Детский сад, да и только

Воспитательницы у нас были нормальные, не злые. Кричали, но матом не ругались, наказывали не сильно — шлепали или ставили в угол. Правда, во время сончаса в туалет не отпускали:

— А кто не будет спать, с того трусы снимем и по всем группам проведём, пусть ему стыдно будет! — объявляла Ольга Михална пока мы забирались в кровати. Никому не хотелось ходить голым по садику, поэтому мы терпели и в туалет не просились. А кто не мог дотерпеть до подъема, после сончаса стирал трусы под упреки воспитательницы.

— Скоро в школу пойдёшь, в первый класс, а всё в постель прудишь! В армии над таким зассанцем все смеяться будут!

«Зассанец» переступал босыми ногами на кафельном полу, тер обмылком трусы и старался плакать тише, чтобы не было хуже. Мокрые трусы потом запихивали в пакет и прятали в шкафчик провинившегося. 

И если кто-то не хотел есть, того кормили с ложки, пока не стошнит, или угрожали вылить еду в карман, чтобы домой унёс. Но всё это было настолько привычно, что уже почти не страшно.

Скорее всего, воспитательницы считали нас склеротиками, глухими или дураками, которые ничего не запомнят, не услышат или не поймут, поэтому, не стесняясь нашего присутствия, говорили на любые темы.

 За Генкой изредка приходил очень сильно выпивший отец и с порога раздевалки орал на сына матом, отвешивая подзатыльники и делая «саечки». Генка краснел, уворачивался и, пытаясь не заплакать, суетливо застегивал сандалии. Воспитательница искательно хихикала, толкала нянечку локтем и говорила:

— Ишь, оскорбился, да он радоваться должен, что за ним папа пришёл.

А когда Генка с папой вышли за дверь, она сказала:

— С вахты опять приехал, говорят, машину купит, сына вот в ежовых рукавицах держит, жена у него по струнке ходит. Хороший мужик!

Хороший мужик однажды замёрз насмерть по пьянке, а Генку в 18 лет посадили за групповое изнасилование.

Красивой молодой маме Женьки-худого тоже кости мыли изо всех сил за то, что развелась и снова вышла замуж, а при этом сохраняет хорошие отношения с бывшим мужем и ребенку видеться с отцом запросто разрешает.

— Ласковая телушка из двух сразу сосёт! Тут одного мужика себе найти не можешь, а эта с двумя крутит, и ребенок все видит. Развелась — забудь, значит, и ребенка не давай!

Женька был восторге от того, что у него два папы. Он их называл Первый папа и Второй папа. А ещё у него было три бабушки и три дедушки. Потом Женька с мамой и Вторым папой переехали куда-то далеко на север, где никто не знал, что его мама — телушка и сосёт из двух.

Светка жила с бабушкой в бараке с общей кухней. Иногда у Светки были вши, и её брили наголо. Когда нас фотографировали, Светке клали бантик на лысую голову. Однажды бабушка умерла. Светка рассказывала:

— Я проснулась, а бабушка — нет. Я её потрогала, а она холодная и молчит. Меня соседка в садик отвела, конфету дала, сказала, что кто-нибудь вечером меня заберет.

Воспитатели, стоя над нами, переговаривались:

— Ребенок с мёртвой бабкой в одной кровати спал, тут не только вши будут, а и глисты! А мать по мужикам шляется, девке скоро в школу, в интернат её сдаст.

Сдала бы её мать интернат или нет — неизвестно, а только вечером за Светкой никто не пришёл. И ещё несколько недель она оставалась в круглосуточной группе.

А у Наташки однажды при всех порвались трусы и упали на пол.

— Нарожали пятерых, обноски носят, объедки едят, — громко сказала воспитательница нянечке и выдала Наташке черные семейники, предназначенные для физзарядки и спортивных событий. Края трусов выглядывали из-под подола платья черной каймой, Наташка стеснялась и после полдника до прихода старшей сестры просидела в шкафчике в раздевалке.

Поскольку садик был для детей работников швейной фабрики, где мой папа работал директором, часто обсуждали, сколько он берёт взяток, и почему тогда у мамы пятую зиму одни и те же пальто и шапка, а мы с братом одеты «хуже сирот» — в продукцию папиной фабрики, а не в красивые тряпки из «соцлагеря».

Когда Вовкиного дедушку зверски убили собутыльники, воспитательницы смаковали подробности прямо на веранде, куда загнали две группы на время дождя:

— Шнуром связали, молотком по пальцам били, утюгом раскалённым гладили, и глаза под конец выкололи, а денег на бутылку все равно не нашли. И толку-то что у него зять в милиции работает. Соседи говорят, что ничего не слышали, привыкли просто, что дед по выходным пьёт и орёт. Хорошо хоть бабка на дачу уехала, а то и её бы убили.

Вовка слушал это и всё быстрее и быстрее чертил палочкой крестики на деревянном полу. Потом вдруг громко заплакал.

— По дедушке скучаешь? — спросила воспитательница из другой группы.
— Да чё он там понимает, — недовольно сказала Ольга Михална. И прикрикнула на Вовку: — Иди вон в углу постой, рёва-корова, раз нормально себя вести не можешь!