13. Эротические эксперименты

В последних двух классах гимназии появились у Сашуры друзья: это были его товарищи Фосс и Гун. Фосс был еврей, сын богатого инженера, имевшего касательство к Сормовским заводам. Это был щеголь и франт, но не без поэтических наклонностей, он хорошо играл на скрипке. Гун принадлежал к семейству известного художника Гуна. Это был мечтательный и страстный юноша немецкого типа. Друзья часто сходились втроем у Блока или в красивом доме Фоссов на Лицейской улице. Вели разговоры "про любовь", Блок читал свои стихи, восхищавшие обоих, Фосс играл на скрипке серенаду Брага, бывшую в то время в моде. В весенние ночи разгуливали они вместе по Невскому, по островам. С Гуном Блок сошелся гораздо ближе, Фосса же скоро потерял из вида.

Известно, что будущий поэт с приятелями-гимназистами заглядывал в петербургские бордели, и этот интерес к жрицам продажной любви он не утратил и в дальнейшем, на протяжении всей жизни. 

Как писал его биограф В. Новиков: "Опыт встреч с женщинами ведет начало с гимназической поры. Неподалеку от Введенской гимназии находилась «Зоология» — так называли кафешантан в парке у Зоологического сада, были там пивные, — в общем, все условия для своевременного или преждевременного взросления. Учась в последних двух классах, Блок приятельствовал с Леонидом Фоссом и Кокой Гуном (оба были двумя годами старше). Гун жил на Съезжинской с матерью, которая по бедности сдавала комнаты внаем. Фосс, напротив, был из семьи обеспеченной. У него, в доме на Лицейской улице, друзья и встречались. Вместе гуляли, обсуждали юношеские проблемы, приобщались к забавам".

Такого рода забавы, если вспомнить историю петербургского, и не только, быта, с давних пор входили в «программу» дворянского мужского воспитания. 1901 году в России официально работали 2400 публичных домов, где «трудились» на благо общества 15 тысяч женщин. Наибольшая плотность их наблюдалась в Петербурге и Москве. Женщины там, конечно же, проходили медосмотры. В богатых элитных домах каждые несколько дней, в борделях победнее – еженедельно, а в захудалых провинциальных их проверяли один раз в месяц или не проверяли вообще. Это зависело от степени сотрудничества заведения с местным врачом. И (о, ужас!) к 1910 году 50% зарегистрированных проституток уже были больны сифилисом. К тому же изрядная часть женщин предоставляла свои сексуальные услуги в индивидуальном порядке, а их-то вообще было очень трудно врачам контролировать.

Пушкин об этой стороне жизни писал весело, в соответствии со стилем эпохи.

«И вы, красотки молодые,
Которых позднею порой
Уносят дрожки удалые
По петербургской мостовой,
И вас покинул мой Евгений».

Некрасов о том же повествовал с социально-элегической интонацией:

«Проститутка домой на рассвете 
Поспешает, покинув постель…»

Русские писатели трактовала проституцию как социальное зло, в «жрицах любви» видела жертв, а тех, кто пользовался их услугами, беспощадно осуждали. В этом сошлись почвенник Достоевский («Записки из подполья», «Преступление и наказание»), моралист Лев Толстой («Воскресение») и революционный демократ Чернышевский («Что делать?»). Тому же смысловому вектору следовали Боборыкин в «Жертве вечерней», Куприн в «Яме». В этой художественной системе категории «проституция» и «любовь» абсолютно несовместимы. У Достоевского, например, Раскольников, падая на колени перед Соней Мармеладовой, «всему человеческому страданию поклонился».

Однако то же явление может рассматриваться и совершенно по-другому. Оплаченная деньгами телесная близость отнюдь не всегда сопровождается моральным насилием или социальным угнетением. Она может быть компромиссом между женским корыстолюбием и мужским любовным авантюризмом, что, к примеру, отражено в итальянской ренессансной новеллистике. Романтизация проституции, ее поэтическая мифологизация были присущи французскому декадансу, повлиявшему на эстетическое формирование Блока. И в описании житейского быта самых разных времен и народов встречалось идиллическое единение веселых блудниц с жизнерадостными клиентами. Продажный секс имеет множество социально негативных последствий, но и в нем парадоксальным образом обнаруживаются некоторые оттенки такого сложного феномена, как любовь.

Может быть, поэтому для Блока встречи с «прелестницами» не остались данью юности, первой ступенью мужского опыта, а сделались составной частью всего его жизненного пути.

О любовных утехах Блока-гимназиста догадывалась его мать. В своих воспоминаниях будущая жена поэта, Любовь Дмитриевна Менделеева, касаясь этой более чем пикантной темы, довольно категорично утверждала: «Физическая близость с женщиной для Блока с гимназических лет — это платная любовь и неизбежные результаты — болезнь. Слава Богу, что еще все эти случаи в молодости — болезнь не роковая. Тут несомненная травма в молодости. Не боготворимая любовница вводила его в жизнь, а случайная, безличная, купленная на (одну ночь,) несколько минут. И унизительные, мучительные страданья…».

Вот один эпизод из дневника Блока от 10 ноября 1911 года рассказывающий о встрече поэта с «акробаткой» из «Варьетэ»: «Я рву ее кружева и батист, в этих грубых руках и острых каблуках — какая-то сила и тайна. Часы с нею — мучительно, бесплодно. Я отвожу ее назад. Что-то священное, точно дочь, ребенок». Далее следует лирический монолог, своего рода стихотворение в прозе, завершающееся словами: «Жить на свете страшно и прекрасно».

Заглянув далеко вперед, хочется отметить, что сближение А.М. Горького с А.А, Блоком произошло во многом благодаря одной встрече с такой прелестницей. Как известно взаимопонимания между этими творческими личностями долгое время не возникало. Шумный, деятельный, общительный и бескомпромиссный Горький был непонятен замкнутому и молчаливому Блоку.  И наоборот, такой Блок у Горького имел репутацию сноба, гордого и чванливого.

Окончательно примирила их, как ни странно, женщина очень лёгкого поведения.
Горький часто наведывался в рестораны, изучал «дно» жизни. Как-то, по-видимому, в 1915-1916 гг. у него произошла одна знаменательная встреча, о которой он рассказал в своих воспоминаниях: вспоминает: «Однажды вечером в ресторане «Пекарь» барышня с Невского рассказывала мне... «Это у вас книжечка того Блока, известного? Я его тоже знала… Как-то осенью, очень поздно и, знаете, слякоть, туман, уже на думских часах около полуночи, я страшно устала и собиралась идти домой, - вдруг, на углу Итальянской, меня пригласил прилично одетый, красивый такой, очень гордое лицо, я даже подумала: иностранец. Пошли пешком, - тут, недалеко, по Караванной 10, комнаты для свиданий…
Пришли, я попросила чаю; позвонил он, а слуга – не идёт, тогда он сам пошёл в коридор, а я так, знаете, устала, озябла и уснула, сидя на диване. Потом вдруг проснулась, вижу: он сидит напротив, держит голову в руках, облокотясь на стол, и смотрит на меня так строго – ужасные глаза!..
«Ах, извините, говорю, я сейчас разденусь». А он улыбнулся вежливо и отвечает: «Не надо, не беспокойтесь». Пересел на диван ко мне, посадил меня на колени и говорит, гладя волосы: «Ну, подремлите ещё». И – представьте ж себе – я опять заснула, - скандал!.. Он так нежно покачивает меня и так уютно с ним, открою глаза, улыбнусь, и он улыбнётся.
Кажется, я даже и совсем спала, когда он встряхнул меня осторожно и сказал: «Ну, прощайте, мне надо идти». И кладёт на стол 25 рублей. «Послушайте, говорю, как же это?». Конечно, очень сконфузилась, извиняюсь, - так смешно всё это вышло, необыкновенно как-то.
А он засмеялся тихонько, пожал мне руку и – даже поцеловал.
Ушёл, а когда я уходила, слуга говорит: «Знаешь, кто с тобой был? Блок, поэт – смотри!». И показал мне портрет в журнале, - вижу: верно, это он самый.
«Боже мой, думаю, как глупо вышло».   
И действительно, на её курносом, задорном лице, в плутоватых глазах бездомной собачонки мелькнуло отражение сердечной печали и обиды.
Отдал барышне все деньги, какие были со мной, и с того часа почувствовал Блока очень понятным и близким».
Так пролетарский писатель и поэт-дворянин соединились в теле барышни с Невского.

Б последний год жизни А. Блок неизменно читал на публичных выступлениях одно из своих любимых стихотворений "Унижение". Это стихотворение часто трактуют как «обличение» продажной любви, цитируя строки:

Разве дом этот — дом в самом деле?
Разве так суждено меж людьми?

Да, социальная нота здесь звучит, вполне искренняя. Но мысль в стихотворении развивается не прямолинейно, а музыкально, и следующий вопрос уже не так риторичен:
Только губы с запекшейся кровью
На иконе твоей золотой
(Разве это мы звали любовью?)
Преломились безумной чертой…

Порок здесь образует сплав с мукой, со страданием. И в какой-то степени возможен ответ: да, и «это» тоже. Завершается же это стихотворение отнюдь не моралистически:

Ты смела! так еще будь бесстрашней!
Я — не муж, не жених твой, не друг!
Так вонзай же, мой ангел вчерашний,
В сердце — острый французский каблук!

Боль, стыд, окрыляющее упоение — всё это вместе, нераздельно. Любовь проходит испытание унижением и остается любовью. Таков один из парадоксов человеческой природы.

***
Вторая жена — Мария Тимофеевна, урождённая Беляева, родная сестра генерала И. Т. Беляева, также не смогла выдержать тяжёлого характера мужа и после четырёх лет замужества ушла от него вместе с маленькой дочкой Ангелиной (16 марта 1892 — 2 февраля 1918).

Основные труды А. Блока
Государственная власть в европейском обществе: Взгляд на полит. теорию Лоренца Штейна и на фр. полит. порядки / [Соч.] А. Блока. — Санкт-Петербург, 1880.
Политическая литература в России и о России: Вступ. в курс рус. гос. права / А. Л. Блок. — Варшава, 1884. (характеристика славянофилов и западников)
Об отношении научно-философских теорий к практической государственной деятельности : Речь, сост. э.-орд. проф. Ал. Блоком по случаю торжеств. акта в Варш. ун-те, 30 авг. 1888 г. — Варшава, 1888.
О финляндском вопросе: Крит. заметка / [Соч.] Ал. Блока. — Варшава, 1891.
В 1911 году Е. Спекторский опубликовал монографию о своем учителе А.Л. Блоке: «Александр Львович Блок, государствовед и философ». Документ был опубликован в 1911 году. Место издания — Варшава. Эта книга была у его сына, Александра, и он ее вручал со своей дарственной надписью друзьям.