нею — мучительно, бесплодно. Я отвожу ее назад. Что-то священное, точно дочь, ребенок». Далее следует лирический монолог, своего рода стихотворение в прозе, завершающееся словами: «Жить на свете страшно и прекрасно».

И в эти же дни Блок в сходной стилистике беседует с двадцатилетней поклонницей Натальей Николаевной Скворцовой – москвичкой, приезжавшей в Петербург, чтобы встретиться с любимым поэтом, и вызвавшей его интерес. Некоторые письма ей так и остались в дневнике. 16 ноября Блок записывает: «Унижения не может быть. Влюбленность не унижает, но может уничтожить. Любовь не унижает, а освобождает…»

В сознании поэта сливаются воедино акробатка из Варьете и девушка из приличной семьи, возмечтавшая потом выйти за него замуж (она почему-то сомневалась в том, что Блок женат). Лирическое «ты» в «Унижении» – это не проститутка, это женщина как таковая. И в общей образно-поэтической системе Блока стерта граница между любовью чистой и любовью порочной. Как устранена и граница между «жизнью» и «творчеством». Уже и Муза, к которой он обращается в программном стихотворении 1912 года («Есть в напевах твоих сокровенных…»), вбирает в себя «ангела вчерашнего»:

И любови цыганской короче
Были страшные ласки твои…
То, что в первой жизни поэта было «темной» страницей, в новой жизни преображается и осветляется.

***

Первая жена А. Л. Блока — Александра Андреевна, урождённая Бекетова, (1860—1923), дочь ректора Петербургского университета А. Н. Бекетова. Познакомились они в салоне Анны Философовой. После рождения сына, будущего поэта А. Блока, Бекетова отношения с мужем разорвала из-за крайне деспотического и педантичного характера мужа (по словам ее сестры М.А. Бекетовой).

Вторая жена — Мария Тимофеевна, урождённая Беляева, родная сестра генерала И. Т. Беляева[4], также не смогла выдержать тяжёлого характера мужа и после четырёх лет замужества ушла от него вместе с маленькой дочкой Ангелиной (16 марта 1892 — 2 февраля 1918)[5][6].

Скончался 1 декабря 1909 года в Варшаве и был похоронен на Православном кладбище.

Основные труды
Государственная власть в европейском обществе: Взгляд на полит. теорию Лоренца Штейна и на фр. полит. порядки / [Соч.] А. Блока. — Санкт-Петербург, 1880.
Политическая литература в России и о России: Вступ. в курс рус. гос. права / А. Л. Блок. — Варшава, 1884. (характеристика славянофилов и западников)
Об отношении научно-философских теорий к практической государственной деятельности : Речь, сост. э.-орд. проф. Ал. Блоком по случаю торжеств. акта в Варш. ун-те, 30 авг. 1888 г. — Варшава, 1888.
О финляндском вопросе: Крит. заметка / [Соч.] Ал. Блока. — Варшава, 1891.

В 1911 году Е. Спекторский опубликовал монографию о своем учителе А.Л. Блоке: «Александр Львович Блок, государствовед и философ». Документ был опубликован в 1911 году. Место издания — Варшава. Эта книга была у его сына, Александра, и он ее вручал со своей дарственной надписью друзьям.

***
Что, вступая в брак, испытывал опасения по поводу своего мужского статуса и не стремился к продолжению рода. Что сам брак носил довольно эксцентрический характер и оба супруга затевали романы, как платонические, так и плотские. Что ребенок, родившийся у жены и проживший лишь неделю, был от другого отца — и т. д.